За что ее называют пустыней? Принято думать, будто пустыня – это голая выжженная земля горячих ветров и удушающих песчаных бурь, где и в самом деле пусто – нет ничего живого, даже растений; земля безрадостная, унылая, устрашающая, сулящая смерть.

Трудно представить себе что-то более далекое от истины, чем мысль о том, что пустыня Мохаве – это пустыня в буквальном смысле слова. Представьте себе просторную и довольно гладкую песчаную равнину, всю густо испещренную низким кустарником, в основном шалфеем и ларреей; но кое-где растут и кактусы, а местами виднеются рощицы юкк, похожих на пальмы, и проплешины зеленой травы, достаточно густой, чтобы окрашивать недалекие окрестности зелеными или желтоватыми, как у винограда, цветками, которые сливаются в золотистую дымку. Эта дымка заливает все дальние дали до тех самых мест, где равнину огораживают неприступные гранитные пики, лиловые, расцвеченные золотым огнем. Пики, которые вздымаются всё вверх, вверх, отвесно вверх, туда, где каждый несет на своих царственных плечах в нежно-голубой выси белый венец – венец, без которого никакая гора не будет причислена к царскому роду, шапку сверкающего снега, которая, словно герольд, трубит людскому племени, что и на этот год оно не будет лишено благословенной воды.

Да, на поверхностный взгляд это пустыня – пустыня в самую убогую свою пору, в пору холодных и пыльных зимних ветров. Но весна настанет и здесь, как и всюду. И когда скупой дождь прибьет пыль, когда ларрея облачится в более темные зеленые одежды, когда шалфей, совсем мертвый с виду, снова оживет, а кактус, эта рептилия среди растений, тоже притворится живым, что выразит на наречии усыпавших его орхидей, – тогда весь смертоносный песок откликнется на это, и вся равнина покроется покрывалом из цветов. В языке не хватит слов, чтобы описать эту красоту. Пустыня расцветет такими цветами, что мозг откажется воспринимать все это изящество и многообразие, всю эту дивную непредсказуемость и безудержную радость весны, которую цветы выражают так деликатно: цветы эти не пышны, не роскошны, не густы, но покрывают всё полянками, островками, семейками, и с их вездесущим весельем не сравнится ничто на свете, кроме, пожалуй, горных лугов в июле. Ничто на земле не сравнится по нежности и изяществу с каждым из этих изысканных скромных цветов – даже просторные нехоженые поля пустынных арктических равнин в летнюю пору.

Тем не менее это лишь рама для картины, лишь оправа для самоцвета, который на самом деле привлекает все внимание. Дело в том, что пустыня – приют и для существ более высокого порядка, чем растения, и каждая песчаная проплешина между россыпями немофилы и низкой стелющейся кроталярии испещрен бесконечным изменчивым лабиринтом следов, оставленных четвероногими живыми существами и прочими свидетельствами их присутствия.

На нашей земле нет ни одного дикого островка, который мог бы сравниться с пустынной зоной невероятным обилием безобидных и прекрасных живых существ. Может быть, в Африке, в некоторых областях ее тропического пояса, фауна богаче, но это только в далеких землях. В Америке же от Арктики до тропиков и от Атлантики до закатного моря не найдется места, способного сравниться с великой пустыней Мохаве по обилию и разнообразию ясноглазых существ, одетых в меховые шубки. Под корнями каждого из миллионов низких кустов прячется чей-то дом, большой или маленький, по обычаю своего владельца, и на каждом значится, кто там живет и как, – письменами, которые знает каждый охотник в пустыне.

Твердая или покрытая опавшей листвой почва в лесах других краев надежно прячет следы мыши или лисы, прошедших всего час назад, но тонко просеянный песок пустыни поведает обо всем. Здесь мы видим их со всех сторон – цепочки следов, охотничьи метки, стекающиеся вместе отпечатки, которые говорят о том, где у маленького народца проходят улицы, разбегающиеся к истоптанным порогам их распахнутых дверей. Большие и маленькие, мелкие и очень мелкие, эти извилистые тропки ведут к норам и кормушкам – или рассказывают какую-то историю об их жизни, их любви, их трагической кончине.

В этих хрониках, написанных следами, упоминаются кролики, зайцы, бурундуки, суслики, древесные крысы, мешотчатые крысы, кенгуровые крысы, полевые мыши, оленьи хомячки, ящерицы – безобидные дети солнца, – а также их властители – койот, барсук, пустынная лисица, ястреб, ворон и сова, – и их большевики – скорпион, чаквелла и смертоносная гремучая змея.

