Компания охотников расположилась у костра, и вот один предложил поменяться с другим собаками, как меняются иногда лошадьми или коровами. Тогда тот, кто прежде молчал, воскликнул:

– Никто еще не отдавал другому свою собаку, если только это и вправду его собака!

Его слова затронули струны памяти в моем сердце, и я рассказал эту историю такой, какой пришла она ко мне давным-давно.

То было в дикие романтические дни восемьдесят лет назад, когда река Огайо текла по славным нетронутым лесам, когда Кентукки был сплошными охотничьими угодьями. Здесь, в низовьях реки, в одинокой хижине жил Джефф Гарвин, старый седой охотник, и не было у него иных спутников, кроме крупного пса-медвежатника, которого звали Хэнк.

Джефф и Хэнк были очень близки. День и ночь размеренно текла их жизнь. Они делили и пищу, и опасности. Не раз и не два, когда случалось дрогнуть руке охотника, старый верный Хэнк брал удар на себя и спасал хозяина. Ни разу не разлучались они с того дня, когда Гарвин принес Хэнка домой из материнской будки – еще неуклюжим щенком.

Они добывали себе пропитание в лесу и в реках; олени, медведи и дикие индейки здесь водились в изобилии. Когда им хотелось мяса, Гарвину нужно было просто взять верное ружье, кликнуть Хэнка, и в пределах мили-другой их аппетиты бывали с избытком удовлетворены. Зимой в ловушки попадалось много пушных зверей. Их шкурки вместе с медвежьими и оленьими шкурами подлежали обмену в лавке, в двадцати милях вниз по реке, на порох, табак, чай и то немногое, в чем они нуждались и чего лес не мог им предоставить.

Осенью, когда в лесах было вдоволь пищи и медведи были жирные, по обычаю Гарвина полагалось убить голов двадцать этих красивых черных зверей и накоптить окороков в запас, чтобы продержаться следующие зиму, весну и лето.

Гарвин был большой мастер коптить окорока. Окорока его изготовления охотно принимали на обмен в лавке. Но медвежий окорок тяжел – и становится вчетверо тяжелее, когда ты вынужден быть сам себе вьючной лошадью и тащить его двадцать миль по каменистой тропе через непроходимый лес. Поэтому окорока пригождались дома – в качестве коронного блюда, когда заходили редкие гости, или прекрасной основы рациона для самого Гарвина и его пса.

Дело было осенью 1848 года. Гарвин набил свою коптильню двадцатью окороками, в основном маленькими, поскольку они вкуснее. Коптить нужно было не меньше месяца, но сейчас, когда ночи стояли прохладные, мясо не должно было испортиться. Гарвин гасил огонь и любовался зрелищем коптящихся окороков, которое радовало его глаз, едва он открывал тяжелую дверь. Очень тяжелой была эта дверь из горбылей орешника-гикори и прочной, как и стены коптильни, поскольку в ту пору надо было считаться с ворами – не двуногими, ибо человек был в здешних краях самым редким животным (точнее, мужчина, поскольку женщины не встречались вообще), – а с четвероногими грабителями, ни много ни мало как с самими медведями.

Когда Хэнк и Джефф находились поблизости, не было резона опасаться воров, но охотник и его пес нередко отлучались на целую неделю. Поэтому Хэнк устроил коптильню наподобие дока в порту, с тяжелыми запорными бревнами и вверху, и внизу, и вокруг. На крыше он проделал дымоход с заслонкой, которая была приблизительно уравновешена на оси и снабжена веревкой. Если ее не трогать, она некоторое время оставалась на месте, но потом постепенно провисала. Когда окорока не коптились, ее закрывали, чтобы не впустить мелких мародеров, а стены и односкатная крыша защищали от медведей.

Было начало ноября, когда Гарвин зашел взять окорок на ужин. И с удивлением обнаружил, что один из крючков пуст. Пересчитал окорока – их было только девятнадцать. Внимательно осмотрел все вокруг. Ни следа взлома; двери, стены и крыша в идеальном виде. Поискал следы – но ничего не нашел.

Гарвин позвал Хэнка. Пес увлеченно глодал старый медвежий череп и пришел не сразу.

– След, Хэнк. Ищи. Где он?

Пес послушался, обнюхал всю хижину и побегал вокруг, затем без особого интереса вернулся к медвежьему черепу. Гарвин удивился и спросил себя, действительно ли окороков было двадцать, может быть, он обсчитался. Но ведь все нормальные, приличные медведи снабжены двумя окороками, а тут остался непарный.

