Это история о Курто Великом, короле волков, который правил всей Центральной Францией, словно свирепый деспот-самодур, о волке, перед которым бежала в страхе тысяча человек, о волке, который три тяжких снежных года осаждал Париж, заставив жителей попрятаться по домам, о волке, который вынудил короля Карла трусливо запереться за каменными стенами своего замка, о волке, который каждый день сжирал по человеку, как пес обгладывает ежедневно полагающуюся ему кость.

1

В те дни Господь насылал на Францию суровые кары. Английские войска опустошали всю Нормандию, охваченные бессмысленной яростью разрушения; Бургундия, Бретань, Люксембург и Прованс стенали под гнетом собственных тиранов, враждовавших с французским престолом; безвластие, голод и болезни свирепствовали по всей стране; беспомощных крестьян истребляли, словно кроликов, а богатые пахотные земли лежали в запустении.

И вот в такое время разбойничьи шайки оголодавших волков, которых больше не сдерживали охотники со своим героизмом, силой и рыцарской доблестью, вышли из леса и принялись опустошать заброшенные поля, устраивать набеги на города и деревни – совсем как разбойники-люди с волчьими повадками. По всему нижнему течению Луары не осталось ни одной овцы – их перебили и сожрали. Оставшийся скот крестьяне обороняли, как могли, подручным оружием. Ночью стада прятали в хлевах или в загонах за высоким частоколом.

Но все равно стада таяли, а стаи голодных волков только росли и смелели. Вокруг каждой деревни вилась своя шайка волков, которая весь день шныряла вокруг, дожидаясь, когда кто-нибудь, человек или корова, отобьется от своих, а по ночам хищники беззастенчиво прочесывали улицы.

Париж, королевская резиденция на Сене, в те дни находился словно на острове, со всех сторон омываемый Сеной и окруженный каменными стенами. Париж был самым крупным рыночным городом во всей Франции, и маленькие стада скота сгоняли сюда каждый день. Охраняли их вооруженные люди, но голодные волки в те дни не особенно боялись людей. Топот и мычание стада коров были для них не более чем приглашением на пир.

Поскольку в Париж тогда доставляли больше скота, чем на все другие рынки, на подступах к городу собиралось особенно много волков, чтобы поживиться. Способствовали этому и другие обстоятельства. На северном берегу реки, к западу от дороги, которая подходила с севера к мосту, была каменистая лощина, непроходимый участок скал и пещер, укрытый за зарослями колючих кустарников, вьюнков и молодых деревьев. Высокого леса здесь не осталось – горожане давно вырубили его на дрова. Но густая молодая поросль в сочетании с лабиринтом пещер сделали из этой лощины настоящую волчью цитадель, куда собаки проникать не осмеливались, всадники не могли, а охотникам это было настолько не с руки, что место оказалось заброшено и получило печальную известность как Лонвриер, или Волчье убежище.

Все знали, что здесь многие волки устроили свои логова и каждый год рождались новые выводки волчат, чтобы сеять ужас на дорогах, которые вели в великий город. Немало поколений сменилось, прежде чем этот участок был расчищен, и единственной памятью о его свирепых обитателях в наши дни служит лишь название здешних мест – прежнее, просто сокращенное: Лувр.

Однако в страшные дни правления Карла Седьмого огромное волчье поселение было в самом расцвете и ежегодно выпускало в мир голодные стаи, чье право пожирать королевские стада было для них неоспоримым, как майорат.

От Сены на север до Монмартра, на много лиг к востоку и западу тянулись дикие заросли чахлых дубков и покрытые вьюнками болота. Среди них извивались три большие дороги, по которым окрестные жители приходили в город по делам, и, укрытые этими зарослями, вокруг шастали и промышляли волки.

2

Весной и в начале лета волки редко собираются в стаи: пара растит детенышей и в эти месяцы прячется в логове. Но когда в сентябре молодняк выходит изучать мир, а еще позднее становится все труднее находить пищу, – тогда и образуются стаи. В самые тяжкие времена, в непогоду, когда земля покрыта снегом, стаи разрастаются и рыщут по округе в поисках добычи, причиняя ужасные разрушения.