Но рядом с этими следами – реже и четче всех – тянется извилистая цепочка, оставленная широко расставленными лапками двуногого существа, обладающего притом длинным солидным хвостом: это следы кенгуровой крысы, большого кенгуру пустыни.

Как речная форель для горного ручья, как серна для Альп, как цветок для колючего кактуса и буревестник для безбрежного соленого моря, так и кенгуровая крыса для сухой, мерцающей, неуловимой пустыни дальнего Юго-Запада. Она проворна, словно текучий песок, разукрашена серебром и золотом, словно присыпана сверкающей пылью, полна радости открытых просторов, довольна своей пищей и не протестует против своей жажды. Ей не нужна вода, ей не нужно ничего, кроме жаркой пустыни. Жесткие сухие растения служат ей пищей, открытые уступы – площадкой для игр и всем миром. Ее дом, ее спальня, ее крепость – нора в земле глубоко в утробе пустыни.

Царство ее народа – миллион квадратных миль жаркого сухого Запада, но самый жаркий, самый сухой его участок – великая пустыня Мохаве и ей подобные края – вот в каком горниле выплавлено это порождение раскаленного песка.

Только взгляните на этот длинный низкий холм, в сотню шагов в окружности, на округлой вершине которого там и сям растет колючий мескит и с десяток кустиков ларреи. Эта вершина и сеть крыша домика Дипо. Вокруг холма так и вьются цепочками следы двуногих существ, красноречиво множатся ближе к входу. Входов может быть десяток – одни открыты, другие засыпаны свеженарытым песком, но все ведут в одну и ту же нору-лабиринт, которая в случае, который был избран для исследования, строилась много лет и много поколений разных Дипо. Ее запутанные коридоры – семьдесят пять футов в общей сложности – начинались у десяти входов и поворачивали туда-сюда, пока не доходили до самого нижнего уровня в три с половиной фута вглубь земли. В норе было семь разных залов и комнат, двенадцать кладовых и три маленькие уборные, чтобы соблюдать все законы гигиены и здоровья.

Среди этих помещений была только одна детская – в самой глубине, на низшем уровне этого подземного жилища, сильнее всего защищенная песком, дарованным Матерью-пустыней, наиболее удаленная и от жары, и от холода, и от топота тяжелых ног, и от опасных гостей. Это была круглая камера, в ладонь шириной и высотой, выложенная по стенкам разжеванными до мягкости волокнами из окрестных растений, так что получалась большая полая сфера, изнутри еще и устланная изогнутыми перьями индейки, цесарки и курицы, добытыми на далеком ранчо, с добавлением ярко-красных перьев багряной коноплянки – вклад со стороны диких птиц. Отсюда тянулись три коридора, которые обеспечивали путь к спасению в случае вторжения врага, однако было предусмотрено и множество других мер: тупики, коварные повороты, ложные ходы, ловчие ямы с рыхлым песком. А в самом конце, поодаль от детской, была устроена уборная для всей семьи – чтобы не пачкать такой роскошный дом.

Двенадцать маленьких кладовок для запасов пищи обустроены и частично заполнены на случай грозовой погоды или лютого мороза – да-да, мороза, поскольку он приходит с началом зимы на эту возвышенность, – так что Дипо и ее семья могли оставаться дома на всем готовом. Для развлечений и упражнений были отведены две большие комнаты: зимний зал и под мощными защитными корнями мескита – просторное помещение, где могли разместиться с десяток кенгуровых крыс, а полдесятка – во что-нибудь поиграть. Вертикальный ход – вентиляционная шахта – поблизости, запас пищи с одной стороны, уборная с другой и шесть пожарных выходов довершали планировку и оборудование этой карусели для маленького народа песков. Из десяти выходов семь были открыты и только три завалены недавно вырытым песком.

Таков дом Дипо – продуманный, сложный и, как и все дома, отражающий характер своей хозяйки. Пищей ей служат любые пустынные растения из тех сотен, что растут в местах ее обитания в четверти мили вокруг холмика, кроме одного: вонючего ярко-зеленого креозотового куста. К нему не прикоснется ни один обитатель пустыни.

