Той ночью огромный медведь покинул свою берлогу, одну из многих, и радовался своей силе во всей ее полноте – раны его давно зажили. Нюх был, как всегда, настороже и докладывал: вот овца, вот олень, вот куропатка, а вот и люди, а здесь еще больше овец, несколько коров и несколько телят; а вот бык, бойцовый бык, – и туда-то, в сторону быка, и направился Монарх, охваченный грубой, тяжеловесной медвежьей радостью при мысли о грядущей битве; но пока он грузно рысил по холмам, до него донесся новый аромат – мягкий, приглушенный, совсем не похожий на мясной запах коров: даже странно, что медведь сумел уловить его, ведь он был как тихий перезвон бубенчика среди громовых раскатов, однако Монарх тут же свернул на этот аромат. О, какие это были мощные чары! Медведю они сулили близкое подобие экстаза, и он спустился по склону и пошел через сосновый бор, все быстрее и быстрее, подчиняясь их колдовской власти. И вот он уже обнаружил вместилище аромата – длинную низкую пещеру. Он много раз видел такие, не раз оказывался в них в плену, но уже научился их обманывать. Он грабил эти сокровищницы несколько месяцев, и их аромат вел его, словно громкий голос. Монарх вошел в пещеру – все в ней было пропитано запахом счастья. Ароматная масса оказалась на месте – и Монарх, позабыв от восторга всякую осторожность, лизал и лизал ее, потом схватил торбу и сдернул наземь, чтобы добыть еще, и тут с негромким стуком упала дверь. Монарх насторожился, но все было спокойно, опасностями не пахло. А такие двери ему уже не раз доводилось высаживать. Язык жаждал еще меда, и медведь лизал и лизал – поначалу жадно, потом спокойно, потом медленно, потом сонно – и наконец остановился. Глаза у него слипались, он медленно улегся и уснул тяжелым сном.

Те двое – охотники – были спокойны, но бледны, когда пришли на рассвете. Вот огромные следы лапы с круглым шрамом, ведущие в западню, вот опущенная дверь – а за ней они смутно различали меховую гору, забившую западню до отказа и погруженную в глубочайший сон.

У людей наготове были крепкие веревки, прочные цепи и оковы, а также хлороформ на случай, если медведь придет в себя слишком рано. Они залезли внутрь сквозь дыры в крыше и с бесконечным трудом сковали его и связали – передние лапы приковали к шее, а шею, грудь и задние ноги – к балке. Затем они подняли дверь и выволокли его, сами, без лошадей – ни одна лошадь не согласилась бы подойти близко, – на блоке, прикрепленном к дереву; а потом стали ждать, когда он придет в себя, поскольку боялись, как бы сон не обернулся смертью.

Скованный, скованный дважды, одурманенный, с пеной у рта, обессиленный – какими словами описать состояние поверженного Монарха? Его погрузили на сани, и шесть лошадей на длинной цепи мало-помалу выволокли их на равнину, к железной дороге. Кормили медведя ровно столько, чтобы он не умер с голоду. Огромный паровой кран поднял пленника с балкой и цепями на платформу, его беспомощное тело накрыли брезентом, паровоз запыхтел, дернул – и царя-гризли навсегда увезли с его древних гор.

Так, в цепях, доставили его, Монарха по рождению, в огромный город. Посадили в клетку, такую прочную, что ее не погнул бы и лев, да что там, втрое прочнее, – и в какой-то момент могучий медведь попытался сбросить оковы, и одна веревка ослабла. Тут же раздался крик: «Вырывается!», целая армия зрителей и смотрителей бросилась кто куда; лишь маленький человек со спокойными глазами и большой человек с холмов были непоколебимы, и Монарх остался в плену.