По закону естественного отбора во главе каждой стаи оказывается вожак, отличающийся от остальных размерами, силой и мудростью. Многих таких вожаков знали, причем знали слишком хорошо, и пастухи, и горожане, которые иногда встречались с голодными стаями, когда дела вынуждали их покинуть надежные стены и пуститься в путь через лес. То были Черный волк из Суассона, Рыжий волк, убивший сеньора д'Арлу, Серебряный Зверь, La Bete Argentee, прославившийся своим серебристо-серым окрасом, а также тем, что в одиночку победил и убил троих вооруженных людей, которые пытались отогнать его от породистого жеребенка.

Но самым страшным из всех этих волков-героев было огромное грозное чудовище, впоследствии прославившееся под своим историческим именем Курто.

Согласно монастырским хроникам, Курто родился на просторной пустоши, которая, как известно, простиралась на парижском берегу реки, на север и на запад от моста, который вел в город. Здесь, в Лонвриере, Курто, его подруга и его племя и обрели безопасное убежище.

Не приходится сомневаться, что родился Курто в 1424 году, поскольку впервые появился в расцвете сил и стати летом 1427 года. Его было легко заметить издалека благодаря огромному росту и царственной осанке – был он великаном среди волков. Говорят, ростом он мог потягаться с пони, а его свирепость и отвага в полной мере соответствовали размерам.

Тем летом его видели и узнавали много раз. Часто он промышлял один и обладал поразительным талантом замечать и обходить людей, вооруженных луком и стрелами. Этих он боялся, а пастухов с их вилами и секачами глубоко презирал. Он просто пробегал мимо таких беспомощных охранников и резал молодых бычков, сначала перегрызая им сухожилия, а затем горло. Если пастухи торопились увести уцелевший скот дальше, он отпускал их, а если они пытались биться с ним, он обращал на них свою дикую ярость и быстро пополнял свой список жертв среди людей еще одной или двумя. В тот год это случалось много раз, и вскоре пастухи поняли, что надо придерживаться простого правила: «Отдай ему одного быка, или он заберет тебя» – то есть плати разбойнику дань, чтобы он пощадил твою жизнь.

3

Примерно так все и шло до конца лета. В это время вокруг гигантского волка сплотилась небольшая стая – возможно, его же выводок.

У одного крестьянского семейства по фамилии Дюбуа была жирная овца, которую они намеревались продать в Париже. Поскольку до зимы было еще далеко, волки не собирались в большие стаи, более того, можно было очутиться в Париже уже к полудню, если выйти из дома спозаранку. Поэтому глава семьи решил, что они перевезут овцу в своей телеге, запряженной одной лошадью, и обойдутся без особой защиты, не считая секача, который Жан прихватил с собой, а также множества звенящих колокольчиков, бубенцов и птичьих пугал, которыми были обвешаны и лошадиная сбруя, и телега.

В те дни поездка в Париж была такой же заманчивой, как и сейчас, и жена потребовала, чтобы ее взяли с собой. Попросился с ними и Жан-младший, двенадцатилетний мальчик. Так что в тот погожий сентябрьский денек в 1427 году в Париж отправились все трое, то есть вся семья, а также пони и овца.

Путешествие получилось богатым на события, поскольку во главе волчьей стаи, которая встретилась семейству Дюбуа, был гигантский волк. Пони Луа убежал, овцу волки стащили с телеги и мгновенно сожрали, после чего пал и пони, которому они перегрызли сначала сухожилия, а потом тут же и горло. Жан Дюбуа, стоя на телеге, словно в крепости, доблестно сражался кривым секачом, но волков было много. Битва вышла краткой, а за ней последовал разнузданный пир: эти волки не обратили внимание на пони, зато принялись лакомиться мясом убитых людей.

Гибель крестьянской семьи сама по себе не могла привлечь ничьего внимания, однако оказалось, что важность этого происшествия в другом: в тот день гигантский волк и его растущий выводок отведали и оценили человечину, и она им несказанно понравилась. С тех пор все они до единого стали людоедами, до одержимости алкавшими человечьего мяса.