Что же она пьет? Ничего, насколько мы можем судить. Однако поутру в низинках виднеются в песке сотни крошечных ямок, вырытых лапами этой грациозной ночной охотницы. Они не могли появиться случайно, поскольку слишком многочисленны и регулярны. Те, кто копал их, не искали ни семена, поскольку семена лучше всего искать на поверхности, ни коренья, поскольку ямки расположены на открытых местах вдали от растений, у которых есть коренья. Нет никаких сомнений, что эти маленькие разведывательные ямки сделаны в поисках насекомых, которых на глубине в дюйм-другой водится великое множество, и эти большие жирные сочные существа в твердой оболочке для пустынного кенгуру – как банка томатов для ковбоя, у которого пересохло в горле: и пища, и освежающее питье, но в основном питье. Поэтому Дипо и роется в земле – не ради пищи, а ради питья, своего единственного питья. Хотя земля здесь суха, суха, как кость, ее любимый и единственный напиток – жучиный сок, густой и терпкий.

Это дитя пустыни располагает двумя необычными приспособлениями для своего особого образа жизни. На спине, между лопатками, Дипо носит батарею беспроводного телеграфа вместе с резиновой печатью и чернильной подушечкой, при помощи которых она оттискивает свое имя, когда его повторение может чем-то помочь ее друзьям. Это просто большая круглая железа, которая испускает в воздух слабый мускусный запах, и тот, разносясь в ночи далеко-далеко, рассказывает всем ее родственникам, что это существо куда-то направляется и находится близко или далеко с наветренной стороны. А если крыса мягко прижмется лопатками к низко нависшему корню или выступу камня над головой, для всех ее утонченных, разборчивых соплеменниц это будет простым, легко читаемым извещением, что здесь была такая-то.

Открытые пространства на сухой возвышенности очень велики. На много миль вокруг нет никаких ориентиров. Только все тот же шафран и рассеянный по песку мескит – везде одинаковые, и если вдали и покажется верхушка величественной юкки, это просто одна из тысячи таких же величественных верхушек. Поэтому, если Дипо случается отправиться в странствия звездной ночью в поисках соблазнительной новой пищи или из желания поиграть в чехарду со своим веселым кланом – либо, что хуже всего, если ей приходится бежать домой в отчаянной спешке, спасаясь от разбойников-койотов или тихокрылых сов, – она легко могла бы сбиться с пути, когда бы не метки. Но у нее есть восхитительный дар, компас, который, по-видимому, никогда ее не подводит. Ее золотисто-коричневая головка между ушей очень широка, и эту дополнительную ширину дают не ушные хрящи, которые у нее больше обыкновенного, а пара проводников – механизмы из чутких нервов и костных полостей, заполненных удивительными жидкостями, в которых плавают иголочки-стрелки, своего рода гироскоп, дарованный этой ночной страннице, чтобы она никогда не заблудилась на неразмеченной равнине.

Итак, мы изучили места обитания и жилище этой грациозной ночной хищницы, этого живого цветка суровых пустынных равнин, изучили ее дом и ее пищу, ее невиданное и удивительное оружие в битве за жизнь, в битве, которую Дипо ведет изо дня в день. Но кому дано достоверно описать изысканную маленькую душу, скрытую в ней, дикий и нежный дух, который смотрит из этих больших ласковых глаз? Кенгуровая крыса лишена и зубов, и когтей, и ярости, драться ей нечем, поэтому единственное спасение от сонма врагов – ее невероятное проворство, а кроме проворства – добрая Мать-пустыня, которая всегда готова принять ее и спрятать на своей груди. Больше у нее ничего нет – и вот доказательство, что этого достаточно: ее племя живо и процветает и по сей день, как и было испокон веку. Даже человеку, который вечно всем мешает, во все вторгается, все портит, – и тому не удалось сместить равновесие так, чтобы навредить ей.

В поисках покоя в пустыне – ибо в пустыне есть покой – пришел сюда человек, странник с Востока, и нашел его и полюбил пустыню. Ее дружеский дух вошел в него и овладел им, поэтому он полюбил и всех пустынных зверей.

Затем он пришел к холму, который поведал ему затейливую историю о таящейся под ним жизни. Полуночный ветер пригладил песок. Множество следов, испещрявших землю вокруг каждую ночь, стерлось, но маленькие двери остались, и к ним вели еле различимые тропы. И вот этот человек смотрел на это все и дивился, словно тот, кто впервые видит прекрасную вещь или драгоценный свиток, который прочел много лет назад и с тех пор мечтал о нем. Да, и такое маленькое существо может глубоко тронуть душу достаточно чуткую и давно подготовленную.

