У рассказа «Любовь пантеры» своя неповторимая история. Лет пятьдесят назад я прочитал об удивительных приключениях в пустыне, о дружеском союзе между заблудившимся солдатом и самкой леопарда. Это произвело на меня глубокое впечатление.

Недавно я попытался найти этот рассказ, но не мог вспомнить ни автора, ни названия. Поэтому я записал его по памяти и назвал «Любовь пантеры». А затем, завершив свою версию, я все же нашел первоначальную историю. Это «Страсть в пустыне» Оноре де Бальзака. Однако мой пересказ настолько мало напоминает бальзаковский сюжет, не считая основной мысли, что я все же решил опубликовать свой вариант, принеся подобающие извинения выдающемуся французу.

Это был старый, закаленный в боях французский солдат – тот, кто рассказал мне эту историю. Его лицо покрывали морщины и пятна от ветра и непогоды, его широкие плечи сутулились, одной руки недоставало, одна нога была короче другой. Но его глаза, это зеркало души, пылали отвагой и стойкостью, которые, должно быть, лет пятьдесят назад сделали из него идеального солдата. В его манере держаться сквозили простота и достоинство, а когда я посмотрел в его доброе, волевое лицо, то сразу понял, что он говорит мне правду.

Родом он был из Прованса и встал под знамена Наполеона в том злосчастном походе в верховья Нила. Было ему тогда двадцать два года, и, когда он это сказал, я тут же нарисовал себе истинного Адониса.

А потом я сыграл с ним ловкую шутку. Я заказал vin champagne. О, как играет оно на струнах жизни, как развязывает язык, как бряцает на арфе памяти.

Я не ошибся. И эту историю рассказываю такой, какой она дошла до меня.

Я был тогда молод и порывист. Страдал после тяжкого разочарования в любви. Потому я и пошел в армию, ведь колдовское имя Бонапарт завоевывало в то время восхищение всех сильных и храбрых людей. И вот мы отплыли в земли Сфинкса, и я был немало удручен, когда обнаружил, что завербовался под командование не самого Наполеона, а генерала Дезе, которому приказали разорить Верхнее Царство.

Однако арабы-магрибианцы, скакавшие все до единого на легконогих конях и чувствовавшие себя дома на песчаных просторах, были совсем не то же, что вялые домоседы-феллахи по берегам Нила. Они нападали на нас нежданно-негаданно, угоняли наших верблюдов и тем самым буквально добивали нас, когда мы были и без того слабы, а если мы шли на них в наступление, они уносились на своих пустынных жеребцах быстрее пустынного ветра, поднимая целую бурю песка и пыли, которые слепили нам глаза.

Однажды ночью, когда они напали, я стоял на посту. Остальных наших часовых перебили, а меня взяли в плен. Погрузили на вьючного мула и увезли. А после долгого двухдневного перехода, когда я уже решил, что мне не спастись, они остановились в оазисе у источника под пальмами; все до единого люди, все лошади падали с ног от усталости. Там они улеглись спать.

Часовых не выставили, на страже в ту ночь не было ни одного араба. Я был поглощен беспокойными мыслями о побеге, и это не давало задремать. Руки и ноги у меня были связаны веревками, и, увидев, какое глубокое оцепенение напало на наш отряд, я подобрался к ближайшему из своих спящих похитителей. Зубами вытащил ятаган и после бесконечных бесшумных мучений зажал его между колен. Им я перепилил веревки, связывавшие руки. Освободившись таким образом, я разрезал путы на ногах и выпрямился во весь рост.

При тусклом свете звезд я тихо и быстро прихватил себе ружье, ятаган и кинжал, вдоволь патронов, а еще мешок овса и сумку сушеных фиников.

Кони были привязаны рядом. Все были чистокровные, так что я взял первого попавшегося и, проворно и бесшумно вскочив в седло, направил коня прочь. Сначала я пустил его шагом, чтобы не поднимать шума, но едва мы очутились достаточно далеко от лагеря, как я пришпорил его, и мы пустились галопом – великолепным галопом, поскольку впереди маячила свобода.