Огромный волк не просто сам стал людоедом: его влияние как вожака было настолько сильным, что этот обычай распространился, и через несколько месяцев все, к ужасу своему, узнали, что волки из Луврского леса оставляют стада нетронутыми, а питаться предпочитают плотью людей, которые эти стада охраняют.

Хроники того времени прямо-таки пропитаны алым – так много в них рассказов о том, как гибли люди, чтобы волки могли попировать. В основном такие истории щедро сдобрены ужасными эпитетами, однако один хронист выражается более определенно: в первый месяц той тяжкой зимы в небольшой лощине, которая пролегает между нынешним Монмартром и воротами Сен-Антуан, волки убили и сожрали четырнадцать человек, причем во всех этих случаях они пренебрегли соблазном отведать вместо этого говядины.

Во время многих таких нападений видели гигантского волка, и считалось, что это он подстрекает остальных. По-видимому, он был заговоренный, поскольку все попытки ранить его оказывались напрасными. Больше не оставалось никаких сомнений, что главное его логово располагается в Лувре. Там, близ ворот Парижа, он со своей шайкой разбойников в любое время мог нападать на путешественников и скот, которые входили в город и выходили из него, и дерзко взимать дань при свете дня, словно главарь шайки или капитан пиратского корабля, курсирующего у гавани большого торгового порта.

По большей части нападения совершались днем, так как на закате все городские ворота запирались, решетки полностью опускались, а наверху стояла стража до тех пор, пока солнце снова не взойдет. Обычно огромный волк сторонился стен и башен, поскольку там были люди с арбалетами и им нередко удавалось застрелить какого-нибудь волка. Даже сам король волков и то был ранен – ранен достаточно тяжело, чтобы это послужило ему предостережением.

4

Но вот пришел январь, месяц Снегов, а значит, и путешественников стало меньше, и стада оставались в хлевах, и дичь в лесу перевелась. Разбойничья шайка короля волков прирастала день ото дня, поскольку, хотя в дальних холмах пищи стало недостаточно, в городе-острове всегда можно было найти пропитание и там заманчиво пахло съестным. Осмелев от голода и своей многочисленности, кровожадная шайка подкрадывалась все ближе, подбиралась к самым воротам.

Провизия в Париже была на исходе, и, когда пронесся слух, что в город гонят большое стадо коров, окруженное конной охраной, жители очень оживились. Огромные ворота у моста распахнули настежь и впустили стадо со всей возможной поспешностью. Но волки столпились позади, воодушевленные тем, что их так много, и во главе с королем волков ворвались в город следом за коровами.

Началась паника, сумятица и давка. Все стремились укрыться за закрытыми дверями. Коровы, топоча, помчались по главным улицам, простые горожане бросились по домам, стража ринулась на свои башни. Волки ворвались в город в распахнутые ворота, следуя по пятам за стадом и за охраной. Погибло несколько человек, нескольких волков пронзили стрелами, десятка два отцов города кричали, отдавая распоряжения.

Король волков вошел в город впереди своей свиты. Когда послышался лязг цепей подъемной решетки, которую опускали на мост, люди кинулись закрывать тяжелые ворота под свист стрел, грохот молотков и топот коней.

– Закрывайте ворота! Ловите их! Скорее! Мы их поймали! – раздавались взволнованные возгласы.

Король волков не понимал всего этого, но, увидев, что огромные ворота вот-вот закроются, он почуял ловушку и, хотя был во главе своей шайки, повернул назад, проскочил между еще открытыми створками и помчался по мосту подальше от ворот. В двадцати шагах впереди еще опускалась мощная решетка. Вся шайка успела проскочить под ней. Но когда под подъемной решеткой проходил король волков, она вдруг обрушилась в мгновение ока, и ее острый край отсек ему хвост. Однако волк помчался дальше, даже не остановившись, совершенно невредимый, не считая того, что хвост его был отрезан от тела и остался в пределах городских стен. С той поры у короля волков появилась новая особая примета, помимо гигантского роста. У него не было хвоста, только обрубок, и с той поры он для всего мира стал Курто – «Куцехвостый», – король волков с берегов Сены.