Человек опустился на колени и уставился на землю. Он искал и там, и здесь, но почти ничего не узнал, кроме того, что это и в самом деле нужное место, дом самого изящного живого существа в пустыне. Но больше он ничего не увидел, ведь вся жизнь духа пустыни неизменно протекает только при лунном свете.

Был только один способ узнать больше, и человек избрал его, ощущая себя чуть ли не злодеем. У двери, засыпанной песком, он поставил большую клетку-ловушку на пружине с приманкой из овсянки, изюма и сыра, поскольку он не знал, что придется по вкусу ночному зверю.

А когда странник вернулся поутру, его ждало потрясение – в сущности, три потрясения, почти что удара, и он не знал, какое было сильнее – счастье кладоискателя, радость удачливого охотника или стыд святотатца. Ведь там, в углу его клетки, сидело самое изысканно-прелестное создание из всех зверей – носителей меха, каких он только видел. Мантия его была из ярко-желтого плюша, с белыми атласными перчатками, туфельками и жилетом. Глаза – огромные, влажные, словно у газели, а длинный полосатый хвост кончался белым штандартом.

У странника имелись некоторые книжные познания о внешности этого дикого зверька, и все же для него она стала сильнейшей неожиданностью. Почему книги дают нам описание тела и ничем не намекают на его красоту? Почему они приводят измерение всех лапок и хвостов и закрывают глаза на их силу и грацию?

Но вот они вернулись на ранчо – странник, ловушка и дух. В самом дальнем углу ловушки сжалась Дипо, и ее большие невинные глаза впитывали каждое движение странника со страхом, изумлением, мягкостью и трогательной детскостью. Странник просунул в клетку неторопливую сильную руку и схватил духа с оленьими глазами. Дипо немного подергалась, но не попыталась укусить его и не издала ни звука. Он перенес ее в клетку, где хватило бы места и человеку, и там у дикого создания стало больше свободы – словно у заключенного, который выходит из камеры, чтобы погулять в тюремном дворе.

Дипо запорхала по клетке туда-сюда, оббежала ее, высоко подпрыгивая на двух задних лапках, – белые ручки прижаты к белой грудке, хвост свернут позади. Она обследовала клетку раз-другой, оставив на присыпанном песком полу знакомые цепочки из двойных следов, которыми каждую ночь пестрит пустыня. Затем, не обнаружив выхода, она подпрыгнула вертикально вверх, и не один раз, а в полдесятке мест, но лишь ударилась головой. Побег был невозможен. Тогда она устроилась в углу, чтобы наблюдать за страшным чудовищем, во власти которого оказалась. Как же она ненавидела его, как боялась! Откуда ей было знать, что он любит ее?

Был он мудрым чудовищем и мудрым странником, поскольку, твердо решив приручить ее, начал, как говорят индейцы, «творить чары ртом». Он разговаривал с пленницей нежно, воркуя, и медленно-медленно протягивал к ней руку. При малейших признаках страха, при первом же ее порыве убежать он замирал, но продолжал тихонько говорить дикой пленнице, что он ее друг.

Они не понимали языка друг друга, но за языком всегда стоит дух, то живое чувство, которое воплощается в языке, и оно у всех одинаково, даже если звучат языки по-разному.

Странник давно уже изучал разум животных и знал, что Дипо, дух пустыни, перенимает то живое чувство, которое он передает ей, через слова, которые сами по себе для нее ничего не значили. Она чувствовала его полнейшее дружелюбие. И когда оно преодолеет и развеет страх, она примет странника как друга. Это произошло гораздо скорее, чем со всеми другими его знакомыми дикими существами. Влажные глаза утратили искру дикого страха, упругие усики наконец перестали дрожать, когда странник нежно погладил пленницу по голове, воркуя над ней «Ку-у-у-у, ку-у-у-у», – хотя в этом ворковании и не было смысла, зато именно оно передавало всю ту нежность, которую он к ней чувствовал. И тогда она сдалась – очень медленно, но целиком и полностью. Больше она не отстранялась от него. Голова слегка склонилась, чтобы ему было легче гладить ее золотисто-коричневый мех. Большие глаза, напоенные ужасом, смягчились, а веки сонно опустились.