Той ночью луны не было, а Полярную звезду скрывал туман. Мы, солдаты, слабоваты в астрономии, но я был уверен, что вон та яркая звезда – Утренняя, а по ней всегда находят восток. Поскольку я знал, что все подразделения моих товарищей сейчас далеко на востоке, я направлял скакуна именно в ту сторону и без устали пришпоривал его – и мчался, и мчался. Эта звезда стала для меня путеводной.

Наконец моя звезда склонилась к горизонту далеко впереди – и по какой-то удивительной причине, которую я не понял, полоса света разгорелась над горизонтом с противоположной стороны, далеко позади меня.

Увы мне с моей глупостью! Та звезда и правда была Венера, но на западном небе. Я часто задумывался: была ли то простая случайность или же тогда Венера в самом деле была моей путеводной звездой, истинной звездой моей души?

Я не щадил ни себя, ни коня. Он был слишком деликатного сложения для моего веса. Надорвался от усилий, галоп сошел на нет. Теперь мой скакун едва плелся шагом, спотыкаясь и подволакивая ноги, а когда звезды на небе поблекли и исчезли, бедняга рухнул и больше не поднялся.

Пока я сидел возле него в печали и отчаянии, разгорелся день. Солнце встало не с той стороны моего мира, и я был совершенно ошеломлен – это было больше, чем отчаяние. Ведь это означало, что я двигался не в сторону своих соплеменников, а все дальше и дальше в огромное безбрежное море песка.

Я оглядывал окрестности от горизонта до горизонта в тупом бессилии и заметил в утреннем свете далекую тонкую полоску деревьев, возможно пальм, но до них надо было еще идти и идти. Взяв все свое оружие и припасы, я отправился искать свой обетованный край – теперь уже пешком.

Хотя пройти мне предстояло всего несколько миль, я весь день тащился по унылым пескам, прежде чем добрался до манивших меня деревьев. Я пришел туда сразу после заката. Эта небольшая рощица, как оказалось, состояла из нескольких сотен прекрасных финиковых пальм, росших в беспорядке по краям низинки, в середине которой было углубление, а в нем сверкал родник.

Я собрал последние силы и добрался до родника – и напился, и какая же это была великолепная, живительная влага! А затем в каменистой выемке, которой ветер придал подобие колыбели, я уснул тем сном, какой дарует крайняя усталость.

Разбудило меня солнце; оно стояло еще не очень высоко, однако лучи его жгли вовсю, а вышло так, что моя каменная постель не была ничем укрыта от него и поблизости тоже было негде спрятаться.

Я стоял на этой небольшой возвышенности, и передо мной открылся тот страшный мир, который меня окружал, – во всех его удручающих подробностях. Пустыня, ужасная и величественная, расстилалась во все стороны, словно огненное море или сверкающее стальное зеркало, где там и сям ослепительно блестели озера, а над ними плыла дымка, словно над костром, и вилась на неуемном ветру, который иногда грозит породить – и часто порождает – кошмарный самум. Поднимавшееся солнце заливало все вокруг этой огненной дымкой, пока медный небосвод и красно-коричневый песок не сливались и не сплавлялись – страшные, смертоносные.

Я громко закричал, чтобы успокоиться, но пустота неба и окрестных песков словно поглотила звук, и я не услышал никакого эха – только насмешливый стук своего печального сердца.

В полдень я пошел к источнику напиться, а когда приблизился, увидел небольшую стайку пустынных антилоп. Они тоже пришли на водопой и разбежались при виде меня. Утолив жажду, я хорошенько осмотрелся и различил не только следы антилопы и многих других мелких пустынных созданий, но и отпечатки лап, принадлежавших, несомненно, какому-то крупному хищному зверю. Был то лев, гепард или леопард, я не понимал. Но я внял предостережению и принялся строить себе убежище на ночь, которое обеспечило бы какую-то защиту, поскольку костра, увы, я развести не мог, а при этом не знал, сколько мне придется здесь пробыть.

Я весь день трудился над хижиной: срубил ятаганом несколько пальм поменьше и притащил их вместе с большой грудой камней на выбранное место. До ночи мне удалось построить низкие стены, а также прочную крышу из пальмовых стволов, переплетенных широкими листьями. Затем, поужинав финиками с водой, я улегся в своем новом жилище, испытывая отрадную усталость, каковая всегда наступает у молодого мужчины, положившего все свои силы на благое дело.