5

Было самое начало зимы 1428 года, когда Курто и его шайка устроили свой знаменитый набег на Париж. Эта авантюра едва не стоила ему жизни, так что с тех пор он старался не приближаться к стенам, за которыми стояли лучники. Необычайная суровость той зимы привела к четырем следствиям. Весь оставшийся скот не выпускали на поля и надежно запирали в стойла, где коровам и овцам по крайней мере было тепло и не грозили волки. Все знатные люди на сто миль вокруг, если у них была возможность переехать, стеклись в Париж, чтобы укрыться за его стенами от разбойников – и людей, и волков. Скот на мясо каждый день проводили в городские ворота маленькими стадами под надежной охраной. И наконец, во всех лесах вокруг Сены стаи волков постоянно росли.

Снег ложился все глубже, пища становилась все скуднее, а волки – все голоднее и смелее. Одинокому путнику, да что там, даже небольшой компании путников нечего было и думать остаться в живых, если они входили в полосу леса вокруг Парижа, где кишели волки.

Всю ту зиму затравленные парижане и вечно голодные волки провели в состоянии войны. Нет никаких сомнений, что сотни слабых и раненых волков были убиты и сожраны своими более сильными собратьями. Но даже такие потери с лихвой возмещал естественный прирост, а из всех мест, где волки растили детенышей, ни одно не могло сравниться с Лувром – домом и прибежищем для детенышей великого короля волков Курто.

Много раз видели его и дозорные, и отряды конных путешественников, но он, похоже, был неуязвим для любого оружия, а имя его с ужасом передавали в этой части Франции из уст в уста. Когда какой-нибудь путник собирался из Парижа в дальние края, его было принято провожать напутствием: «Ну что ж, прощай, и пусть Господь хранит тебя, а Курто не тронет».

6

Лето 1428 года прошло без особых событий, кроме того, что волк-разбойник, вечно шнырявший в окрестностях Лувра, взимал свою обычную дань – коров, лошадей и людей. То был год кровавой резни во всей Франции: и враги из соседних стран, и свои же предатели и мятежники словно сговорились разорить ее прекрасные земли.

Осень принесла еще более тяжкие испытания, а поскольку вся пища теперь сосредоточилась в Париже, волки тоже сосредоточились на берегах Сены. И когда в холмах настали самые мрачные дни, на Сене все стало еще мрачнее – мрачно до черноты.

С конца января до марта город был словно в осаде, за запертыми воротами, осажденный великим королем волков и его отчаянными голодными шайками. Никто не осмеливался покидать Париж, и, только когда растаял снег и это дало лошадям опору под ногами, а всадникам – защиту, отряд вооруженных людей отправился в путь с королевским приказом, который обеспечил долгожданный подвоз продовольствия из далекого Прованса.

Когда конвой приблизился к огромным воротам со стороны Сены, король волков держался позади него, готовый напасть, однако рожки и бубенцы отпугнули его, и он не приближался, пока обоз не вошел в город, ворота не заперли, а колокола Нотр-Дама не начали веселый перезвон, возвещая миру: «Слава Тебе, Господи, наконец-то стало легче!»

7

Летом 1429 года в тех краях распространились еще более ужасные вести. Война, война – война с соседними державами, война междоусобная, гражданская война и разбой во всех уголках страны. Сам король был мрачен, как смерть, и кто бы ни вздумал править от его имени, это лишь сулило новую смерть, болезни и запустение. В то лето сотни человек погибли, чтобы послужить пищей для отощавших серых волков; как мрачно, с безнадежным юмором выразился один житель острова на Сене, «чем меньше у нас останется голодных ртов, тем нам же лучше».

Большинство городских стражников и те, кто отправился охранять обозы, видели громадного волка на расстоянии полумили. Его было легко узнать по размерам и отрубленному хвосту.

8

В то время на южном берегу реки, в углу второй городской стены, стояла башня Тур-де-Миль – городской дом одного прославленного знатного семейства. Графиня де Миль, хотя уже овдовела, была женщина молодая и прекрасная, полная огня, настоящая Иезавель[56].

