Следующие полтора года в биографии Джека не принесли ничего ни интересного, ни приятного. Его доля поверхности земного шара составляла двадцатифутовый круг во дворе с шестом в центре. Голубые горы, взморье, ближайший сосновый бор и даже хозяйский дом были словно звезды – неподвижные, далекие; не слишком зоркие медвежьи глаза могли уловить лишь намек на их великолепие. Даже люди и лошади находились за пределами его маленькой сферы и имели к нему не больше отношения, чем кометы к Земле. А веселые проказы, за которые Джека и начали ценить, были забыты, пока Джек рос в оковах.
Будку для него сделали из бадейки из-под масла, и поначалу это было просторное логово, но затем медвежонок быстро прошел разные стадии – бадейка из-под масла, ящик из-под гвоздей, бочонок для муки, бочка для нефти, – и вот уже его пришлось считать крепким средним медведем, хотя в огромную бочку-хогсхед[61], из которой сделали его последнюю берлогу, он пока помещался без труда.
Постоялый двор при ранчо выстроили там, где предгорья Сьерры с их зелеными дубравами переходили в золотые равнины Сакраменто. Природа щедро осыпала этот край чудесными дарами. Здесь было все – и луга, усеянные цветами, и плодоносные деревья, и тень, и солнце, и сухие пастбища, и быстрые реки, и задумчивые ручейки. Разнообразие в пейзаж вносили высокие раскидистые деревья, а дальше, на востоке, высокие вершины Сьерры нависали над роскошными хвойными лесами, словно синий мрамор, обтесанный рукой скульптора. За домом протекала величественная река, бравшая начало в горах, – ее сдерживала плотина со шлюзом, и вода в запруде цвела, но все равно это был величественный поток, чей источник-прародитель журчал по склону угрюмого старого Таллака.
Этот постоялый двор стоял в краю, полном красоты, жизни и ярких красок, но обитали в нем настоящие отбросы рода человеческого. Посмотришь на них, понаблюдаешь за их нравами и обычаями – и не скажешь, что такие видят «Всевышнего в природе». Ни в каких городских трущобах не сыщешь столь мерзкого сброда, и если бы Джек был способен отвлеченно мыслить, он ставил бы двуногих тем ниже, чем ближе их узнавал.
Жестокой была его участь, а ответом на жестокость стала ненависть. В запасе у него остался только один забавный трюк: он умел самостоятельно пить пиво. Пиво он обожал, и слонявшиеся у таверны бездельники частенько давали ему бутылку, чтобы полюбоваться, как ловко он откручивает проволоку и вытаскивает пробку. А как только пробка вылетала, Джек брал бутылку обеими лапами, переворачивал и осушал до последней капли.
Разнообразие в его монотонную жизнь вносила только собачья травля. Его мучители приводили своих собак, натасканных на медведя, «чтобы потренировать на медвежонке». Людям и собакам этот спорт, очевидно, приносил много удовольствия, пока Джек не понял, какой прием нужно им оказывать. Поначалу он яростно бросался на ближайшего мучителя, и натянутая цепь тут же дергала его обратно, после чего он был совершенно беззащитен перед нападением других собак. Но прошел месяц-другой, и Джек изменил метод. Теперь он научился сидеть, привалившись спиной к своей бочке-хогсхеду, спокойно наблюдать, как тявкают вокруг собаки, и всем своим видом демонстрировать безразличие, не шевелиться, как бы они ни наскакивали, пока они не сбивались в кучу. И тогда он бросался на них. Собаки в задних рядах с неизбежностью мешкали и не давали отпрыгнуть передним, поэтому Джек всегда доставал кого-нибудь из них, и в итоге игра утратила популярность.