В клетке ему дали свободу, и он закрутился на месте, заозирался, а потом обрушил всю силу на стальные прутья тройной прочности и корежил клетку, пока в ней не осталось ни одной прямой детали. Было ясно, что рано или поздно он вырвется. Тогда пленника перетащили в другую, которую не сломал бы даже слон, но она стояла прямо на земле, и не прошло и часа, как огромный зверь вырыл огромную яму и скрылся из виду, и заставить его показаться удалось, только когда в яму накачали воды. Тогда его перевели в новую клетку, сделанную специально для него: твердый каменный пол, толстые стальные прутья почти в два дюйма толщиной, которые высились на девять футов, а потом загибались внутрь еще на пять. Монарх покрутился на месте, встал на задние лапы, потянулся всем своим громоздким телом, дернул за мощные прутья, которые нельзя было сломать, и одним рывком выгнул и выкрутил их в гнездах так, чтобы пятифутовые пики смотрели не внутрь, а наружу, после чего принялся карабкаться. Сдержать его удалось только острыми шестами и горящими головнями в десятке безжалостных рук. Смотрители не спускали с него глаз днем и ночью, пока не была готова еще более прочная клетка, укрепленная камнем снизу и сталью сверху.

Но неукротимый зверь быстро обошел ее, подергал за каждый прут, изучил каждый уголок, поискал трещинки в каменном полу и в конце концов нашел место, где проходила шестидюймовая деревянная балка – единственная деревянная деталь во всей конструкции. Она была окована железом, но в этом железе на всю длину балки пролегал дюймовый зазор. Медведь мог достать до дерева одним когтем – и он лег на бок и скреб, скреб целый день напролет, пока не наскреб целую гору опилок, а балка не развалилась надвое, но поперечины остались, и когда Монарх налег на нее могучим плечом, она не сдвинулась ни на волосок. Это была его последняя надежда, и вот она пропала, и огромный медведь осел на пол клетки, уткнулся носом в лапы и заплакал – он всхлипывал протяжно, тяжко, и хотя это были, конечно, звериные рыдания, но они не хуже человеческих показывали, что дух его сломлен, что надежды его угасли и жизнь кончена. В назначенное время пришли смотрители и принесли корм, но медведь не шелохнулся. Они поставили корм в клетку, но утром обнаружили, что медведь не притронулся к нему. Зверь лежал на прежнем месте, его грузное тело застыло в первоначальной позе. Рыдания сменились редкими глухими стонами.

Прошло два дня. Нетронутый корм испортился на солнцепеке. Настал третий день, а Монарх так и лежал, прикрыв огромный нос еще более огромной лапой. Глаз его не было видно, только еле заметно вздымалась широкая грудь.

– Он умирает, – сказал смотритель. – И ночи не протянет.

– Надо позвать Келлиана, – сказал другой.

И Келлиан пришел – маленький и легкий. Перед ним лежал зверь, которого он сковал, и этот зверь страдал и умирал. Когда Монарха покинула последняя надежда, он выплакал всю свою жизнь, и охотника вдруг пронзила острая жалость, поскольку люди сильные и стойкие любят силу и стойкость в других. Он просунул руку между прутьями и погладил Монарха, но тот словно и не заметил. Тело его было холодно. Наконец он тихонько заскулил – все-таки он был жив, – и Келлиан проговорил:

– Пустите-ка меня к нему.

– Вы не в своем уме, – сказали смотрители и отказались открывать клетку.

Но Келлиан уговаривал их, пока они не поставили перед медведем дополнительную решетку. Тогда Келлиан вошел в клетку, защищенный второй решеткой. Положил руку на косматую голову, но Монарх лежал, как прежде. Охотник погладил жертву и заговорил с ней. Рука нащупала большие круглые уши – маленькие по сравнению с головой. Натолкнулась на что-то жесткое. Охотник поглядел – и вздрогнул. Что?! Неужели правда? Да, тот скотовод рассказывал правду – в обоих ушах были круглые дырочки, одна надорвана, и Келлиан понял, что снова встретил своего малютку Джека.

– Ой, Джеки, я не знал, что это ты. Знал бы я, что это ты, ни за что не поступил бы так с тобой! Джеки, старинный мой дружочек, неужели ты не узнаёшь меня?

