Крыса – о, как же мы все ненавидим ее, коварную, непокорную, с ее двумя острыми резцами, которые целую ночь напролет точат все вокруг, пилят, пилят, пилят – и пищу, и дерево, и балки, и металл; крыса, которая все пачкает, все портит, прогрызает даже свинцовые трубы, сеет заразу, ужас и вонь.

Как же она пугает детей и их матерей! Как кишит ее племенем каждый зверинец! Как боятся ее слоны, как она грызет их огромные беспомощные ноги, пока они спят, и объедает несчастные хоботы! Она даже забирается внутрь хобота, и тогда огромные звери сходят с ума от боли и ужаса.

Какая прорва паразитов в ее шкуре! Как беспощаден ее неутолимый голод! Как бесстыдна она в своем каннибализме!

Как же мы все ненавидим ее!

Так неужели у нее нет ни одного драгоценного дара, чтобы заставить человека почитать ее?

Разумеется, есть. Превыше всего мы, люди, ценим вот какой ее дар: непревзойденную отвагу; а уж отваги крысе отмерено гораздо больше, чем любому зверю, с которым она сталкивается.

Так что можно поступить вот как – страшиться невидимого ночного странника, питать отвращение к его нравам, но склониться в почтительном восхищении его даром, его мужеством, которое никогда не иссякнет, его сердцем, которое никогда не дрогнет, его маленькой черной душой, которая без малейшего страха выступит против миллиона врагов.

В нашем дровяном сарае кишели крысы – как и везде. Я был мальчиком с наклонностями охотника-зверолова, которые все крепли в моем жестоком детском уме.

Я выпилил в доске дырку, а вокруг этой дырки прикрепил проволоку с длинными острыми шипами; потом сделал из этой доски донце для бочонка, причем так, чтобы все шипы на проволоке смотрели внутрь, а в бочонок положил приманку. Во втором донце бочонка я тоже выпилил отверстие и закрыл его решетчатой дверцей, очень прочной: теперь пленник, попавший в бочонок, первым делом бросился бы на эту решетку, не обратив внимания на другие части ловушки, не такие крепкие.

Рано поутру отец прервал мой сон криком:

– Что за тварь ты посадил в бочонок?

Дрожа в одной рубашке, я бросился к нему – и задрожал еще сильнее от охотничьего рвения, когда увидел, что колючую проволоку яростно и неустанно грызут сточенные окровавленные зубы.

В какого же зверя я превратился! Я хотел раздавить пленницу, выпустить ее на волю, снова поймать, разорвать зубами, нежно погладить шерстку и снова разорвать. Я сам себя не понимал. И тогда, и много лет спустя – когда увидел, как норка рвет трепещущее тело кролика, потом гладит его, потом снова терзает зубами.

Что же мне делать со своей пленницей? Она моя, моя, моя!

Да, теперь я вспомнил Гремучку Таблеточника. Я хорошо знал его, этого чудака. Он торговал пилюлями и ядами – но полусонно, поскольку сердце его всегда было в пустыне. Был он грубый и потрепанный. За его жалким домишком располагался жалкий садик. Я и сейчас чую этот запах – ящики и мусор, груды безымянного хлама, относительно безвредные газеты, башмаки и устричьи ракушки, великолепный, пышно разросшийся куст зловонного дурмана, роскошный в своей мощной вонючести, царственный в своей ядовитости, по-цезаревски зловещий, цветущий, сиятельный. А сразу за ним – глубокая квадратная яма, обшитая досками, в котором Таблеточник держал своих любимиц, четырех большущих гремучих змей, зримое выражение того, как необычно, словно в обратную сторону, загибались извилины в его удивительном мозге со сбитым прицелом.

Я частенько заходил к Таблеточнику.

Один раз я рассказал ему про садового ужа, который проглотил целиком маленькую лягушку, и та пищала, пока опускалась вниз. Таблеточник выслушал меня внимательно, глаза его сияли – но он не сказал ничего.

Я притащил ему мертвого детеныша скунса. Он отрезал его мускусную железу и сохранил как драгоценность, но все равно промолчал.

Я убил камнем птичку-феба, и его глаза засверкали от ярости, но он и теперь не проронил ни слова.

Я рассказал ему про жаворонка, который взмывал высоко-высоко, чтобы вложить всю душу в могучий ветер – так переполняло его счастье бытия. Лицо Таблеточника заиграло, глаза закатились, он выдохнул:

– Боже мой!

По-моему, в другой жизни он был орлом.

Я нередко свешивался подбородком за кромку его змеиной ямы и много раз негигиенично обсасывал край доски, подолгу наблюдая, как копошатся его змеи.

Я знал, что он кормит их живыми зверьками, поэтому притащил к нему в лавку свой бочонок с пленницей.

Таблеточнику это понравилось: он коротко то ли фыркнул, то ли засмеялся. Приподнял дальний торец бочонка и подставил к выходу старый башмак. Крыса выбралась туда, чтобы спрятаться. Таблеточник потыкал ее палкой, чтобы та развернулась, и тогда ее хвост выпал из дырки в носке башмака. Таблеточник клещами взял свою жертву за хвост и поднял, так что она повисла в воздухе вместе с башмаком.

Скрежещущие зубы были яростны, маленькое сердце, полное боевого духа, было бестрепетно, и Таблеточник сказал:

– Чего доброго, она убьет кого-нибудь из моих крошек, прежде чем они убьют ее.

