Как модное поветрие подчас нарушает течение жизни человека, так и среди животных одного вида иногда ни с того ни с сего зарождаются повальные увлечения. В тот год все здоровые гризли в Сьерре вдруг ощутили непреодолимую тягу к говядине. Гризли издавна славились как существа, которые питаются кореньями, собирают ягоды и в целом безобидны, если их не трогать, но теперь они все как один повадились на пастбища и словно бы решили перейти на сугубо мясной рацион.

Нападениям подвергались все стада по очереди, будто всю округу поделили между собой на охотничьи угодья несколько медведей, отличавшиеся невероятными размерами, хитростью и разрушительной силой. Скотоводы назначили награды, щедрые награды, огромные награды и, наконец, колоссальные награды – но медведи не отступали. Убить удалось лишь очень немногих, и овцеводы, склонные к мрачным шуткам, стали называть стада не по клеймам скота, а по прозвищу гризли, облюбовавшего это стадо.

Об этих медведях новой породы рассказывали чудесные истории. Самого быстрого звали Вихреног, плейсервильский истребитель скота, который нападал из кустов за тридцать ярдов, но не знал промаха – бычки не успевали повернуться и убежать – и даже ловил пони на равнине, если они не отличались проворством. Самым хитрым был Колтун, гризли с реки Мокелумн, который предпочитал породистый скот – из пятидесяти голов выбирал барана-мериноса или корову герефордской породы с белой мордой, – задирал по быку или корове каждую ночь, но никогда не возвращался к добыче, не попадался в ловушки и не соблазнялся отравой.

А медведя по прозвищу Затычка с Перистой реки не видел почти никто. Он был окутан завесой ужасной тайны. Перемещался и охотился только по ночам. Его любимым лакомством были свиньи, но убивал он и людей – и много.

Но больше всего разговоров было о гризли Педро. Как-то ночью Хасаямпа – так прозвали овцевода – пришел в хижину Келлиана.

– Говорю тебе, он еще здесь. Тысячу овец у меня зарезал. Ты мне говорил, убьешь его, а не убил. Здоровенный – выше вон того дерева. Ест только овец, зато сколько. Говорю тебе, это дьявол Гринго, медведь-дьявол. У меня три коровы – две жирные, одна худая. Жирных он задрал, а худая сбежала. Он катается в пыли, поднимает много пыли. Корова подходит посмотреть, что за пыль, он хватает ее и убивает. У моего папаши пчелы. Этот дьявол-медведь гложет сосновую кору, я это знаю по сломанному зубу. Перемазывает себе всю морду и нос сосновой смолой, чтобы пчелы не жалили, потом подъедает всех пчел. Вот дьявол же, с какой стороны ни взгляни. Находит гнилую толокнянку и наедается, пока не опьянеет, а потом буйствует и режет овец забавы ради. Схватил большого быка за нос и таскал его, как крысу, забавы ради. Да ладно только коров и овец, вот и Фако убил тоже просто забавы ради. Дьявол. Ты мне обещал убить его, а не убил.

Такой была вкратце взволнованная речь Педро.

А был и еще один – большой медведь, который владел пастбищами от Станисласа до Мерседа, и его прозвали Горным Монархом. Считалось, что нет на свете медведя крупнее, да что там, все были в этом уверены, а еще – что он сверхъестественно умен. Коров он резал, чтобы есть, а гонял овец и побеждал быков ради удовольствия. Говорили даже, что, если где-то появится особенно большой бык, это обязательно привлечет Монарха: он не упустит случая славно побороться с достойным противником. Но этого истребителя скота – овец, коров, свиней и лошадей – знали исключительно по следу. Никто никогда не видел его, и его ночные набеги, похоже, были продуманы с величайшим мастерством, чтобы избежать любых ловушек.

Скотоводы объединились и предложили немыслимую награду за каждого гризли, убитого в тех краях. Пришли охотники на медведей и поймали несколько бурых и коричневых, но скот продолжал гибнуть. Они поставили западни получше, из прочной стали и железных прутьев, и в конце концов медведь-убийца с Мокелумна все-таки попался, и да, следы в пыли рассказали, как он пришел и сделал роковой шаг, но и сталь ломается, и железо гнется. Следы огромного медведя поведали, как все было: некоторое время он бился и кусал жесткую черную змею, впившуюся ему в лапу, а потом нашел валун, разбил капкан о него и высвободил лапу. С тех пор он с каждым годом становился все хитрее, крупнее и опаснее.

Келлиан и Бонами спустились с гор, соблазненные предложенными наградами. Они осмотрели огромные следы и узнали, что скот никогда не режут в разных местах одновременно. И начали разведку и подготовку к охоте. В конце концов они разыскали хорошие отпечатки лап различных чудовищ в сухой почве, причем эти отпечатки были далеко друг от друга, и оказалось, что скот везде убивают одинаково: ломают шею и раздирают морду; и в довершение всего метки на деревьях, где медведи терлись спиной и точили зубы, неизменно указывали на сломанный клык – один и тот же на всех территориях, и Келлиан со спокойной уверенностью сказал скотоводам:

– Гринго Педро, старый Затычка, Плейсервильский Гризли и Горный Монарх – это все один и тот же медведь.