И вот ради своих удовольствий и исполнения своих замыслов она построила через реку тайный ход. Нижний конец хода вел к небольшой неприметной дверце снаружи в стене, верхний выходил в опочивальню графини; в двери между спальней и ходом было сделано оконце. Посередине коридора в полу был устроен потайной люк – западня, совершенно незаметная; эта ловушка приводилась в действие при помощи пружины, которую нужно было нажать в комнате графини. Люк вел в узкую шахту, стены которой были утыканы наточенными ножами, а в двадцати футах внизу мчались бурные воды реки. Поговаривали, что многие кавалеры, не сумевшие угодить этой даме, были с улыбкой отправлены по короткому тайному проходу к поджидавшим их лошадям, привязанным неподалеку, и больше их никто не видел.

Как-то тихой лунной ночью осенью того же 1429 года эта высокородная дама ожидала возлюбленного. Она выглянула из своего двустворчатого окна и увидела, что приближается его конь. Только конь – без всадника. Дама всмотрелась пристальнее. Конь был вроде бы меньше обычного и двигался осторожно, пригнув голову, а потом вышел из-за деревьев, которые отчасти скрывали его, и остановился на виду – и был это волк, чудовищный волк, волк с отрубленным хвостом.

Коварная дама мигом придумала план. Она собственными руками принесла из кладовой говяжий филей. Изрезала его ножом, чтобы приумножить его притягательное благоухание. Привязала к нему веревку и быстро и бесшумно пробежала по длинному темному подземному коридору. Внешняя дверца была распахнута. Графиня потерла мясо о порог и проволокла окровавленный ком на веревке обратно до самой верхней двери, которая вела в ее опочивальню, а затем стала смотреть в оконце, что будет.

Огромный волк все принюхивался и принюхивался. Осторожно подошел поближе. Он был голоден – он всегда был голоден. Смакуя запах крови, он подкрался к входу и пробрался внутрь, и как только графиня увидела, что тускло-серая тень уже в коридоре, между ее спальней и ловушкой, она прикоснулась к пружине. Послышался только щелчок, но даже этот щелчок послужил королю волков предостережением. Он насторожился. Миг – и он понял, что очутился в западне. Если бы он повернул назад, в ту сторону, откуда пришел, то наступил бы на люк и его ждала бы унизительная смерть, но он одним огромным прыжком перескочил предательский люк, выбежал за дверь и умчался, целый и невредимый – и к тому же заметно поумневший.

9

Затем наступили тяжелые снежные месяцы. Рождество, которое должно было принести столько радости и веселья, стало временем нарастающего уныния. В столице бушевало моровое поветрие, от которого погибли многие горожане, а поскольку ничего лучше придумать не удалось, в обычай вошло бросать трупы с башен, чтобы волки могли попировать всласть.

Все отчаянно надеялись, что моровое поветрие распространится среди волков, однако этого не произошло, а почему – неизвестно. Так что у этого обычая было только два следствия: он укрепил волков в любви к человечине и лишний раз убедил их, что под стенами Парижа они всегда могут попировать и повеселиться.

С того дня, когда на Курто упала подъемная решетка у больших ворот, он сторонился даже моста, который вел к этим воротам. Однако наступил Волчий месяц – февраль, – снега с каждым днем становилось все больше, а пищи все меньше, и это придавало волкам храбрости и даже безрассудства.

Осада началась снова, совсем как предыдущей зимой, и возглавлял ее Курто. Теперь едва ли не каждый день со сторожевой башни видели короля волков и его шайку – но они никогда не приближались на расстояние арбалетного выстрела.

Зима снова выдалась суровой. Сена была покрыта толстым льдом, а утром по следам нередко становилось понятно, что волки пользовались этим и рыскали вокруг городских стен в поисках места, где можно было бы проникнуть в город.

Но высоки и крепки были стены, и о приеме подобных гостей не шло и речи, так что дозорные даже не провожали взглядами эти смутные серые тени. Они не пытались прогонять волков со льда, разве что иногда пользовались случаем испытать свои луки и стрелы в сумраке.

Потом все изменилось.

В Сену стекаются воды из Марны, Верхней Марны, Оба и с Золотого Берега.

На этих высоких холмах и горных плато морозы были настолько суровее, чем в низинах, что все ручьи замерзли и даже источники иссякли. В отсутствие притоков вода в Сене опустилась гораздо ниже самого низкого летнего уровня.