По ночам они не запирали дверь в хижину. Хэнк спал на медвежьей шкуре у кровати хозяина. При малейшем шорохе он вскакивал, лапами открывал дверь и призывал к порядку или атаковал любое существо, хоть зверя, хоть человека, в тех редких случаях, когда они оказывались поблизости. Чтобы грабитель забрался в коптильню, которая стояла совсем рядом, – нет, такое было невозможно. Загадка осталась без ответа.

Три дня спустя Гарвин вошел туда и обнаружил, что исчез еще один окорок. Он снова поискал подсказки, снова они с Хэнком обшарили все в поисках следов. Ничего не нашли, и вскоре Хэнк вернулся к старой медвежьей шкуре, которую жевал за домом.

Прошло еще несколько дней, и Гарвин и Хэнк отправились в горы разведать, где ставить капканы, и успеть наладить несколько ловчих ям, чтобы потом дожди смыли с них запах человека и чтобы они обветрились прежде, чем начнется холодная зима, которая обеспечит прибыль от ловушек.

Когда они той ночью собирались укладываться спать у костра, им помешал вой пантеры неподалеку. Они были знакомы с этими замогильными воплями и не то чтобы испугались. Но в этом вое слышалась странная новая нота – он временами казался полным муки стоном безумной женщины.

Хэнк бросился туда, громко лая на врага. И вскоре лай собаки и визг пантеры стихли вдали.

Хэнка не было так долго, что Гарвин уснул. Утром пес вернулся, по-видимому невредимый, но какой-то вялый и скучный. Джефф предложил ему оленины, часть собственного обеда, но пес не был голоден и едва прикоснулся зубами к сочной вырезке.

Во всем этом было что-то неприятное и тревожное. Гарвин невольно вспомнил, что в этих холмах, по слухам, рыщет индейский демон, а таких воплей он еще не слышал ни от одной пантеры.

Вместо того чтобы углубиться в холмы, он повернул домой и после полудня был уже в своей хижине. Генеральная инвентаризация показала, что исчез еще один окорок. Теперь Гарвин был в бешенстве. Поискал следы – безуспешно. Они с Хэнком прочесали всю землю вокруг – но ничего необычного не нашли. Дверь в коптильню была нетронута, дом тоже, и все же исчез еще один окорок. Поблизости не нашлось следов ни медведя, ни человека, а Хэнку было гораздо интереснее мусолить старый медвежий череп, скрежеща зубами и закатывая глаза, чем искать какой-то непонятный след.

Тем вечером Гарвин впал в глубочайшее уныние. Он почистил ружье и сел курить – и курил долго, но так ничего и не надумал. Ему часто доводилось слышать, что в горах Кентукки неподалеку водятся всякие страшилы и ведьмы. Доводилось слышать про индейских дьяволов, про кугуаров-оборотней, про медведей-колдунов. И он едва не поверил во все эти потусторонние явления в свете последних событий. Ведь только так можно было объяснить и постоянные убытки, и этот жуткий голос.

По-видимому, и Хэнка глубоко будоражили такие же мысли. Он свернулся всем своим мускулистым каштановым телом на медвежьей шкуре, как обычно, и уснул. Но его сон прерывался отрывистым поскуливанием, и у него дергались ноги. Раз или два он взвизгнул, словно от боли. Поэтому Гарвин в конце концов пробурчал:

– Может, эта клятая пантера все-таки задела его, а может, напоролся на колючку.

Он изучил туловище и лапы пса, но никаких ранений не нашел. В ответ на такую заботу Хэнк лизнул руку хозяина, а потом снова свернулся и задремал.

Но сон его был таким же неровным и беспокойным, как раньше. Сам Гарвин не спал. Он сидел на своей койке и смотрел, как старый пес-медвежатник неудержимо дрожит и поскуливает во сне, и им овладевал суеверный ужас.

Гарвин сидел и смотрел на собаку в тревоге, и ему пришла в голову одна мысль: «Тот старый знахарь-индеец в Скиото научил меня колдовской уловке, которая покажет, что снится собаке: я знаю, как увидеть тот же сон».

Он потянулся за своим большим красным шейным платком, который висел на паре оленьих рогов, осторожно накрыл им голову спящего пса, оставил так минут на пять-десять, а потом улегся на спину и накрыл тем же платком себе лицо.

И вот он уснул, и приснилось ему, что он пес, что он и в самом деле Хэнк, спутник охотника на медведей. Приснилось ему, что ночью он встал со своей медвежьей шкуры, тихонько подошел к постели хозяина, потыкался влажным носом в лицо спящего человека, прислушался ненадолго, потом тихонько направился к двери хижины. Ловко открыл ее и побежал в коптильню.