В своем доме я устроил дверь, но окна делать не стал. В длину хижина была примерно в мой рост, а половину ширины занимала постель, которую я сделал из пальмовых листьев.

Посреди ночи меня разбудил незнакомый зловещий звук. Это был словно рык, но при этом он немного напоминал храп. Однако исторгали его легкие куда более емкие и мощные, чем у любого человека.

Я вспомнил следы, которые видел у ручья, и у меня волосы встали дыбом от ужаса. Кем бы ни было это создание, теперь оно лежало у входа в мою хижину. Я приподнялся на локте и постепенно различил в темноте большой темный силуэт, а ближе к одному его концу – два тусклых желто-зеленых огонька. Поначалу я решил, что это какие-то дикие иллюзии, порожденные мозгом, но потом помотал головой и замер неподвижно. Огоньки приподнялись, но оставались на прежнем расстоянии. Храп немного утих, точнее, сменился глухим рокотом, и в этот миг на меня, словно туман, накатила волна терпкого, всепроникающего животного запаха, заполнившего мою хижину. Теперь я окончательно понял, что меня запер в моем собственном жилище какой-то огромный хищный зверь. Какой именно, я не знал. Но этот зверь поймал меня и наблюдал за мной, а рокот – это был злобный предостерегающий рык животного, знающего, что я в его власти.

У меня было и ружье, и два клинка, и я утешил себя мрачной мыслью: «Ну что ж, без боя я не сдамся». Будь там достаточно света, я бы и сам приблизил финал, но тьма была для меня непроницаемой, зато зверю едва ли мешала. Я знал, что, если просто раню его выстрелом, он разделается со мной в два счета. Поскольку я мог ждать, я ждал – и чувствовал в темноте, как бдительно вглядываются в меня эти сверкающие глаза, которые видят и ночью.

Наконец взошла луна и залила все вокруг своим тропическим сиянием. В ее свете, который становился все ярче, я отчетливо увидел продолговатый изящный силуэт пятнистой пантеры, блистательной в своей кошачьей красоте, но устрашающей своими размерами.

Я учился рукопашному бою с холодным оружием и медленно вытащил ятаган, поскольку он надежнее ружья. Но крыша была слишком низкая, чтобы замахнуться, и встать было негде, а для колющего удара ятаган не годится. Дотянуться до зверя я не мог, а если бы попытался наброситься на него, он был бы предупрежден, причем я дал бы ему большую фору. Нет, безусловно, мой план состоял в том, чтобы по возможности дождаться рассвета, а тогда уже полагаться на единственный выстрел из ружья.

Наконец взошло солнце, и я смог беспрепятственно изучить своего врага – это была необычайно крупная пантера с пятнами свежей крови на морде, лапах и белоснежном горле. «Ну что ж, – подумал я, – она недавно хорошо отобедала, так что не очень голодна. Это дает мне некоторую передышку».

Через некоторое время пантера встала, довольно лениво, повернула голову – довольно медленно, – приподняла длинный хвост, затем прислонилась к косяку моей двери и потерлась о него шеей, словно кошка о ножку стула.

Теперь у меня появилась возможность рассмотреть ее подробнее. Это была самка, хотя и крупная; шерсть на ее шее, груди и брюхе была белоснежная, испещренная красивыми чернильно-черными пятнами: они выглядели словно куски угля на лебяжьем пуху. Пятна опоясывали ее лапы, будто браслеты, которые слегка лоснились, словно самый черный бархат. Остальная шерсть была золотисто-коричневая, короткая и блестящая, украшенная повсюду бархатно-черными розетками. По обе стороны от пасти, точь-в-точь яркие серебряные струи, торчали усы, белые и упругие. А под широким лбом ослепительно сверкали самоцветы глубоко посаженных глаз – то аметисты, то топазы, но с неизменным отблеском переливчатого пламени.

Она была красива и не выказывала никаких признаков враждебности. Но вид у нее был до того грозный, что я понимал: стоит ее разозлить, и она превратится в настоящую дьяволицу.

«Что ж, – подумал я, – в живых останется кто-то один, или я, или ты. Каждый из нас ждет подходящего момента, чтобы напасть».