Перед дворцом короля Карла на берегу реки имелась пристань для его судна. У этой пристани были железные ворота, которые уходили на фут под воду, и эти ворота всегда запирали, когда пристанью не пользовались. Но теперь вода стояла так низко, что между решеткой и льдом на реке зиял зазор в три фута.

Рыскавшие у реки волки нашли его, и Курто, забыв, что прежде в городе удача ему не улыбалась, собрал огромную стаю. Волки пролезли в зазор и по десятку окольных троп пробрались на огромную паперть перед собором. Несколько святых отцов, отправив свой долг перед алтарем, как раз расходились по домам, когда на них набросилась стая волков. Жертвы к такому не подготовились и были без оружия. Не прошло и двадцати минут, как все были мертвы. Целый час пировала волчья стая, а потом, насытившись человечьим мясом, убежала через тот самый зазор на реке, который впустил их. Пока перепуганные горожане трубили тревогу и собирали хоть какую-нибудь помощь, волки успели загрызть сорок человек и сожрать почти все трупы. Ни один из волков не погиб.

10

Это была величайшая победа в жизни великого волка. Это было самое мрачное время в мрачной печальной истории страны. Однако темнее всего бывает перед рассветом, и так и оказалось.

Волчий набег на некоторое время вверг жителей столицы в оцепенение. Среди жертв было много священников и сам архиепископ. Черное тупое отчаяние охватило и лишило сил того, кто, поскольку его называли королем, должен был в эти дни бедствий своего народа взять управление в свои руки. Но этот король не был достоин ничего, кроме презрения.

Зато на улицах города храбрецов было предостаточно, и Буасселье, капитан городской стражи и главный дозорный, бесстрашно выступил против напасти. И если чин и не давал ему права говорить за всех, то личная доблесть и мудрость – давали.

– Неужели французы пали так низко и стали такими беспомощными, что волки могут входить в столицу, когда им заблагорассудится, пировать человеческой плотью и кровью в святом месте и уходить целыми и невредимыми? Они вызвали меня на бой – и я принимаю вызов. Мой выбор таков: я встречусь один на один с королем волков на этом самом месте. Таковы мои намерения, если вы позволите, о мой король!

Слабый, трусливый король склонился, дрожа, и склонил голову.

Отважный Буасселье созвал отцов города на совет и рассказал им, что задумал. Были те, кто испугался, были те, кто посмеялся. Однако сам король благословил его доблестное начинание. И когда совет завершился, Буасселье получил полную свободу и полную власть.

11

Буасселье был не только воином, но и охотником. Он знал и нравы городских улиц, и обычаи лесных волков. Вот что он задумал – во всех подробностях.

В течение двух недель ни человек, ни зверь не войдет в Париж и не выйдет из него; запрещается сбрасывать мусор со стен, чтобы полностью лишить волков источников пищи. Железную решетку на королевской пристани следует поднять и закрепить в трех футах надо льдом, который был еще крепок и нарос до обычного уровня. Весь мусор следовало рассыпать на паперти перед Нотр-Дамом. Весь скот, который предстояло зарезать на мясо, следовало резать на той же паперти, а отходы разбрасывать вокруг. Все улицы, выходившие на паперть, надлежало перегородить высокими воротами или стенами, а проход на паперть с королевской пристани оставить открытым, но сделать там ворота, которые можно было бы открывать и закрывать из высокого окна. По льду с дальнего берега до королевской пристани и далее до паперти следовало протащить бычьи потроха.

Такова была задуманная Буасселье засада во всех подробностях. Более того, он распорядился, чтобы никто не смел ни стрелять в волков со стен, ни кричать на них, ни отпугивать, и чтобы в городе по возможности стояла такая тишина, словно все его жители вымерли.

В ту самую ночь дозорные увидели черные тени волков, которые обнюхивали полосу бычьей крови, что вела к королевской пристани. Однако, как ни удивительно, ни один волк не вошел в город: они заподозрили неладное.

На четвертую ночь нагрянуло еще больше волков; двое или трое осмелились пройти по проулку до самой паперти, где торопливо насытились и вернулись восвояси. Короля волков среди них не было.