По этим признакам странник узнал, что они достигли дружеского взаимопонимания. Но ему требовалось еще одно доказательство: примет ли она его дары? Станет ли есть с его руки?

Ничего съестного поблизости не нашлось. Он не осмелился звать друзей, чтобы они принесли ему то-то и то-то, поскольку грубая, резкая перемена тона и стоявшего за ним чувства свела бы на нет все его достижения. Оставалось только одно – медленное плавное отступление. Она вздрогнула, когда его рука оторвалась от ее головы. Усики у нее задрожали, словно беспроводные щупальца, по которым вдруг пустили слишком сильный ток. Странник замер и подпустил немного волшебства своим еле слышным «Ку-у-у-у» – и медленно убрал руку из клетки. Все его действия были медленными-медленными. Честерфилд учит нас: «Нельзя быть вежливым в спешке». Вежливость сродни мягкости, а эта грациозная обитательница подземного мира не должна была видеть от того, кто пленил ее, ничего, кроме самой изысканной вежливости, иначе их дружескому знакомству мгновенно пришел бы конец.

Странник постарался не задеть ни клетки, ни стула, ни двери, когда выходил. Он возненавидел свои ботинки за то, что они так немелодично скрипели, когда он возвращался с образчиками всего съестного, что только мог найти; эти образчики он медленно поднес своей пленнице, словно разнообразное угощение, но не на блюдце, а в горсти, поскольку, решил он, она должна запомнить, что его рука – дарительница хорошего.

Оттого, что он уходил, и оттого, что клетка покачнулась, когда дверь открывали, приручение пришлось проводить заново, но волшебство добрых намерений в сочетании с нежным голосом одержало еще одну маленькую победу над ее испугом. Вскоре странник снова гладил бархатную спинку, а через несколько минут пленница уже ела его мирные подношения, которые он протягивал ей второй рукой.

Дело зашло далеко, но оставался еще один шаг, еще более надежное доказательство. Придет ли она на его зов? Удастся ли сделать так, чтобы звук его голоса не пугал, а манил ее?

Этому он не сумел научить пленницу, ибо всю ту ночь слышал, как она топочет туда-сюда по клетке или прыгает в бесплодных бесконечных попытках выбраться. Маленькое утешительное волшебство, которое он смог создать своими нежными словами, рассеялось, едва он отошел; поэтому, когда настал следующий закат, он осторожно вынес свою пленницу подальше, туда, где росли кактусы и шалфей, и опустил на песок. Дипо изумленно смотрела на новообретенную свободу. Он прикоснулся к ней. Она неподвижно сидела на горке золотого песка, не веря своему счастью. Он хлопнул в ладоши, как волшебник, когда надо прервать транс или развеять чары. Она подпрыгнула на высоту своего роста, а потом поскакала прочь через шалфей и песок и скрылась из виду в своем милом родном краю, чтобы снова броситься в объятия матери и прижаться к ее груди, встретиться с друзьями и возлюбленным и вернуться к своей пустынной жизни.

Огненный шар солнца спустился за горы Бернардино. Пурпур восточного неба растекся, словно поток вина, и залил широкую чашу пустыни – сначала низины, потом равнинные участки, а затем, один за другим, и возвышенные места, пока не победил все.

Поющий койот и пляшущая сова уже вышли на промысел, хотя и причисляют себя к ночному народу, а отсветы заката еще ярко сияли за пиками. Но пурпур побеждает золото, и звезды уже зажжены – из тех крупных и ярких звезд, каких не увидишь в иных краях. Ночь.

Многие дети пустыни созданы для ночной жизни, но Дипо, по-видимому, особенно любит самую темную ее пору. Она не готова мириться даже с мизерными остатками сумерек. Из всех тысяч ее собратьев, чьи следы находят в пустыне каждый день, в дневные часы не показывается даже один из пятидесяти. Те, которых встречают в прерии, бывают замечены только после заката во внезапном свете автомобильных фар. Немало их погибает в такие минуты, поскольку ослепительный свет так ошеломляет их и парализует их волю, что лишает возможности быстро убежать. Не раз и не два наблюдатели отмечали, что свет привлекает их и что иногда их можно поймать при помощи сочетания охотничьего фонаря и сети. Этой слабости подвержены, безусловно, все подлинно ночные жители.

