Когда Дарвин в 1859 году выпустил в свет свою эпохальную книгу «Происхождение видов», это вызвало настоящий фурор в мире науки и религии. Даже то, что он возглавил человечество на пути к свету, меркло по сравнению с тем ужасом, который он посеял, пошатнув устоявшиеся идеи и предрассудки.

Те, кому было удобно придерживаться устарелых взглядов, не стеснялись на все лады чернить нового пророка. Все попытки опровергнуть его представления при помощи надежных научных фактов были хуже чем тщетны: все они оказались словно бумеранги и были обращены против самих нападавших, что и привело к их полному разгрому.

Научный триумф Дарвина свершился. Люди религиозные вернулись к своим догмам, оскорбленные и недовольные, но совершенно побежденные, невзирая на жалкие попытки кричать: «Мы победили».

Но теперь нужно было иметь дело с сентименталистами. Как это ужасно – говорить, будто человек родня обезьянам! Причем даже кровная родня! Неописуемо! Отвратительно!

Ученым Дарвин дал научный ответ, а теперь, разговаривая с сентименталистами, дал ответ сентиментальный. Он рассказал им три истории, имевшие место в действительности, и каждая со своей моралью.

1

Когда Брюс, знаменитый исследователь Африки, шел через Абиссинию в самом конце восемнадцатого века, его сопровождал целый караван носильщиков, солдат, кули, охотников и прочая и прочая – и множество собак. Войдя в каменистую долину, они неожиданно повстречали стадо павианов, пасшееся на поляне. Несколько собак и охотников бросились в погоню. Павианы взобрались на скалы и вскоре сумели укрыться на высоком утесе – все, кроме одного, совсем еще маленького. Он решил, будто нашел короткий путь, и влез на ближайший выступ – а оказалось, что тот отстоит слишком далеко от остальных.

Миг – и детеныша окружила стая собак, которые прыгали на него, уверенные, что вот-вот разорвут его в клочки, поскольку он был всего в нескольких футах выше.

Попав в такую ужасную беду, маленький павиан поднял крик и стал звать на помощь – это входит в лексикон павианов. Компания его родных высоко на утесе металась и хором испускала громкий отрывистый лай – боевой клич на свой манер. Некоторое время они только кричали и свирепо смотрели на собак.

Потом их вожак, могучий старый воин, соскочил с утеса, галопом подбежал к стае собак и принялся их раскидывать направо и налево – рвал их, ломал и хлестал четырьмя мощными лапами и крепкими челюстями, пока они не стали отступать, а тогда он прыгнул в образовавшийся просвет, перемахнув через раненых, и взобрался на выступ, где укрывался детеныш.

Здесь он немного отдохнул, бережно усадил детеныша себе на шею, глубоко вздохнул и снова спрыгнул к воющим собакам. И бил их, и рвал – снова и снова. Сильные челюсти оставили на нем немало яростных укусов, но его отвага, его мощь, его великолепные зубы помогли ему пробиться. Свора – пятьдесят крепких псов – была разгромлена, а достославный старый герой добежал до утеса и благополучно добрался наверх – израненный, оглушенный, окровавленный, но несломленный – и принес туда детеныша целым и невредимым.

Такова была история номер один – подлинная история, благородная правда.

2

В Лондонском зоопарке, в самом большом обезьяннике, содержится множество особей самых разных видов, и среди прочих – маленький макак, крошечное создание из Африки, а также чакма[60], огромный свирепый павиан из тех же мест.

Как-то раз макак заболел, но смотритель преданно выхаживал его и спас ему жизнь. С тех пор обезьянка прониклась глубочайшей привязанностью к смотрителю. Чувство это было взаимным, они были преданными друзьями.

Раз в неделю смотрителю нужно было входить в клетку для генеральной уборки, а поскольку он внял предупреждениям тех, кто знал павиана, он всегда носил с собой короткие тяжелые вилы с острыми стальными зубьями.