Поскольку пищи вне городских стен стало мало, волки приходили снова и снова, и было их все больше и больше. И вот, через десять дней, паперть превратилась в место еженощных пиршеств, – и тогда Буасселье приказал забить двадцать быков и коров, которые были у него в запасе. Их зарезали перед собором, и всю паперть вокруг облили кровью и завалили потрохами. Вонь стояла сильнейшая и распространялась далеко.

Той ночью волков явилось целое воинство. Весь проулок, который вел от пристани, превратился в длинную быстроногую процессию бурых силуэтов. Но пришел ли с ними король волков, в темноте было не различить. Паперть кишела волками – они насыщались, дрались, лаяли, грызли кости и рычали друг на друга, набивая желудки.

Буасселье собственноручно закрыл ворота – те самые роковые ворота, единственный путь к спасению. А затем всех горожан призвали смотреть со стен, с высоких крыш и из окон и ждать, какое откровение принесет им грядущий день.

12

Видели ли вы когда-нибудь, как встает солнце за Нотр-Дамом, из-за восточного участка реки? Тогда вы видели самое настоящее чудо. Эта картина неизменно вызывает сердечный трепет.

И все же не было ни до, ни после картины столь дикой, столь безумной и вызывающей столь сильный трепет, как та, которая предстала перед глазами горожан в то утро, когда город велел всем идти и смотреть. Мужчины и женщины, аристократы и крестьяне столпились на крышах, на подходящих стенах и у верхних окон, – встревоженные, взволнованные, победоносные, ликующие. А на просторной паперти внизу были десятки, сотни страшных бурых волков – пойманные, плененные, в ловушке, и всех этих разбойников ждала казнь.

Одни метались и прыгали на безжалостные стены в надежде сбежать. Другие прятались, жались по углам или под арками величественного фасада собора. Третьи дрались друг с другом. Кто-то просто лежал с угрюмым видом, вопреки всему. А у самых ворот мимо всех своих подданных преспокойно расхаживал Курто, страшный король волков, – расхаживал, принюхивался и присматривался к воротам.

Когда над этой душераздирающей сценой взошло солнце, громкий ропот пронесся по рядам смотревших на паперть людей. Ропот перешел в крики, и бешеные «vivas!» разорвали утреннюю мглу. А затем на крыше ризницы у собора появился хор в белых рясах и запел «Te Deum»[57], предвещая победу.

Потом Буасселье отдал приказ, и лучники, расставленные на всех позициях, выпустили свои крылатые стрелы. Волки гибли один за другим, но редко погибали от одной стрелы. Раненых было больше, чем мертвых, и многие волки зубами выдирали стрелы и снова кидались в бой, хотя дело их было безнадежно. Даже жалкий трусливый король Карл и тот преисполнился охотничьего пыла и дергал тетиву, пока не израсходовал все свои стрелы.

И все же волки продолжали метаться по паперти. Не прошло и часа, как их погибло несколько десятков. Еще больше были ранены, но все равно перед собором бурлило целое море бурых спин, на которых не было ни царапины.

А Курто? Где же он был?

Посреди площади стоял фонтан, его широкая чаша покоилась на четырех высоких каменных колоннах. Здесь, у всех на виду, и устроился король волков – он преспокойно лежал на земле под чашей, надежно защищенный и от стрел, и от любых других метательных снарядов. Курто пристально наблюдал за бойней, и ничто не ускользало от его взгляда, однако он не шевелился, а крики и вой, по-видимому, совершенно его не беспокоили.

За ним под защитой колонн прятались и другие волки, а если присмотреться, было видно, что волки засели и в трех арках Нотр-Дама, где им не грозили стрелы.

Был уже почти полдень, когда пал последний из волков, еще стоявших на ногах. Земля была вся бурая от волчьих тел, их были сотни. Казалось, бойня позади, однако великий король волков так и остался невредимым, а с ним и горстка приспешников, и те, кто спрятался на ступенях собора, – общим числом, пожалуй, около полусотни.