В шести футах от нее стоял высокий сосновый пень. Он забрался на него, потом мощным прыжком перескочил на крышу коптильни. На самом верху была заслонка. Он сунул нос под край и приподнял ее, потом вытянул длинную сильную шею и схватил с крючка ближайший окорок, вытащил его через дымоход, спрыгнул на землю и был таков.

Заслонка закрылась под собственным весом. А он оттащил награбленное на кедровое болото ярдах в двухстах от дома и там вволю попировал мясом, которое любил больше всего. Доесть окорок он не мог и закопал остатки в черной грязи – разрыл ее лапами, а потом носом набросал поверх земли, чтобы закрыть свою добычу.

Гарвин проснулся поздно. Когда он открыл глаза, пес лежал на шкуре. Дверь была приотворена, и это могло означать, что пес выходил из дома, чтобы прогнать какого-нибудь хищника. Ведь открывать дверь Хэнк умел, но ни разу, насколько было известно Гарвину, не закрывал ее сам. И иногда дверь стояла нараспашку всю ночь, так что это ничего не доказывало.

Гарвин прекрасно помнил свой сон и вышел наружу. Открыл коптильню и увидел, что пропал еще один окорок. Губы у него были поджаты, подбородок выпячен, когда он поглядел в сторону дома и отметил, что Хэнк снова грызет старый медвежий череп, словно это он был во всем виноват. Гарвин отправился на кедровое болото один. Он видел, что Хэнк смотрит на него, хотя притворяется, будто грызет череп.

Каждый пень и каждое дерево были знакомы Гарвину по его сну, и он отправился прямиком к нужному кусту. Там виднелись следы недавнего вмешательства. Он стал яростно рыть землю руками. И вскоре извлек кость, потом еще, – медвежьи кости, кости от окороков – и кусок последнего окорока!

Он поднялся во весь рост и выдохнул: «Боже мой». Свирепо взглянул в сторону хижины и издал знакомый свист. Но никто не помчался к нему, радостно подскакивая, ни следа Хэнка. Тогда Гарвин быстро зашагал обратно – и увидел, как пес исчезает в кустах.

– А ну иди сюда! – закричал он. Пес подошел, поджав хвост и поскуливая. – А ну быстро за мной!

Он зашагал обратно к яме на болоте, а Хэнк поплелся позади. Там Гарвин повернулся к псу и, показав на кость, прогремел:

– Видишь? Значит, это все время был ты. Ты, который был моим товарищем. Ты, кому я доверял. Ты предатель, Хэнк. Ты не просто вор, ты предатель.

Пес припал к земле, заскулил, стал лизать ему сапог. Джефф оттолкнул его.

– Ты треклятый предатель!

Хэнк приподнял свою массивную голову, самую малость, и взвыл, как воют перед смертью. Хотел дотянуться до ног хозяина. Джефф пинком прогнал его, пробормотав проклятие.

– Ты предатель! Теперь ты получишь по заслугам!

Он двинулся к дому. Хэнк потащился следом, держась подальше и сгорая от стыда и унижения.

Гарвин снял со стены ружье, которое у него было всегда заряжено, и вышел. Хэнк лежал ничком в двадцати ярдах и подвывал от стыда и горя.

– Ко мне! – взревел охотник.

Огромный пес медленно поднялся на лапы и, моргая, взглянул в лицо, которое любил так долго и так глубоко.

Джефф опустил ствол, нацелился в голову своему компаньону, прямо между больших карих глаз, тех самых ясных, отважных глаз, которые всегда встречали его с любовью и никогда не боялись взглянуть в лицо смерти, если хозяин был в опасности. И когда охотник посмотрел в них, в нем что-то переломилось.

– Нет, не буду, – выдохнул он. – Не могу. Ты мой пес. Но у нас с тобой все кончено. Ты сжульничал. У нас с тобой все кончено.

Он бросился на свою кровать, покрытую шкурами, и заплакал, как ребенок.

Старый пес медленно, дюйм за дюймом, подполз к нему, не отрывая брюха от земли. Дюйм за дюймом волочились по пыли его бархатные уши, а отвисшие губы оставили мокрый след на пороге. Тихий-тихий стон – и то лишь один. Медленно добрался он до знакомой медвежьей шкуры. Рука хозяина свисала с кровати.

Пес униженно потянулся к ней и отважился лизнуть. Рука тут же отдернулась, охотник сел. Хрипло прорычал «Предатель!» и яростно пнул пса. Не издав ни звука, кроме невольного вздоха, пес пополз за дверь и, подняв нос, взвыл тем скорбным предсмертным воем, какой издает собака, когда знает, что все потеряно.