Народы подземного мира в мудрости своей, похоже, знают, когда жителей верхнего мира накрывает тьма, которую они так любят, и пустынная крыса выбирается из своей глубокой норы как раз в нужное время – сопровождаемая, подталкивая или ведомая сердечным другом. Затем прорывается и протискивается наружу сквозь баррикаду из рыхлого песка.

Сначала они осторожно выглядывают из норы. Робко выпрыгивают. Изучают ночной ветерок, прислушиваются, принюхиваются, присматриваются. Рядом, прямо за кустом, под корнями которого они устроили дом, может оказаться дикая кошка или койот. Корявый сук может обернуться гремучей змеей. Но горизонт чист. Тогда они откапывают дверь, разбирают песчаный заслон и разбегаются промышлять – каждый в свою сторону.

Когда мальчишка устраивает набег на сад, он начинает грызть отборное яблоко, но торопится затолкать как можно больше в карманы и готов удрать, как только его вспугнут. Таков и метод нашей прыгуньи, когда она отправляется искать свою добычу. Она прыгает высоко-высоко, словно кенгуру, на двух ногах, балансирует хвостом, иногда подпрыгивает особенно высоко, чтобы осмотреться: «Остановись, посмотри и послушай» – вот ее девиз, – и вот наконец оказывается на своих охотничьих угодьях, которые с каждым днем располагаются все дальше от дома, поскольку ближние запасы уже израсходованы. Вместо рыбы у нее пустынные креветки – что-то вроде кузнечика с половиной ракушки, – а в качестве мясного блюда плоский жук-гладкотелка с энотерой и огуречником на гарнир и давленые гусеницы. Листья дикой горчицы и водолюба – восхитительный салат, всевозможные ягоды и бобы – непревзойденный десерт.

Дипо уже отведала и мяса, и фруктов, когда ее заставляет остановиться подозрительный запах, доносящийся из песка. Крошечные передние лапки мечут горстки песка назад, между расставленных задних ножек, и Дипо с радостной уверенностью выкапывает еще одного жирного кузнечика и уминает его, причмокивая, отчего кровь начинает быстрее бежать по ее жилам. Порядок трапезы нарушен – кузнечик для нее словно устрицы, а она уже приступила к десерту. Впрочем, меню никто не печатал. Раз или два ей кажется, будто она снова чует зарытые сокровища, и она копает разведывательные ямки, но безуспешно. Однако она легко скачет дальше, нюхает ствол высокого креозотового куста, трется о него своей чернильной подушечкой на спине, чтобы ее друг знал, что она здесь побывала, прыгает высоко в воздух, чтобы осмотреться, – и, увы, привлекает внимание сипухи, вылетевшей на охоту. Миг – и эта большая бесшумная воздушная разбойница пикирует к ней. Но прыгунья настороже. Два скачка – и она уже под прикрытием кактуса, где ей ничего не грозит, и тут же принимается барабанить по песку задними лапами, передавая сигнал опасности своему другу и родне, сигнал, который спасает их всех, поскольку предупреждает обо всем вовремя. Сипуха улетает прочь ни с чем, чтобы попытать счастья на более благоприятных угодьях.

Этот случай тревожит Дипо не сильнее, чем встревожился бы посетитель зоопарка, если бы леопард в клетке тщетно щелкнул на него зубами из-за далекой решетки. Прыг-скок – скачет она дальше на двух длинных ножках, а изогнутый хвост служит ей балансиром. Изящные ручки в белых перчатках она крепко прижимает к груди во время прыжков, поскольку они служат ей именно как руки и как инструмент для рытья, но не как ноги – кроме тех редких случаев, когда ей, будто мальчишке, вздумается побегать на четвереньках. Ее взгляд привлекает какой-то колосок среди травы. Пахнет он соблазнительно. Вот удача! В нем еще есть зерна. Подвижный нос и губы трудятся сообща с зубами и изящными лапками, и ей удается намолотить себе маленький урожай, причем зерна, кроме тех, которые служат для пробы, отправляются во вместительные защечные мешки. Там уже лежат другие зерна и несколько вкусных листочков, однако, насколько нам известно, туда никогда не кладут насекомых, ягоды и все то, что может помяться. Во что превратится меховая подкладочка, если допустить подобную неопрятность?!

Дипо совершает далекую вылазку за новой добычей, высоко подпрыгивает, чтобы все разведать, и вдруг видит что-то странное – вроде луны на земле, ослепительный ком, из которого поднимаются какие-то волнистые листья вроде травы, а вокруг него ходят или лежат большие живые существа.