Когда Джеку было около полутора лет и он достиг уже половины роста матерого медведя, произошел случай, не поддававшийся никаким объяснениям. Джек завоевал себе звание опасного зверя, поскольку одного человека искалечил ударом лапы, а другого, дурачка-пьянчужку, который вызвался с ним подраться, едва не убил. Случилось так, что один безобидный, но недалекий овцевод, который вечно слонялся возле постоялого двора, как-то вечером сильно напился и повздорил с компанией драчунов. Они решили, что, раз при нем нет оружия, можно забить его прикладами в свое удовольствие, вместо того чтобы изрешетить пулями, как требовал их кодекс чести. Фако Тампико добрался до двери и, шатаясь, вышел в темноту. Его преследователи были даже пьянее его, но не хотели упускать злую забаву и пустились в погоню, а Фако удрал от них за дом, во двор. Горцы принялись его искать, и при этом у них все же хватило разумения не соваться к гризли; не найдя Фако сразу, они взяли фонари и обшарили двор уже с ними, но убедились, что его там нет, и вполне удовлетворились мыслью, что он свалился в реку за сараем и, конечно, потонул. Обменявшись несколькими грубыми шутками, они вернулись в дом. Когда они проходили мимо логова гризли, его глаза вспыхнули огнем в свете фонарей. Наутро повар, приступив к работе, услышал во дворе странные звуки. Они доносились из бочки гризли: «Эй, ты, лежи спокойно», – сонно промямлил чей-то голос; потом кто-то глухо, недовольно зарычал.
Повар опасливо подошел поближе и заглянул в бочку. Тот же сонный голос пробурчал:
– Смотри, куда прешь, карамба![62]
В отверстии бочки показался человеческий локоть – он дергался и отбивался, – а в ответ снова донеслось раздраженное медвежье урчание.
Взошло солнце, и изумленные бездельники обнаружили, что пропавший овцевод лежит в логове гризли и преспокойно отсыпается после ночных похождений. Его попытались вытащить, но гризли ясно дал понять, что это можно сделать только через его труп. Он с мстительной яростью бросался на всякого, кто осмеливался подойти, а когда бездельники оставили попытки, улегся на страже у входа в берлогу. Наконец овцевод проспался, приподнялся на локтях и обнаружил, что очутился в плену у молодого гризли, после чего осторожно пролез за спиной стража и удрал, не сказав даже спасибо.
Приближалось Четвертое июля, и владелец таверны, устав от присутствия во дворе могучего пленника, объявил, что отметит День независимости великой битвой между «лучшим боевым быком и свирепым калифорнийским гризли». Слухи и сплетни разнесли эту весть по всей округе. На крыше конюшни устроили трибуны по пятьдесят центов за место. У загона поставили телегу, нагруженную сеном до половины, – там располагались лучшие места, откуда все было прекрасно видно, и их продавали по доллару. Старый загон починили, поставили, где нужно, новые шесты, и уже с утра туда поместили злобного старого быка и принялись дразнить его и мучить, пока он наконец не «взъярился», по выражению ковбоев, так что к нему стало опасно приближаться.
Тем временем Джека связали, «усмирили», затолкали в хогсхед и заколотили вход. Его ошейник был намертво приклепан к цепи, поэтому его сняли: «после того как бык поднимет его на рога, связать его будет пара пустяков, а может, и вообще не потребуется».
Хогсхед откатили к калитке загона – и приготовления закончились.
Со всех окрестностей прибыли ковбои, разряженные в пух и прах: калифорнийский ковбой – настоящий павлин среди ковбоев. Ковбои захватили с собой своих красоток, а фермеры и владельцы ранчо приехали за пятьдесят миль, чтобы порадовать себя зрелищем боя быка с медведем. Пришли и рудокопы с гор, и овцеводы-мексиканцы, и лавочники из Плейсервиля, и чужаки из Сакраменто, были представлены и город, и деревня, и горы, и равнины. Билеты на телегу с сеном разошлись так хорошо, что на продажу выставили места на вторую. Места на крыше распродали. Зловещий треск бревен привел к некоторому снижению цен, но пара крепких подпорок восстановила ситуацию на рынке, и вот уже все постояльцы были готовы и не могли дождаться, когда же начнется великая битва. Ковбои, знавшие повадки крупного скота, ставили на быка.