Гарвин молча пролежал целый час, потом посмотрел на полоску солнечного света на полу, которая служила ему часами, встал, взял ружье, затолкал в сумку сушеное мясо и вышел. Хэнк лежал пластом, униженно опустив в пыль благородную голову. Поднял большие карие глаза и застонал. Он не стал ни поднимать голову, ни вилять хвостом.

– Пошли, предатель, – свирепо процедил Гарвин – и два долгих часа шагал прочь, а его униженный товарищ плелся далеко позади.

В конце концов они добрались до реки Огайо, до пароходного причала. Туда как раз зашел за грузом древесины «Генерал Джексон». На это Гарвин и рассчитывал. Негры вовсю трудились, таскали бревна. На верхней палубе стояли пассажиры, состоятельные плантаторы, их жены и дети. Высокий южанин, опершись на перила, заметил эту живописную парочку – охотника в кожаной одежде и великолепную собаку. Он сказал:

– Какой у вас отличный пес, любезнейший.

– Лучший медвежатник на весь Кентукки, – был ответ.

– Продаете? – спросил плантатор.

– Нет, – свирепо отозвался охотник.

– А мне он пришелся по душе. Я вам щедро заплачу.

– Ни за какие деньги, – был ответ.

– Мне бы очень хотелось заполучить его.

Охотник некоторое время мрачно смотрел на плантатора через полоску воды, а потом отрывисто спросил:

– Вы будете хорошо с ним обращаться?

– Да. Я люблю охоту, люблю хороших собак. Сколько возьмете за него?

– Я его не продаю! – с бешеной непреклонностью прорычал Гарвин. – Но… если вы будете с ним хорошо обращаться, я отдам вам его даром.

Такого плантатор не ожидал, но пса взяли на поводок и провели по сходням, вложили поводок в руку плантатора, и Гарвин вернулся на причал.

– Меня зовут Ла Пайн из Нью-Орлеана, – сказал плантатор так, словно это имя было гарантией благородного поведения.

Пароход отчалил. Высоко на верхней палубе стоял Хэнк со своим новым хозяином. А на причале спиной к столбу стоял Гарвин и смотрел на расширявшуюся полосу открытой воды между ним и его псом. Лицо старого охотника было перекошено от внутренней борьбы, глаза застилали слезы, так что он ничего не видел, но слышал – и протяжный вой, исполненный муки, который донесся с верхней палубы, проник ему в самую душу.

Он замахал рукой, чтобы просигналить «Назад». И крикнул:

– Отпустите его! Это мой пес!

Но пароход поплыл себе дальше.

Гарвин повернулся и двинулся туда, где раньше бывал редко, – напрямик через лес вниз по течению реки. Он знал, что в двадцати милях отсюда есть другой причал. Пароходу нужно пройти сорок миль, чтобы оказаться там. Гарвин не щадил себя. Эти двадцать миль по бездорожью он прошел всего за три с небольшим часа.

И когда он сбежал по склону, измученный, запыхавшийся, и закричал слабым голосом, он только и успел, что увидеть, как «Генерал Джексон» отходит от причала со всем нужным ему грузом.

Мальчишки с пристани, услышав его, сначала решили, что он спятил. Однако потом они подумали, как всегда в таких случаях: «Опоздал на пароход, вот и бесится», и это предположение их вполне удовлетворило.

– Где он теперь пристанет? – таков был вопрос, который задал Гарвин, едва успокоившись.

– Теперь уже пойдет до самого Мемфиса, – вот и все, что он сумел вызнать.

Он вернулся в хижину с разбитым сердцем. Пытался убедить себя, что через месяц-другой все забудется. Он найдет себе другого пса. Но сама мысль об этом была отвратительна.

– Нет никакого другого пса, – сказал он себе и скрыл свои подлинные чувства в потоке грязных слов.

Неделю Гарвин кое-как протянул один. Однажды ясным утром он препоясал тощие чресла и пустился в путь на своих длинных ногах охотника, и шел, пока не добрался до лавки. С собой он принес все меха, какие только смог собрать, и все, за что могли дать хотя бы немного денег. Но планы его были смутны.

Он сидел у огня, курил и молчал, пока Калберсон, лавочник, не улучил минутку и не присел рядом с ним по другую сторону от камина.

– Вот что, Джек, – сказал Гарвин, – а когда «Генерал Джексон» пройдет здесь на обратном пути?

– О-хо-хо, – сказал Джек. – Да вы многого не знаете. Больше он не придет.

– Как это?