И я медленно развернул ружье так, чтобы дуло было нацелено ей в сердце. Я чувствовал, что она в моей власти, и все же не мог нажать на спуск. Она подошла еще ближе и потерлась о дверь плечом. Я собрал все силы, чтобы покончить с ней. Она обратила на меня свой огненный взгляд, желто-зеленые глаза мерцали на фоне золотисто-рыжей шерсти, – и тут меня, словно молния, пронзило старое воспоминание.

У меня была когда-то возлюбленная – то веселая фея, то беспощадная воительница; настоящая тигрица. Она была так же прекрасна, как и коварна, волосы у нее были огненно-рыжие, а глаза – зеленые, как топазы, что часто бывает у рыжих. Она была красива, она была очаровательна. Но еще она была безумно ревнива и жестока, более жестока, чем вампир. Не раз и не два угрожала она мне ножом. Я любил ее до умопомрачения, но она измучила меня, а потом выгнала с позором. Я завербовался в солдаты, а она – недели не прошло – покончила с собой. Да, таков был конец моей ослепительной, пламенной Миньоны. Она прислала мне прощальную записку: «До свидания, мы еще встретимся».

Она так долго была царицей моих грез, да и теперь не давала мне покоя во сне. И вот, когда я смотрел на эту прекрасную пантеру перед собой – с золотисто-рыжей шерстью и рыже-золотистыми глазами, – сердце у меня сжалось от тоски по старой любви – умершей любви, которая не умерла.

Пантера обратила на меня свои удивительные глаза-самоцветы – и в них не было никакой угрозы, в них было понимание, в них была любовь. Я ахнул – и у меня невольно вырвалось:

– Миньона!

Не стану выдумывать, будто она поняла это слово, но мой тон был добрым и располагающим. Она скользнула в хижину и, когда принялась тереться о мои колени спиной и шеей, совсем как кошка в знак привязанности, я положил ружье и стал гладить ее голову, шею, спину. Она содрогнулась от краткого электрического удара, и потерлась в ответ о мою ладонь, и замурлыкала – замурлыкала протяжно, тихо, замурлыкала так, как в кошачьем мире говорят о любви. «Я люблю тебя, я жду твоей любви».

С тех пор она оказывала мне всевозможные знаки внимания, повсюду следовала за мной, терлась о мои ноги, требовала моих ласк. Но у меня нет-нет да и возникало чувство, что все это не более чем прелюдия к смертельной атаке, игра в кошки-мышки и кошка прекрасно понимает, что мышка будет целиком и полностью в ее власти, когда настанет пора убить ее.

В тот же вечер неподалеку от источника села наземь большая хищная птица. Я подошел поближе со всей осторожностью, чтобы лучше рассмотреть ее, и тут моя пантера бросилась вперед и развернулась ко мне со свирепым рычанием – и на ее морде, в ее глазах, во всей ее позе безошибочно читалась ярость.

«Ого, – подумал я. – Моя госпожа ревнива». Я попятился и вернулся в нашу хижину, где она тут же снова принялась играть со мной, словно котенок.

Ночь прошла так же, как и предыдущая. Миньона лежала на страже напротив моей постели. Ночью она на какое-то время отлучалась, но к рассвету была на месте.

За эти дни я заподозрил, что она питается трупом моего павшего коня. Это подтверждали и направление, куда она уходила, и пятна на морде и белоснежной шерсти. Поначалу так могло быть, но оказалось, что у нее есть и другие источники пропитания.

На третье утро, когда я проснулся, ее не было, но вскоре она вернулась с отличной жирной антилопой, которую, как видно, убила сама. Она положила добычу к моим ногам, а потом замурлыкала и весело запрыгала. Я взялся свежевать тушу. Пантера пристально наблюдала за мной и, когда я разделал антилопу, принялась за еду, довольно громко рыча и облизывая еще теплое мясо.

Я не любитель сырого мяса, но в походе мы много раз вялили дичь, чтобы пополнить запасы, – резали мясо тонкими полосками и оставляли сушиться на солнце. После такой подготовки мясо хранится долго и вполне пригодно в пищу.

Я нарезал мясо, после чего мне пришло в голову, что и от шкуры будет польза. Можно сделать из нее мех для воды на тот случай, если я решу двинуться дальше. Я набил шкуру песком и перевязал отрезанной от нее лентой так, чтобы придать форму бутылки. Горлышком послужила шкура с ноги. Когда кожа высохла, я высыпал песок – теперь у меня была водонепроницаемая фляга.

