Джек был смешным, а Джилл – нелюдимой. Джека ласкали и давали ему свободу, поэтому он становился все смешнее, а Джилл били и держали на цепи, поэтому она становилась все нелюдимее. У нее сложилась дурная репутация, и теперь ее постоянно за это наказывали: так часто бывает.

Однажды, пока Лэна не было дома, Джилл сорвалась с цепи и присоединилась к брату. Они вломились в сарайчик, где Лэн держал провизию, и учинили там разгром. Набили животы лучшими деликатесами, а обычные припасы вроде муки, масла и соды, которые приходилось возить на лошади за пятьдесят миль, пригодились лишь для того, чтобы рассыпать их по земле и всласть поваляться. Джек как раз вспорол последний мешок муки, а Джилл с недоумением рассматривала ящик шахтерского динамита, и тут в сарайчике потемнело: на пороге стоял Келлиан, являя собой аллегорию изумления и гнева. Медвежата ничего не знали об аллегориях, но с гневом были отчасти знакомы. Брат с сестрой, похоже, понимали, что согрешили или, по крайней мере, что теперь им несдобровать, и Джилл съежилась, надулась и забилась в темный уголок, откуда непокорно глядела на охотника. Джек склонил голову набок, а потом, совершенно забыв, что напроказничал, восторженно заурчал и заковылял навстречу хозяину, заскулил, дернул носом и поднял липкие грязные передние лапы, чтобы его взяли на ручки и погладили, ведь он самый хороший медвежонок на свете.

Увы – как часто бывает, что не по хорошу мил, а по милу хорош! Нахмуренный лоб охотника мигом разгладился, когда нахальный негодник-медвежонок начал карабкаться по его штанине.

– Ах ты, чертенок, – пробурчал Лэн. – Шею бы тебе свернуть, пропади ты пропадом.

Однако же это так и осталось на словах. Он поднял на руки противного, липкого маленького проказника и приласкал его, как обычно, а все ужасы своего гнева обрушил на Джилл, простить которую было бы не труднее, чем Джека, и даже легче, ведь ее никто ничему не учил, и приковал бедняжку к шесту двойной цепью, чтобы у нее не было никакой возможности повторить свой проступок.

У Келлиана выдался неудачный день. Утром он упал с лошади и сломал винтовку. А теперь, вернувшись домой, обнаружил, что все его запасы попорчены, после чего его ждало новое испытание.

Вечером к нему заглянул незнакомец с маленьким обозом и остался переночевать. Джек был в самом что ни на есть шаловливом настроении и веселил обоих своими выходками – то ли щенячьими, то ли обезьяньими, – и утром, прощаясь, незнакомец заметил:

– А если я предложу двадцать пять долларов за обоих – что скажешь, дружище?

Лэн ответил не сразу – он подумал об испорченных запасах, пустом кошельке, сломанной винтовке, – а потом ответил:

– Только если пятьдесят.

– По рукам.

Сделка свершилась, деньги были выплачены, и не прошло и четверти часа, как незнакомец ушел, увозя в каждой седельной сумке по медвежонку.

Джилл была угрюма и молчалива, а Джек все скулил, да с таким укором, что у Лэна сердце кровью обливалось, но он одернул себя: «Лучше от них избавиться: если они опять разорят кладовую, это мне не по средствам». И вскоре сосны сомкнулись за незнакомцем, его тремя вьючными лошадьми и двумя медвежатами.

– А я даже рад, что его больше нет, – свирепо процедил Лэн, хотя прекрасно понимал, что уже раскаивается. И начал прибирать в хижине. Пошел в сарай и собрал остатки провизии. Оказалось, что ее не так уж и мало. Прошел мимо ящика, где обычно спал Джек. Как стало тихо! Поглядел на то место на косяке, где обычно скребся Джек, когда хотел домой, и вздрогнул при мысли, что больше никогда этого не услышит, и напомнил себе, что «рад, да еще как», щедро сдобрив эту фразу проклятиями. Битый час он слонялся туда-сюда и занимался… занимался чем угодно, лишь бы не сидеть сложа руки; а потом вдруг вскочил на пони и помчался как бешеный по следу обоза. Он гнал пони во всю мочь и через два часа перехватил обоз у переправы.

– Слушай, дружище, я передумал. Не хочу продавать медвежат, особенно Джеки. Я… ну, в общем, отменяю сделку. Вот твои деньжата.

– А меня все устраивает, – холодно отозвался незнакомец.

– Ну а меня нет, – с жаром повторил Лэн. – Хочу отменить.

– Если ты с этим пришел, мы только время зря тратим, – ответил тот.

– А это мы еще поглядим.

Лэн швырнул во всадника золотые монеты и двинулся к седельной сумке; сидевший в ней Джек при звуках знакомого голоса радостно завизжал.

– Руки вверх, – сказал незнакомец резко и твердо, как человек, которому уже приходилось это произносить, и Лэн, обернувшись, обнаружил, что в него нацелен морской кольт сорок пятого калибра.

– Так нельзя, – проговорил он. – Я не при оружии, но посуди сам: этот медвежонок – мой единственный друг, он всегда со мной, мы с ним живем душа в душу. Слов нет, как буду тосковать без него. Вот, смотри: забирай свои полсотни, отдавай мне Джека, а Джилл можешь оставить себе.

– Если у тебя есть пятьсот золотых, ладно, забирай его, а если нет, встань вот к тому дереву и не опускай руки и не дергайся, а то выстрелю. Пошел!

Правила хорошего тона в горах соблюдаются неукоснительно, и поскольку у Лэна не было при себе оружия, он был вынужден подчиниться неписаным законам. И под прицелом револьвера отошел к далекому дереву. Ему было больно слышать, как скулит маленький Джек, но он очень хорошо знал обычаи горцев и не стал поворачиваться, чтобы предложить еще что-нибудь, – и тогда незнакомец ушел.

Многие охотники тратят тысячи долларов на попытки поймать какого-нибудь дикого зверя и считают, что дело того стоит – поначалу. А потом готовы продать свою добычу сначала за полцены, затем – за четверть и, наконец, отдать даром. На первых порах смешные медвежата донельзя забавляли незнакомца, и он ценил их за это, но с каждым днем утомительной возни с ними становилось все больше, а радости от них все меньше, так что, когда неделю спустя на ранчо «Колокол с крестом» ему предложили выменять на них лошадь, он тут же согласился, и тяжкое путешествие в седельных сумках, где было и не пошевелиться, для медвежат закончилось.

Хозяин ранчо не отличался ни мягкостью, ни воспитанием, ни терпением. Джек при всем своем добродушии отчасти усвоил это, как только его достали из седельной сумки, но когда дело дошло до того, чтобы извлечь и посадить на цепь с ошейником злобную маленькую Джилл, последовала до того безобразная сцена, что ошейник не понадобился. Хозяин две недели носил руку на перевязи, а Джеки на цепи мерял шагами двор в одиночестве.