– А вы не слыхали? Налетел на корягу в первую же ночь после того, как отошел отсюда, чуть ниже Мемфиса, и потонул вместе со всеми, кто был на борту. Ни единой души не спаслось, один только кок-черномазый.

Гарвин тупо уставился на него. А потом бесстрастно произнес:

– Жалко, меня на борту не было.

Его невысказанное намерение состояло в том, чтобы отправиться в Новый Орлеан искать своего пса, но теперь холод и бессмысленность всего на свете ошеломили его.

Никаких планов у него не было. Он не мог продолжать жить жизнью охотника без своего пса, а «никакого другого пса» не могло быть.

При мысли о своей одинокой хижине у него с души воротило. Он остановился в гостинице «Уголок», которая вместе с лавкой, салуном и двумя-тремя домишками и составляла поселение. Через месяц деньги у него кончились, а кредит был под угрозой.

Целыми днями он сидел в мрачном молчании или что-то бормотал себе под нос. Его начали сторониться. Поговаривали, что у него «что-то не то на уме – наверное, убил кого-то».

На второй месяц безделья Калберсон сказал:

– Джефф, найдите себе работу. Ищут почтальона, который разносил бы почту на сорок миль между Карролтоном и Франкфортом.

Бродить по одиноким лесам с почтовой сумкой было Гарвину больше по вкусу, чем какой-нибудь монотонный труд. Так и вышло, что однажды он отправился в еженедельное путешествие, и так и вышло, что он оказался в окрестностях карролтонских доков и узнал наконец все о крушении «Генерала Джексона».

– Нет, сэр, – сказал один голос из тех, кого он подслушал. – Не все там утонули. Там был один с большой собакой. Так вот эта собака вытащила его на берег.

– А как его звали?

– Пайн или Лавайн, вроде того.

– Он потом поехал в Новый Орлеан? – спросил Гарвин с интересом, который даже напугал его собеседника-негра.

– А я почем знаю? Вроде да.

Гарвин нанялся в палубные матросы и через две недели все-таки попал в Новый Орлеан. Мало-помалу имя Ла Пайн привело его к цели. И вот наконец Гарвин очутился в большом доме, где его любезно принял высокий плантатор.

– Где мой пес? – с этого прямого вопроса началась их беседа.

И тогда Гарвин услышал простую историю.

Рассказы о «Генерале Джексоне» и его крушении были совершенно правдивы. Погибли все пассажиры, кроме одного. Большой пес Ла Пайна благополучно доставил его через бурные полуночные воды реки на гостеприимный берег.

По прибытии в Новый Орлеан пес очень полюбился детям и отвечал на их дружбу. Но они много раз теряли его, а потом снова находили в доках, где он смотрел, как подходит какой-нибудь пароход, и обнюхивал каждого, кто спускался по сходням, или воем провожал отходящее судно.

Прошло два месяца. Хэнк стал членом семьи и баловнем у детей. Ведь он спас от гибели их отца. Теперь он уже реже ходил в доки повыть.

Но вот однажды какой-то друг, живший в холмах, прислал Ла Пайну корзину. Когда ее открыли, там оказалось шесть копченых медвежьих окороков.

Хэнк вошел в комнату, где их положили на виду. Основательно принюхался, коротко взвизгнул и ринулся прочь из дома. На лужайке он остановился, душераздирающе взвыл и убежал. Когда его видели в последний раз, он мчался в доки как безумный.

Ла Пайн оседлал коня и последовал за ним. Он опоздал и ничего не видел, но очевидцев было достаточно.

– Этот здоровущий пес взял да и прыгнул прямо в воду, когда увидел вон там пароход. Люди на борту хотели вытащить его, но он их покусал. Такой был упрямый – и заплыл прямиком под пароход, его ударило лопастью, и вот он теперь лежит вон там.

Да, там он и лежал, весь переломанный, еще теплый, с разбитым телом и проломленным черепом.

Указав на место под кипарисами, Ла Пайн продолжил:

– Теперь он покоится здесь. Мы все любили его.

Гарвин посмотрел на него взглядом дикого зверя. И медленно, по слову, просипел:

– Это… был… мой… пес. Зря… я… так. Надо… было… простить… его… как… он… меня. Это был мой пес. Это был мой пес!

Он повернулся и исчез.

На почетном месте среди кипарисов и мхов Нового Орлеана лежит маленький белый камень. Полгода спустя в двух тысячах миль оттуда на тропе золотоискателей появился безымянный холмик, ныне давно забытый. Но никто не знает, что истории этих могил тесно связаны. Это могилы Хэнка и Джеффа.