Моя новая приятельница наблюдала за моей работой, не выражая никаких эмоций. Но потом я предпринял кое-что другое, и это возымело совсем иное действие. Мысль о побеге, о спасении не покидала меня, и, чтобы поспособствовать этому, я решил пожертвовать своей красной рубахой. С большим трудом взобрался на высокую пальму и на самой верхушке прикрепил рубаху в качестве сигнального флага. Моя прекрасная пантера смотрела на меня не мигая и тихо рычала, а стоило мне спуститься, как она проворно вскарабкалась на пальму и одним бешеным ударом сломала флагшток, отчего он грохнулся наземь, – после чего так же проворно спустилась обратно.

Мы начали понимать друг друга. С каждым днем наша дружба крепла. Я обнаружил, что всегда могу добиться ее деятельного расположения, если поглажу ей спину, голову, морду. Она любила прикосновение дружеской руки, и нескольких поглаживаний хватало, чтобы она начинала тереться о меня головой и громко мурлыкать или в экстазе кататься по земле у моих ног.

За несколько дней страх, что она собирается убить меня, развеялся. Через две недели мы стали близкими друзьями и не разлучались ни на день и ни на час. Она сама раздобывала себе мясо и воду и неизменно делилась со мной. Много фиников, сухое мясо и вода обеспечивали мне неплохое пропитание. Я все больше проникался мыслью, что за этими глазами-самоцветами прячется душа, душа женщины, и я все чаще звал свою пантеру Миньоной.

Иногда по утрам ее не было в нашей хижине, но стоило громко и протяжно позвать ее – «Миньона!» – как она неизменно прибегала обратно огромными скачками – радостными скачками. Да, мы были друзья, и становились все ближе и ближе друг другу. Мысль о том, чтобы убить ее или что она может убить меня, совершенно рассеялась. Мы были с ней честными и равными компаньонами в нашей пустынной жизни.

Однако моя надежда воссоединиться со своими соплеменниками никак не желала умирать. И я приготовился к походу – запасся сушеным мясом и финиками. В назначенную ночь я наполнил свой мех водой и повесил снаружи на стену хижины.

Миньона, как это было у нее в обычае, встала до рассвета и исчезла. Я знал, что ее не будет по меньшей мере час. Поэтому я повесил мех с водой на шею, на два ремня, которыми крест-накрест обмотал грудь, схватил оружие и провиант и отправился в путь со всей возможной скоростью, бесшумно двигаясь на восток, где через три-четыре дня надеялся найти свой народ.

Меня обуревали самые разные мысли, которые вскоре довели меня чуть ли не до помешательства: надежда на спасение, страх погони и мести, решимость биться за свободу, немалые угрызения совести и нежные воспоминания о ясноглазой царице пустыни, которая спасла меня и полюбила.

Взошло солнце, и я шагал вперед вслепую, без нужды изнуряя силы и поглядывая то вперед в поисках признаков надежды, то назад в поисках причин для страха. Я спускался по каменистому склону и в самом низу оступился и по длинной гранитной расщелине скатился в колючие заросли – оглушенный, весь в ссадинах и в крови – и, когда пришел в себя, обнаружил, что я повис на ремнях от меха с водой, которые застряли в развилке прочной акации. Я был совершенно беспомощен. Сколько я там пробыл, не знаю. Но через час после того, как очнулся, я услышал громкий сиплый рык – и вмиг ко мне примчалась моя пантера, перескакивая с камня на камень.

Ее морда была искажена яростью. Она встала надо мной, рыча и урча. Я жалобно позвал ее: «Миньона!» Миг – и она оказалась рядом со мной, в голосе и в глазах больше не сквозило злости. Она вскочила на колючий ствол и перегрызла зацепившиеся за него ремни от меха с водой. Тогда я упал, а она спрыгнула за мной и выволокла меня из каменной западни обратно на ровный песок.

Я от души напился воды. Она немного полакала, а потом в ярости разодрала мех на бесполезные ошметки.