Ее влечет туда, она заворожена незнакомым сиянием костра. Она подбирается поближе – и ее влечет еще сильнее. Она смотрит на огонь и подходит все ближе, забыв обо всяком чувстве опасности, и тут на глаза ей попадается огромный зверь, похожий на койота-переростка. Он смотрит на это ослепительное чудо – костер. Затем койотоподобное существо поднимается и случайно направляется в ее сторону. Чувство опасности рассеивает чары ослепительного чуда. Дипо поворачивается и легко скачет прочь, пока костер не скрывается из виду окончательно.

Теперь ее заставляет насторожиться далекий топот – барабанная дробь ножек кого-то из сородичей. Она приникает к земле под колючим кустом – словно просто бугорок на песке. Слышится легкий шорох, и через прогалину скользит и исчезает в темных зарослях шалфея огромный силуэт пустынной лисицы.

Прыгунья отскакивает на пол-ярда против ветра, чтобы сбить лисицу со следа. А потом на дальнем краю проплешины мелькает что-то белое. Друг или враг? В пустыне в основном враги. Снова мелькнуло что-то белое, словно фонарь путевого рабочего, описало широкий полукруг – национальный стяг ее народа, белый кончик хвоста, который вертится, чтобы оповестить остальных. Дипо тоже машет хвостом, потом топочет. Приходит ответ – такой же. Она трется подушечкой на спине о низкую ветку, по-кроличьи скачет вокруг – второй поступает так же. Теперь они меняются местами, не приблизившись друг к другу. Каждый нюхает свежую печать другого. Должно быть, затем они смеются, поскольку узнают друг друга. Дипо скачет навстречу приятелю, они щекочутся усиками, облизывают губы и трутся щеками в радостном приветствии.

Но стоит парочке начать резвиться и ласкаться на песке, как они слышат тяжкую поступь и сопение – и из ближайшего куста шафрана выскакивает койот, такой огромный, что заслоняет все небо, проворный и быстрый, как сова.

Приятель Дипо отскакивает назад и юркает под брюхо чудовищному врагу. Сама она прыгает под гостеприимный куст. Увы! Это всего лишь кочка. Койот это знает и наваливается сверху, но Дипо прыгает, уворачивается от него и мчится прочь. Начинается погоня по открытой местности, и теперь видно, как ловко Дипо прыгает – на три фута вверх, на пять футов вперед, по пять прыжков в секунду. Койот поначалу следует за ней по пятам, однако крупный зверь вынужден бежать более или менее прямо, а Дипо на каждом прыжке закладывает резкий зигзаг – вправо, влево, туда, сюда, но в целом в сторону дома. Как бы ни была черна ночь, насколько бы одинаковыми ни были кусты шафрана, с пути она не собьется. Койот не сдается и гонится за ней еще ярдов сто, а потом теряет прыгунью из виду. А она, мудро воздерживаясь от высоких прыжков, скачет, будто кролик, под кустами и кактусами, пока не оставляет врага далеко позади. Затем она прибавляет ходу, но прыгает только так, как прыгала, когда искала пищу, без высоких разведывательных прыжков и не пользуясь никакими ориентирами, а все благодаря двойному гироскопу, который подарила ей мать, и он безошибочно ведет ее домой.

На краю зарослей высокой ларреи, в десяти прыжках от норы, она останавливается и барабанит по земле задними ножками. На низкой ветке, в их гостевой книге, оттискивает свое имя при помощи подушечки на спине, хорошенько осматривается и быстро мчится домой. Нет, ее друга пока нет. Она закрывает дверь, подгребая песок, затем опорожняет защечные мешки в кладовой и немного закусывает в тишине и уюте, прежде чем удалиться на покой.

Подобные приключения случаются с ними каждую ночь их жизни. Друг Дипо опаздывает, но она не волнуется: он умеет постоять за себя.

Она сворачивается клубочком и устраивается спать. Вдруг ее будит какой-то шорох под дверью – кто-то скребется. Она бежит в коридор, трижды ударяет в землю задними ногами. Ответ получен. Она роет изнутри, ее друг – снаружи. Он входит. Они щекочутся усами, лижут друг другу губы, потом закрывают дверь песком. После этого, свернувшись вместе, мирно и в полной безопасности засыпают глубоко под землей на уютной постели из нажеванных волокон юкки.