Но Джек не пошевелился, и Келлиан быстро вскочил. Помчался в гостиницу, натянул там охотничий костюм, прокопченный, пахнувший сосновой смолой и дегтем, и вернулся в клетку с огромными пчелиными сотами.

– Джеки, Джеки! – закричал он. – Мед, мед!

И протянул медведю соблазнительные соты. Но Монарх лежал теперь, как мертвый.

– Джеки, Джеки! Неужели ты не узнаешь меня? – Келлиан бросил соты и положил руки на огромную морду.

Медведь забыл этот голос. И старинное приглашение «Мед, Джеки, мед» утратило свою силу, но запах меда, куртки, рук, которые он когда-то лизал, обладали скрытой властью над ним.

Наши умирающие собратья в какой-то момент забывают свою жизнь, но отчетливо помнят запахи детства: только они сохраняют реальность и, вернувшись, забирают всю власть. Почему же у медведей должно быть иначе? Запах вернулся и требовал его назад своей властью, и Джеки, Гризли-Монарх, чуть-чуть приподнял голову, совсем чуть-чуть, глаза его были почти закрыты, но большой коричневый нос два-три раза слабо дернулся – так Джеки когда-то показывал, что ему интересно. И теперь уже Келлиан разрыдался – так же как Медведь недавно.

– Я не знал, что это ты, Джеки, иначе я ни за что не поступил бы так с тобой. Ох, Джеки, прости меня!

Он вскочил и выбежал из клетки.

Смотрители были рядом. Смысл этой сцены они едва ли уловили, но один из них, по примеру Келлиана, пододвинул соты поближе и закричал:

– Мед, Джеки, мед!

Когда Монарха охватило отчаяние, он лег и решил умереть, но теперь в нем зародилась надежда, неясная, не из тех, что можно описать словами: тот, кто одолел его, оказался другом, и это давало новую надежду, а смотритель, подхватив забытый призыв «Мед, Джеки, мед!», подталкивал соты, пока те не коснулись носа медведя. Монарх ощутил аромат, мало-помалу осознал, что он означает, и надежда потребовала достойного ответа. Огромный язык лизнул соты, аппетит пробудился, и с этой новой Надеждой началась глава о медленном мрачном угасании.

Умелые смотрители были рядом и старались удовлетворить каждую прихоть Монарха. Ему предлагали различные деликатесы, были испробованы все средства, чтобы вернуть ему силу для жизни в заточении.

Он ел – и остался жить.

И живет до сих пор, но все меряет, меряет, меряет шагами клетку; возможно, вы видели, как он ищет глазами – нет, не кого-то в толпе, а что-то за толпой, и время от времени у него случаются приступы дурного настроения, но тяжеловесное достоинство неизменно возвращается к нему, и он все смотрит, ждет, вглядывается, питаемый великой Надеждой, неведомой Надеждой, посетившей его в тот день. Келлиан навещал его несколько раз, но Монарх так и не узнал его. Взгляд огромного медведя был всегда устремлен поверх его головы, далеко-далеко, то ли в сторону Таллака, то ли в сторону моря, откуда нам знать куда и почему, и он все ходит, ходит, ходит, будто легендарный странник, обреченный вечно быть в пути, бесконечном, бесцельном, печальном.

Следы от ран давно сгладились на его косматой шкуре, но дырочки от бирок остались, как и исполинская сила и величие, каким обладают только слоны. Глаза его тусклы, впрочем, они никогда и не были яркими, но они утратили прежнюю настороженность и почти всегда устремлены на Золотые Ворота, где река впадает в море.

Река, рожденная высоко на склоне Сьерры, река, которая осталась жить, текла мимо горных сосен, переливаясь через рукотворные преграды, набирала силу и глубину, выкатилась на равнину и наконец принесла свои воды в Залив Заливов – эта река теперь обречена остаток жизни провести в плену, в плену Золотых Ворот и в вечных поисках голубых далей Свободы: искать и яриться, яриться и искать – метаться вечно и тщетно.