Далеко над пиками Сьерры возвышается мрачная гора Таллак. На десять тысяч футов над уровнем моря вздымает она свой пик, чтобы взглянуть на север, на просторную, чудную бирюзовую гладь, которую люди зовут озером Тахо, и на северо-запад, за море сосновых ветвей, на свою заснеженную сестру Шасту – дивная красота и яркие краски окружают гору со всех сторон: сосны, прямые, как мачты, и увешанные драгоценностями, реки, которые любой буддист объявил бы священными, горы, которым поклонялся бы каждый араб. Но острые серые глаза Лэна Келлиана высматривали не это. Детская любовь к жизни и свету как таковым у него угасла, что неудивительно для человека, которого приучили ни в грош их не ставить. За что ценить траву? Травы полно повсюду. За что ценить воздух, если он есть везде и его неизмеримо много? За что ценить жизнь, если сам охотник как живое существо отнимает жизнь у других, чтобы прожить самому? Все его чувства были обострены, но не потому, что его окружали радужные горы и озера, яркие, как самоцветы, а потому, что живые существа вот-вот должны были столкнуться в ежедневной схватке, в игре, где каждый ставил на кон свою жизнь. Все в нем говорило, что он охотник: и кожаная одежда, и обветренное лицо, и вся его жилистая, гибкая фигура, – и в ясных серых глазах светился охотничий дух.

Он мог не заметить раздвоенного гранитного утеса, но от его внимания не ускользнула бы легкая вмятинка в дерне. Даже циркуль не показал бы, что с одного конца она чуть расширялась, но глаз охотника это приметил, скользнул дальше – и высмотрел и нашел другой такой же след, а рядом поменьше, и охотник понял, что здесь прошла огромная медведица с двумя медвежатами и далеко уйти они не могли: притоптанная трава еще не распрямилась. Лэн направил по следу своего охотничьего пони. Пони принюхивался и нервно бил копытом, поскольку не хуже всадника знал, что поблизости семейство гризли. Они очутились на скальном карнизе, с которого можно было перебраться на открытую возвышенность. Отойдя от края на двадцать футов, Лэн соскользнул на землю, бросил поводья – пони прекрасно знал, что это ему приказ стоять на месте, – взвел затвор винтовки и вскарабкался по крутому склону на равнину. Там он двинулся дальше – еще осторожнее – и вскоре увидел старую медведицу-гризли с двумя медвежатами. Она лежала в полусотне ярдов от него – не лучшая мишень; Лэн наугад прицелился в плечо и выстрелил. Он не промахнулся, но пуля пронзила только мышцы и ничего важного не задела. Медведица вскочила и помчалась на дымок. Зверю нужно было покрыть пятьдесят ярдов, а человеку только пятнадцать, но все же Лэн еще не успел вскочить в седло, а медведица уже сбежала по склону, и сотню ярдов пони мчался, охваченный ужасом, а старая медведица едва не настигала его, норовила ударить лапой и каждый раз промахивалась едва на волосок. Но гризли не могут долго сохранять большую скорость. А пони как раз разогнался, и косматая мать отстала, прекратила погоню и вернулась к медвежатам.

Это была приметная старая медведица. На груди у нее была большая белая подпалина, щеки и плечи тоже были белыми, и эта белизна постепенно переходила в бурое, поэтому Лэн с тех пор мысленно называл ее Пеструшкой. В тот раз она едва не поймала его, и охотник, разумеется, считал, что теперь обязан с ней поквитаться.

Случай представился через неделю. Лэн двигался по краю Карманной долины – небольшой и глубокой, почти везде окаймленной голыми скалами, и увидел вдали старую медведицу Пеструшку с ее двумя маленькими бурыми медвежатами. Она переходила долину с одной стороны, где скалы были низкими, на другую, где нетрудно было взобраться. Когда она остановилась попить из прозрачного ручья, Лэн выстрелил. При первом выстреле Пеструшка повернулась к медвежатам и шлепнула сначала одного, потом другого, чтобы загнать на дерево. Второй выстрел попал в цель, и медведица в бешенстве бросилась вверх по откосу: как видно, она сообразила, что нечто подобное с ней уже было, и твердо решила уничтожить охотника. Рыча, взбежала она по склону, раненая, разъяренная, но получила смертельную пулю в мозг, скатилась на дно Карманной долины и замерла там. Охотник выждал для верности, потом прошел немного дальше по краю и выстрелил в труп старой медведицы еще раз, затем перезарядил винтовку и осторожно подобрался к дереву, на котором так и сидели медвежата. Они смотрели, как он приближается, с серьезностью диких зверей, а когда он полез на дерево, перебрались повыше. Там один жалобно заскулил, а другой грозно зарычал, и чем ближе подбирался охотник, тем громче они протестовали.

Охотник достал прочную веревку, по очереди заарканил медвежат и стащил их на землю. Один бросился на него, хотя размерами был не больше кошки и наверняка серьезно покусал бы Лэна, если бы тот не придержал его раздвоенной палкой.

Лэн привязал медвежат к прочной, но гибкой ветке, сходил к пони за торбой, потом сунул туда добычу и отвез к себе в лачугу. Дома он надел на детенышей ошейники и посадил их на цепь, привязав к шесту, по которому они тут же взобрались и сели наверху, скуля и рыча – каждый в соответствии со своим характером. Первые несколько дней приходилось следить, чтобы медвежата не удушили сами себя и не умерли с голоду, но со временем их удалось хитростью заставить попить молока, в большой спешке добытого у коровы с пастбища, которую пришлось поймать арканом для этой цели. Еще через неделю медвежата, похоже, смирились со своей участью и с тех пор просто извещали своего тюремщика, если хотели есть или пить.

Так текли поначалу два ручейка – они уже немного спустились по склону, но пока держались поближе друг к другу, хотя и стали глубже и шире: вместе спрыгивали с порогов, вместе грелись на солнышке, когда их задерживала какая-нибудь природная запруда, но потом переливались через нее и бежали дальше, образуя озерца и омуты, где таились существа покрупнее.