Она дождалась, пока я достаточно оправился, чтобы погладить ее по голове в знак благодарности и в качестве просьбы о прощении. Теперь я уже не сомневался, в какую сторону мне идти, и поплелся назад в наш оазис, а моя дикая возлюбленная шла рядом со мной.

Обратно мы добирались целый день, зато нас ждали ужин и отдых.

Я полностью выздоровел только через три дня. Пантера была на страже у моей постели. Приносила мне пищу, когда охотилась. Но чтобы попить, мне нужно было ползти к ручью. Я больше не сомневался в глубокой привязанности моей пустынной возлюбленной. И не в последнюю очередь потому, что она бешено ревновала при любом намеке на разрыв нашей «любовной» связи. Я стыдился собственной неверности, и все же мое сердце страстно тянулось обратно к моим сородичам. Стремление воссоединиться с ними было непреодолимым.

Однажды утром Миньона отправилась поискать себе завтрак, а я придумал новый план. Я оторвал длинную ленту от подола красной рубахи. К каждому концу привязал по камню. Посередине я прикрепил рукав – но один конец оставил свободным и обмотал рукав вокруг ленты, сделав подобие свитка. Затем после нескольких попыток я забросил все это на верхушку тонкой пальмы у гребня холма. Лента с камнями, словно бола[59], обвилась вокруг ветви пальмы и повисла на ней. Ветер развернул мой свиток, и флаг из красного рукава затрепетал в вышине.

Когда моя пантера вернулась домой, она обнаружила меня в хижине. Но вскоре развевающийся красный флажок попался ей на глаза. Она с подозрением посмотрела на него, обошла дерево, понюхала ствол, убедилась, что я туда не забирался, и постепенно привыкла к сигнальному флагу. В последующие дни я несколько раз видел, как она рассматривает его с подозрением и интересом, но в конце концов она о нем забыла.

Прошло в общей сложности два месяца, а я все еще был в плену у моей пустынной царицы. Никогда в жизни не видел я более прекрасного создания, прекрасного и в гневе, и во сне, но особенно великолепного во время игры. Я научился любить Миньону – глубоко и искренне. И хотя по-прежнему мечтал о том дне, когда смогу сбежать, эти мечты всегда сопровождались болью, пониманием, что для меня, как и для нее, это будет страшная мука, настоящая пытка печалью, возможно даже смертельная.

Однажды Миньона устроила какую-то вылазку, а я отправился на холм, где стояло дерево с моим флажком. Далеко-далеко в песках я увидел низкое темное облако пыли. Оно стремительно росло, и наконец стало ясно, что это всадники. Но кто? Недруги-арабы или собратья из Франции? Я поспешил к себе в хижину захватить оружие и постарался спрятаться.

Отряд быстро приближался. Тут я понял, что всадники заметили мой красный флажок. Расстояние сокращалось, и я смутно различил французскую военную форму.

Всадники придержали коней, перешли на шаг, пристально рассмотрели флаг и изучили все лощины, где мог спрятаться противник.

В душе моей все пылало; я вышел к ним с приветственным криком. Но тут же вмиг очутился нос к носу с Миньоной. Она встала между мной и всадниками, кипя от ярости, клыки ее блестели, морда исказилась, а из груди вырвался громоподобный рык, от которого вся она содрогнулась. Я хотел обойти ее. Она поднялась на задние лапы, поставила передние мне на плечи, и я, глядя в ее горящие глаза, понял, что смотрю в глаза женщине, обезумевшей от ревности.

Она ударила меня лапой по лицу – жестоко ударила, так, что потекла кровь. Я приставил ружье к ее сердцу – и выстрелил.

Миньона испустила протяжный крик боли и опрокинулась навзничь. О, этот крик, этот женский крик! Я уронил ружье и упал на колени рядом с ней. Теперь она только стонала. Я громко воскликнул:

– Миньона, Миньона! Прости! Прости меня!

Она попыталась приподняться, но жизнь покидала ее. Тогда она потянулась ко мне белоснежным носом, лизнула мне лицо и руки и застонала. Я знал, что означает этот стон: «До свидания».

Теперь уже я обезумел от горя и только и мог, что выть: «Миньона, Миньона! Моя возлюбленная Миньона! До свидания, мы еще встретимся! Минь-о-на-а-а-а!»

Так и нашли нас солдаты – в объятиях друг друга.