Тогда Буасселье поднялся, созвал свою стражу и сказал вот что:

– Господь даровал нам великую победу. Он привел наших врагов прямо нам в руки. Здесь мы поймали их в западню и убили сотни. Но самый великий, самый свирепый волк еще цел, он засел там, где стрела его не достанет. Он вызвал меня на бой, когда только пришел сюда, – вызвал на бой меня, капитана городской стражи. Я принял вызов и теперь как воин, встретивший достойного противника, должен пойти и сразиться с ним не на жизнь, а на смерть. Однако же, поскольку осталось еще два десятка волков, с которыми нужно биться, я возьму с собой два десятка бойцов. По крайней мере, наш король увидит добрую схватку.

В помощь ему вызвалось несколько сотен добровольцев. Но Буасселье был благородным охотником, и ему хотелось честного поединка. Он выбрал двадцать самых стойких, прекрасно владевших и клинком, и копьем. Они спустились на арену по лестницам и выстроились в шеренгу под королевским окном, отсалютовали своему монарху, а затем развернулись и двинулись маршем на угрюмо затаившегося врага.

Вдруг произошло нечто удивительное. Главный охотник, повинуясь приказу короля, открыл боковую дверь и, трубя в рожок, вышел на арену, а перед ним с лаем выбежала свора огромных волкодавов. Числом их было столько же, сколько волков, и они, воодушевленные всеобщим волнением и сочувствием, рвались в бой.

– Назад! – крикнул Буасселье своим людям. – Пусть королевский двор увидит сегодня добрую схватку, пусть получит возможность сравнить собаку и волка.

И тут разыгралась сцена, которая могла бы потрясти весь мир. Король волков поднялся, коротко и мощно взвыл, подавая сигнал к общему сбору – боевой клич своего племени, и волки бросились на собак. Битва продолжалась полчаса, и все собаки пали. Великий Курто самолично убил в этом бою не меньше десяти волкодавов. А из волков не погиб ни один и лишь несколько были ранены.

– Хорошо! – сказал Буасселье. – Теперь наша очередь.

И доблестные стражники ринулись вперед. Волки гибли один за другим, ведь копья были длинны и остры. Но многие люди были ранены, а пятеро погибли – им перегрызли горло.

Приветственные крики с переполненных крыш и взмахи королевского стяга вдохновляли бойцов, и они сражались все жарче. Древки у них были длинные, стражники доставали даже под фонтаном, и пронзали волков, и убили почти всех. Но некоторые, с Курто во главе, прорвались и бросились в другое укрытие – к дверям собора. Там, под каменными арками, они развернулись – Курто и пятеро волков в кольце людей. Последовала кровавая схватка, людям отрывали руки и перегрызали шеи, но и волки гибли один за другим, и вот остался только один – огромный страшный король.

Тогда Буасселье, человек доблестный, любитель честного боя, воскликнул:

– Назад! Раз остался только он и раз он вызвал меня на поединок, мы сразимся один на один.

И он бросился на волка с копьем, как рыцарь на рыцаря.

Огромный волк встал на задние лапы и прыгнул ему навстречу, и копье пробило ему грудь. Но он прыгнул со всей силы, скользнул по древку, и Буасселье упал. Тогда Курто своими ужасными острыми клыками рассек кожаный камзол, разорвал ремень шлема и перегрыз горло упавшему противнику. Они покатились, сцепившись, и их алая кровь так и хлестала – огромный страшный волк и отважный сильный человек. И погибли они вместе.

13

Тогда зазвенели громадные колокола Нотр-Дама, и сначала веселым был их перезвон, а потом перешел в похоронный. Затем колокола запели «Gloria in Excelsis». Толпа принялась прыгать через заграждения. Волков – было их три сотни – выложили рядами. А на высоком катафалке, покрытом красным и черным, лежало тело Курто – высоко-высоко, чтобы все его видели.

Герольд протрубил в трубу перед королем и пропел, обращаясь ко всему свету:

И весь город потянулся смотреть – все хотели собственными глазами увидеть, что Курто и вправду мертв.

Отслужили и печальную службу по доблестному Буасселье, по избавителю. Однако город был охвачен ликованием, а не печалью.

Так началась для Франции прекрасная новая пора. Именно тогда в Орлеане появилась Дева[58], ниспосланная Господом. И что сделал Буасселье с парижскими волками, то небеснорожденная Дева вскоре сделала с волками английскими.

Чудесная новая пора началась для Франции – ценой благородной жертвы.