Маленький человечек с гор и большой человек с предгорий поставили перед собой задачу одолеть медведя, и решимость их была так велика, что от препятствий только крепла – как запруженная река.

Всякого рода ловушки против медведя были бесполезны. Стальные он ломал, бревенчатые не выдерживали массированного натиска этого слона в медвежьей шкуре, приманки его не искушали, а к недоеденной добыче он не возвращался никогда.

Однажды два неугомонных юных охотника выследили его до каменистой лощины. Лошади туда не пошли; мальчики спешились, и больше их никто не видел. У мексиканцев медведь вызывал суеверный ужас, они считали, что убить его невозможно, и он еще год провел в земле скотоводов, но теперь его все знали и боялись как Горного Монарха, который убивает по ночам на равнинах, а на день уходит в свою твердыню в предгорьях, куда верхом не добраться.

Бонами пришлось уехать по делам, но Келлиан все лето и даже зиму, поскольку гризли больше не ложился в берлогу, рыскал по окрестностям, однако каждый раз либо опаздывал на встречу с Монархом, либо опережал его. И уже сдался, не от отчаяния, а от недостатка средств, когда один богатей, журналист из города, объявил, что увеличит награду вдесятеро, если Келлиан не убьет Монарха, а доставит его живым.

Келлиан послал за старым напарником, и, когда пронесся слух, что вчера ночью на пастбище «Колокол с чертой» знакомым манером погибли три коровы, охотники помчались туда, не щадя ни себя, ни лошадей. Десятичасовой ночной перегон всегда изматывает лошадей, но люди обладали железной стойкостью, к тому же и минуты не прошло, как им вывели свежих коней. Вот погибшая скотина, а вот и огромные следы лап с круглым шрамом-затычкой – красноречивая подпись. Келлиан взял след медведя лучше всякой гончей. В пяти милях у подножия гор были непроходимые заросли чапареля. Огромные следы уходили туда, но наружу не выходили, поэтому Бонами остался на часах, а Келлиан поскакал обратно с новостями.

– Седлайте самых лучших коней! – приказал он.

Все схватили винтовки и надели патронташи – и тут Келлиан велел подождать.

– Послушайте, ребята, он от нас никуда не денется. До ночи он не попытается выйти из чапареля. Если мы его пристрелим, то получим награду скотоводов, а если захватим живым, а это нетрудно на открытой равнине, получим награду из газеты, в десять раз больше. Давайте оставим ружья, хватит нам и арканов.

– Ружье под рукой – это всегда полезно!

– Нет, знаю я вас – вы не упустите случая проучить его как следует, поэтому ружья не берем. Лассо даст прибыль в десять раз больше.

Трое из партии все-таки взяли с собой тяжелые револьверы. Семеро доблестных всадников на семи лучших конях выехали в тот день на встречу с Горным Монархом. Он не показывался из кустов, ведь было еще утро. Они бросали туда камни и кричали, чтобы выманить его, но все было напрасно, пока по равнинам не повеяло полуденным ветерком – это с гор опускался прохладный воздух. Тогда охотники подожгли траву в нескольких местах, и огонь и дым, стелясь ковром, достигли зарослей кустарника. Послышался треск громче пламени, кусты закачались, и оттуда выскочил медведь Монарх, Гринго, Гризли Джек. Тогда всадники окружили его, вооруженные не ружьями, а змеями из сыромятной кожи, чей свист в воздухе сулил медведю смертельные оковы. Люди были спокойны, но кони от страха фыркали и шарахались. Гризли помотал головой, посмотрел на всадников – вскользь, – даже не глянул на лошадей, не спеша развернулся и зарысил в гостеприимные холмы.

– Ну, давай, Билл! Мануэль! Дело за вами.

О благородные кони, о отважные люди! О великолепный старый гризли – так и вижу вас теперь! Хранители скота и истребитель скота сошлись лицом к лицу!

Трое всадников из тех, кого ни разу не выбивали из седла, мчались по равнине, припадая к земле, словно ястребы, их лассо кружились и пели, пели все тоньше и тоньше, и Монарх в большом недоумении, но еще даже не рассерженный, привстал на задние лапы и взглянул на людей и коней с этой огромной высоты. Если правду говорят, что победитель забирает силу жертвы, то эта исполинская грудь, эти лапы толщиной с бычью шею обладали мощью тысячи быков и баранов, которых он одолел в битве.

– Карамба! Ну и медведь! Педро не так уж и приврал.