– Говорю тебе, никто на всем белом свете не выстоит против хорошего быка!
Но горцы стояли за медведя.
– Да что такое бык против гризли? А я тебе говорю, я видел, как гризли одной левой перебросил коня через Хетч-Хетчи! Бык! Да он до второго раунда не продержится!
Так они препирались и делали свои ставки, а дородные женщины кокетничали и жеманничали – «ах, как все это страшно, ой, смущаюсь на людях, боюсь, а вдруг будет кровавое зрелище», – но на самом деле их обуревало такое же жадное любопытство, что и мужчин.
Все было готово, и хозяин прокричал:
– Выпускайте их, ребята, зрители собрались, пора!
Фако Тампико умудрился привязать быку к хвосту пучок колючего чапареля, так что могучий зверь буквально довел себя до исступления самобичеванием.
Тем временем бочку-хогсхед с Джеком катали по земле, пока он не разъярился из-за такого отвратительного обращения, и Фако по команде начал отдирать дно. Бочку положили торцом к загону, дно сорвали, и Джеку ничего не оставалось, кроме как выбраться и растерзать быка в клочья. Но он не вылез. Шум, гомон, незнакомая толпа так оглушили его, что он решил остаться на месте, и сторонники быка разразились насмешливыми воплями. Их чемпион шагал по загону, раздувая бока, фыркая и то и дело приостанавливаясь, чтобы взрыть копытом сухую землю. Голову он держал очень высоко и неспешно приближался к бочке гризли, пока до нее не осталось футов десять, не больше, а затем, громко фыркнув, развернулся и побежал на противоположный конец загона. Теперь уже завопили сторонники медведя.
Но толпа жаждала битвы, и Фако, забыв, в каком он долгу перед Гризли Джеком, бросил в бочку через отверстие для затычки несколько петард, припасенных к Четвертому июля.
– Бах! – И Джек подпрыгнул. – Бзз-з-крак-кр-р-рак-бам-кр-к-к-к! – И Джек от неожиданности выскочил из своего логова на арену. Бык красовался посередине в царственной позе, но, едва завидев мчащегося на него медведя, дважды мощно фыркнул и под свист и улюлюканье забился в дальний угол загона.
Пожалуй, два главных отличительных свойства гризли – это скорость, с которой он составляет планы, и страсть, с которой он их воплощает. Бык не успел добежать до дальней стороны загона, когда Джек уже придумал, как разумнее всего поступить. Его свинячьи глазки мигом оглядели ограду и нашли самое низкое место – там, где посередине к ней была приколочена крестовина. В три секунды он очутился у перелаза, в две – перебрался через ограду и еще секунду спустя ворвался в толпу, которая бросилась врассыпную, и помчался в горы со всех ног – пружинистых и сильных. Визжали женщины, кричали мужчины, лаяли собаки, бешено метались лошади, которых нарочно привязали подальше от места битвы, чтобы поберечь их нервы, однако у гризли была фора в триста ярдов, даже в пятьсот, и пока собравшиеся на праздник возмущенные гуляки вскочили на коней и очертя голову кинулись в погоню, вытянувшись в колонну, гризли уже бросился в реку – в бурный поток, куда собаки соваться не осмеливались, – и добрался до чапареля и непроходимой каменистой полосы, окаймлявшей поросшие соснами горы. Через час постоялый двор на ранчо с его цепью, унижениями, жестокостями и человеческой черствостью остался в прошлом, отделенный от Джека грядой гор его юности и отрезанный рекой его детства – рекой, разросшейся из ручейка, который зародился на родине медведя среди сосен Таллака. То Четвертое июля стало великим праздником – Днем независимости Гризли Джека.