Павиан прекрасно знал, зачем они нужны и на что способны. Он до смерти боялся этих вил, и едва смотритель входил, вооруженный вилами, как павиан старался вскарабкаться повыше и оттуда бормотал жуткие угрозы, исходившие из самой глубины его могучей груди, щелкал устрашающими клыками, словно дикий кабан, и глядел на смотрителя с невыразимой злобой.

На протяжении нескольких недель павиан ничего другого не предпринимал. Но вот однажды хранитель, забыв об осторожности, оставил вилы в углу большой клетки и, орудуя метлой, отходил от них все дальше, и вот уже ему стало до них не дотянуться. Павиан прекратил свои шумные угрозы и теперь смотрел на него с безмолвной ненавистью, явно вынашивая какой-то план.

Как только смотритель беспечно очутился под павианом, тот прыгнул на него. Он приземлился человеку на плечи, повалил его на землю, лицом вниз, и кошмарные челюсти вмиг сомкнулись на шее беззащитного человека. Помощи от людей ждать не приходилось.

Зато на выручку, словно молния, примчался малютка-макак. Он ужасно боялся огромного павиана, но сейчас опасность грозила его другу.

С воинственным кличем он прыгнул прямо в морду огромному зверю, со всей силы вонзил коготки в глаза чудовищу, вцепился зубами ему в нос, бесконечно терзал его везде, куда только мог дотянуться, и неумолчно верещал, зовя на помощь хоть кого-нибудь.

Чакма отпустил человека, чтобы сохранить глаза. Смотритель вскочил на ноги, схватил вилы и загнал четвероногого демона обратно на самый верх.

Но, увы, слишком поздно! Крошечный макак был смертельно ранен; он держал смотрителя за руку, заливался слезами, трясся всем своим щуплым тельцем, но жизнь уходила из него. Смотритель поцеловал своего маленького друга, как поцеловал бы ребенка в щеку, и отважная маленькая душа покинула тело.

Это была история номер два, и она совершенно точно истинна, поскольку я своими глазами видел на теле того человека шрамы от давно заживших ран, оставленных клыками павиана.

3

Когда лорд Байрон в самом начале девятнадцатого века отправился в кругосветное путешествие, он посетил Огненную Землю, южную оконечность Южной Америки, и там имел много случаев понаблюдать за убогими туземцами и их убогими нравами и обычаями.

Он видел, как могучий сильный мужчина, настоящий зверь, взобрался на утес и там набрал корзинку чаячьих яиц, вероятно, любимое блюдо своего племени. Он видел, как дикарь вручил корзинку мальчику, своему сыну, чтобы тот отнес ее на стоянку, где собралось остальное семейство.

На мокром камне ребенок оступился, яйца высыпались из корзинки и побились все до единого.

С поистине звериным ревом ярости могучий дикарь, увидев, что его пища пропала, набросился на сына, схватил его за ноги и размозжил ему голову о скалу, а потом отбросил в сторону изувеченный труп.

Прибежала робкая мать ребенка, подхватила трепещущее тельце, склонилась над ним нагой грудью, положив его себе на колени, и застонала, заплакала – а огромный дикарь зарычал от злобы и отправился искать еще яйца.

– Боже милостивый, – сказал Байрон, в ужасе глядя на все это издалека. – И это человек?!

– Ну что ж, – заключил Дарвин, рассказав эти три абсолютно подлинные истории. – Вы, чувствительные создания, которые ахают от ужаса, когда я говорю вам, что вы с обезьянами родственники, – с кем из этих троих вы претендовали бы на родство с особой гордостью? С героическим старым павианом, который оставил безопасное убежище и, рискуя собственной жизнью в борьбе с противником, сокрушительно превосходившим его числом, пришел на помощь детенышу, вероятно даже не своему, а просто из его стаи, детенышу, оказавшемуся в отчаянной опасности и кричавшему от страха за свою жизнь? Или с отважным маленьким макаком, который любовь к другу поставил выше страха за себя и спас смотрителя ценой собственной смерти? Или же вы предпочтете назваться родичами этому дикарю со звериной душой, который убил собственного сына за несколько чаячьих яиц?

Я знаю, каким был бы мой выбор, и не сомневаюсь, что его сделают все те, кто принял мои рассказы к сведению и выслушал их непредвзято.