Пиу! Пиу! Пиу! – полетели лассо. Шшух! Шлеп! – упали они – одно, два, три. Эти люди не промахивались. Три лошади отпрянули в стороны, три веревки натянулись, чтобы удержать за шею одного гигантского зверя. Но ловкие лапы взметнулись быстрее мысли. Веревки соскользнули, однако пришпоренные ковбойские лошади, готовые к встряске, удержались на ногах и понеслись прочь, волоча за собой длинные лассо.

– Эй, Хэл, эй, Лэн! Перехватите его!

Гризли не нравился этот неравный бой, и он побежал к горам. Но проворный мексиканец в серебряной портупее со свистом послал ему вслед свое кожаное лассо, а потом поднял лошадь на дыбы, и меткая петля обвила ногу медведя, а мощный рывок заставил Монарха остановиться. Он коротко и громко рыкнул от ярости и повернулся; огромные челюсти впились в веревку – петля скользнула чуть ли не до ушей – и перегрызли ее, как собака перегрызла бы сухую ветку, так что конь мексиканца только шарахнулся.

Теперь всадники кружили вокруг добычи и выжидали время. Не раз и не два лассо охватывало шею медведя, но он скидывал его, будто играючи. Но потом его снова поймали, теперь уже за лапу, и чуть не повалили весом двух мощных скакунов, и тут уж он вспылил. В нем пробудились старые воспоминания, точнее, старые привычки, восходящие к тем дням, когда он научился отбиваться от тявкающей своры, которая увертывалась от его ударов. Он был уже далеко от сожженных зарослей кустарника, но поблизости оказался один куст, и медведь встал к нему широкой спиной и стал поджидать врага. Охотники гнали оробевших лошадей все ближе и ближе, а Монарх только смотрел и ждал, как когда-то поджидал собак, пока лошади не сбились в кучу, едва не задевая друг друга боками, и вот тогда он обрушился на них, будто лавина. Что устоит под натиском гризли? Земля дрогнула, когда он прыгнул, и затряслась, когда он нанес удар. Три человека и три лошади – и все мешали друг другу. Поднялась густая пыль, и они только поняли, что он ударил – раз, другой, третий! Лошади упали и не поднялись.

– Санта-Мария! – раздался предсмертный крик, и оставшиеся в седле всадники кинулись прочь, чтобы выманить медведя. Погибли три лошади и один человек, еще один умирал – и лишь один уцелел.

– Крак, крак, крак! – загремели пистолеты, и медведь помчался, переваливаясь всей своей огромной тушей, в уютные холмы, а четверо всадников с Келлианом во главе следовали за ним по пятам. Вот они обогнали его, развернулись, встали к нему лицом. Пули нанесли ему несколько ран.

– Не стреляйте, не стреляйте, возьмем его измором! – крикнул Келлиан.

– Измором? Да ты посмотри на Карлоса и Мануэля! Долго ли ждать, когда и остальные полягут рядом с ними!

И пистолеты в руках разъяренных ковбоев палили, пока не разрядились, а Монарх только пускал пену изо рта от ярости.

– Спокойно! Держитесь! – закричал Келлиан.

Его лассо взметнулось в тот миг, когда истребитель коров поднял лапу, и захлестнуло ее.

Пиу, пиу! – засвистели еще два аркана и стянули шею медведя. Если лассо обвивает быка за мощную, как дубинка, ногу, он попался, но гризли только поднял ловкую, как человеческая рука, лапу, которая сужалась к концу, и высвободил ее одним рывком. Но два лассо на шее держали его крепко, и выкрутиться из них он не мог. Лошади, тянувшие лассо, душили его, люди кричали, надвигались, ждали нового случая, и тут Монарх, крепко упершись обеими передними лапами, напрягся, выгнул могучие плечи и, хотя ему было трудно дышать, откинулся назад и потянул за веревки, как Самсон пошатнул столбы дома Ваала[64], и поволок лошадей вместе со всадниками на себя, все сильнее и сильнее – в земле остались длинные борозды, а медведь все волок их и пятился все быстрее и быстрее. Глаза его остекленели, язык свесился.

– Держи его! Не отпускай! – кричали все, и два ковбоя с лассо сошлись вместе, чтобы лучше сопротивляться; тогда Монарх, огромный, ослепленный ненавистью, решил, что пора, и молнией бросился вперед.

Лошади отпрянули от него – но не совсем, второй не хватило всего-то дюйма. Страшная лапа со стальными крючьями скользнула по ее боку. Как невинно это звучит! Но что это означает, лучше не описывать.

Всадники в страхе отпустили лассо, и Монарх, рыча, отфыркиваясь и прихрамывая, поволок веревки за собой в горы, чтобы там спокойно перегрызть их, а остатки доблестного отряда, понуро переругиваясь, потянулись восвояси.

Никто не жалел резких слов. Все проклинали Келлиана.

– Все он виноват. Почему нам нельзя было взять ружья?

– Мы все на это согласились, – был ответ, на что посыпались новые оскорбления.

В конце концов Келлиан побагровел, терпение покинуло его, и он выхватил пистолет, который до этого прятал, и обидчик «получил свое».