Апрель заставил снега Сьерры стечь обратно в объятия Матери-Моря. Зеленые дятлы звонко горланили от счастья. Они-то думали, будто все дело в том, что в запасе в дубовом дупле осталось несколько желудей, но на самом деле в них просто бурлила жизнь. Этот крик был для них как музыка для дрозда, как колокола для нас – способ громким гвалтом оповестить весь свет, как они рады. Олени резвились, куропатки галдели, ручьи журчали – все было полно шумной радости.

Келлиан и Бонами возобновили поиски гризли.

– Пора ему просыпаться, а в низинах еще полно снега – легко будет выследить.

Они хорошо подготовились к долгой охоте. Мед для приманок, мощные стальные капканы с крокодильими зубами, ружья – все это входило в снаряжение. Прошлогодние западни, которые состарились и стали только лучше, охотники починили, повесили новую приманку, и в них попало несколько барибалов. Но Гринго, даже если и был рядом, научился их обходить.

Он бродил поблизости, и вскоре охотники узнали об этом. Зимняя спячка завершилась. Они обнаружили в снегу след с затычкой, а рядом – или чуть впереди – нашелся другой след, оставленный медведем поменьше.

– Гляди. – Келлиан показал на маленькие следы. – Он нашел пару, у Гринго медовый месяц.

И он прошел по следу немного дальше, не рассчитывая найти медведей, а просто изучая их перемещения. Так он ходил несколько раз и на много миль, и следы о многом рассказали ему. Вот рядом с первыми двумя появились следы третьего медведя. Вот знаки битвы – и черным по белому написано, что соперника прогнали, а пара двинулась дальше. Один раз след повел охотника по каменистому склону туда, где большой медведь устроил романтический ужин – там лежал полуобглоданный труп молодого бычка, а красноречивая земля многое рассказала о борьбе, предшествовавшей пиру. Медведь, словно похваляясь своей силой, схватил быка за нос и некоторое время вел его – так говорила вытоптанная на несколько десятков шагов почва, – а бычок вырывался и мычал, что, безусловно, было сладкой музыкой для дамских ушек, пока Гринго не решил, что пора уложить его ударами стальных лап.

Один раз охотники увидели влюбленных – на миг им предстал огромный гризли, да такой, что они чуть не поверили россказням Тампико, а рядом – медведица поменьше, чей волнистый мех переливался на солнце каштановыми и серебряными искорками.

– Ах, какая красота, лучше и на свете нет!

И охотники проводили ее взглядом, когда она удалилась в чапарель. Это была совсем узкая полоска кустов, медведи должны были через минуту выйти с другой стороны, и охотники приготовились стрелять, но по какой-то непостижимой причине пара так и не появилась. Медведи остались в убежище и успели уйти далеко, прежде чем охотники поняли, что происходит; больше их не видели.

Зато их видел Фако Тампико. Навестив брата-овцевода, он охотился в предгорьях на востоке, рассчитывая добыть оленя, и тут его черные глазки приметили пару медведей, которые бродили в лесах, все еще очарованные друг другом. Медведи были далеко внизу. Ему ничего не угрожало, он выстрелил и смертельно ранил медведицу – перешиб ей хребет. Она закричала от боли и упала – и пыталась встать, но тщетно. Гринго заметался, высматривая врага, и Фако выстрелил снова. Грохот выстрела и дым подсказали Гринго, где затаился человек. Он в ярости взобрался на скалу, но Фако залез на дерево, и Гринго вернулся к подруге. Фако выстрелил снова, и Гринго предпринял еще одну попытку добраться до него, но не смог отыскать и побежал обратно к своей каштаново-серебристой невесте.

Неизвестно, как так вышло, нарочно или случайно, но, когда Фако выстрелил в третий раз, Гринго Джек попал на линию огня, и пуля угодила в него. Это была последняя пуля Фако; гризли снова ринулся на скалу, но не нашел следов врага. Фако ушел – перешел через места, где медведю не пройти, и вскоре был уже в миле оттуда. Большой медведь захромал к подруге, но она больше не отвечала на его прикосновения. Некоторое время он пробыл рядом с ней, но никто не пришел. Серебристая шкура не досталась никому, а когда труп утратил всякое сходство с возлюбленной Гринго, медведь покинул те места.

Мир был полон охотников, ловушек и ружей. Медведь двинулся на нижние склоны, где паслись овцы и где он когда-то совершал набеги на стада Педро. Гризли хромал, поскольку его снова подстрелили. Уловил запах врага, убившего его каштаново-серебристую подругу, и пошел было по следу, но он оборвался там, где началась конная тропа. Однако медведь снова почуял недруга ночью – запах мешался с запахом овец, который когда-то был так хорошо знаком Джеку. Теперь он решил пойти по следу, донимаемый яростью и болью. Запах привел его к убогой хижине поселенцев, дому родителей Тампико, и при приближении огромного медведя из задней двери выскочили два человека.

– Муж мой, молись! – вопила женщина. – Молись всем святым, пусть спасут нас!

– Где мой пистолет? – закричал ее муж.

– Уповай на святых! – пролепетала перепуганная женщина.

– Если бы у меня была пушка или если бы это была кошка – уповал бы, но с моей хилой перечницей против этой махины лучше уповать на дерево! – И старик Тампико взобрался на сосну.

Гризли заглянул в хижину, потом двинулся в свинарник, задрал там самую крупную свинью – это был для него новый сорт мяса – и утащил ее себе на ужин.

В свинарник он наведывался еще не единожды. Питался свининой, пока рана не зажила. Один раз на него устроили засаду – установили ружье, которое выстрелило, когда он открыл дверь и тем самым дернул пружинку, – но оно было нацелено слишком высоко. Овцеводы рассудили, что шесть футов для такого медведя будет в самый раз; пуля пролетела у него над головой, и он остался цел – надежное доказательство, что он дьявол. Гризли усвоил, что любой человеческий запах – это запах опасности. Поэтому он покинул долину, где стояла хижина, и двинулся вниз, к равнинам. Как-то ночью он проходил мимо дома и обнаружил какую-то полую штуковину, из которой восхитительно пахло. Это был десятигаллоновый бочонок, в котором держали сахар, и немного сахара пристало ко дну; медведь сунул туда свою большую голову и застрял, а край бочонка был утыкан гвоздями. Гризли заметался, бешено цепляясь за бочонок когтями и завывая, пока выстрел из верхнего окна не заставил его дернуть головой с такой силой, что бочонок разлетелся на куски, и он снова прозрел.

Так у него мало-помалу зародилось убеждение, что приближаться к берлоге человека нельзя, иначе жди беды. С тех пор он искал добычу в лесу или на равнине. Однажды он уловил запах того самого человека, который привел его в ярость в тот день, когда он потерял свою красавицу-подругу. Гризли взял след и, двигаясь невероятно тихо для такой туши, прочесал чапарель и толокнянку, миновал несколько островков камыша и наконец очутился на равнине. Запах, который вел его, стал свежее. Вдали показались белые пятнышки – они куда-то двигались. Медведю эти пятнышки ничего не говорили, поскольку он никогда не чуял диких гусей да и видел их считаные разы, а след, по которому он шел, тянулся дальше. Гризли промчался по нему – и вот уже камыш впереди тихо зашелестел, и запах следа превратился в запах тела. Тяжелый треск, один удар – и гусиная охота закончилась, не начавшись, а овцы Фако перешли по наследству к брату.