Поэтому он притащил из лавки щипцы из тех, которыми пользуются зубные врачи. Крепко взял башмак, чтобы Крыса никуда не могла дернуться. Вырвать ей зубы Таблеточник не мог, но он их выломал, а пеньки отшлифовал до гладкости.

После чего направился к яме с гремучками. День был знойный. Гремучки жужжали и ползали, их языки танцевали. Они очень проголодались, поскольку настала пора кормиться, и четыре длинные, скользкие пестрые ленты с тусклыми пятнистыми радугами по всей длине все двигались, все шевелились, бросали друг на друга неприязненные взгляды, извивались и что-то выискивали.

Они узнали шаги хозяина. Четыре плоские злобные головы приподнялись, раздвоенные языки заплясали, глаза были полны адской муки.

Бум – и беззубая Крыса оказалась среди них, словно гладиатор со свинцовым копьем, которого выставили против самого Коммода[47].

Быстрая реакция бойца подсказала ей юркнуть в угол, где ее наполовину прикрывали доски, и развернуться к врагам лицом.

Перед ней были четыре огромные гремучие змеи, ободренные ярким солнцем, которое разогнало их улиточью кровь.

«Пища, пища!» – и головы поднялись еще выше, когда их склизкое кольцо сомкнулось – они чуяли добычу, тянулись к ней, но не спешили в смутной тревоге. А крыса вертелась туда-сюда, моргала на ярком солнце, пятилась, а потом, дождавшись, когда один из врагов приблизится к ней, бросилась на него, ощерила беззубые десны и мятежно завизжала.

Змея отпрянула.

Остальные текуче подтянулись ближе, сторонясь лишь своих соседок, словно головорезы, которые не доверяют друг другу. Сползлись со всех сторон. Яд словно проступал у каждой в глазах, и двойные клыки-шприцы были до отказа заполнены отвратительной пеной, которая быстро превращает красную кровь в желчь и зеленую гниль прямо в жилах.

И вот они сомкнулись; и движения, и блеск чешуи, и глаза неизменно сулили разрушение, холодное, верное, безжалостное.

Крыса стояла на месте.

Они подались к ней шеями, потом, остановившись, будто гусеницы, чтобы подождать, когда подтянется хвост, подняли головы – боевые рубки и заскользили вперед, постоянно словно пробуя пляшущими языками воздух вокруг.

Они надвигались на Крысу полукругом.

Неустрашимая беззубая Крыса поглядывала то туда, то сюда.

Четыре длинные шеи тянулись к ней, учетверенная смерть была неизбежна. Теперь они приблизились уже на расстояние укуса. Крыса ринулась вперед и издала боевой клич. Одна Змея отпрянула, и Крыса вылетела в образовавшийся проход. Вторая Змея сделала выпад, но промахнулась, поскольку не успела свернуться пружиной.

Тогда Крыса развернулась к ним, как раньше, в другом углу. И снова надвинулся, надвинулся упрямо полукруг ее врагов. Снова выпад, снова Крысе удалось спастись, снова она перебежала в следующий угол квадратной змеиной ямы.

Но все должно было кончиться, никакого спасения для Крысы без резцов быть не могло. Силы ее во время этой затянувшейся охоты быстро истощались, и, когда она прыгнула уже не так быстро, одна Гремучка сумела укусить ее. Зубы угодили в цель, и быстрая отрава брызнула в рану. Смерть схватила Крысу в свои удушающие объятия.

Последняя надежда рухнула – но утратила ли Крыса самообладание? Ни на крошечную долю секунды. Теперь она была обречена, но в ней пробудился дух ее племени. Обреченная – да, но не побежденная. Поскольку все, что она могла сделать, – это умереть, она решила умереть во славе, насколько получится.

Больше она не страшилась этих чешуйчатых плоских голов с пастью как щель – и ринулась прямо на ближайшего врага. И стиснула его со всей силы в том самом месте, где голова переходила в более тонкую шею. Вцепилась в ненавистную чешуйчатую веревку всей мощью своих больных беззубых челюстей и давила, пока голова с разинутой пенистой пастью не обмякла, а хвост не прогремел предсмертную песнь.

Тогда Крыса кинулась на следующую змею. Получив второй смертельный укус и не обратив на него никакого внимания, она со смертоносной силой вонзила коренные зубы в хребет змеи. Рептилия задергалась и забилась, но страшная боль в переломленной спине скрутила ее, а Крыса набросилась на следующую. Но яд уже растекался по жилам, уже губил и разъедал, и кровь превращалась в густое зеленое варево. Задние лапы подкашивались, но Крыса еще скрежетала искалеченными окровавленными челюстями. Помогая себе передними лапами, из которых уже уходила жизнь, она разодрала дыхательное отверстие у следующей змеи, оторвала издевательскую вражескую погремушку и снова перешла в наступление – теряя силы, со стекленеющим взглядом, волоча парализованные задние лапы. И в этой отчаянной атаке Крыса сомкнула окровавленные зубы на горле последнего недруга и в последний раз пропищала свой боевой клич; и, уже умирая, стиснула и сломала длинную тонкую шею и сама обмякла, повиснув на ней. Мертвая лежала она, мертвая на поле брани, где не осталось никого.

Таблеточник фыркнул, словно конь, и набросил себе на спину медвежью шкуру; был он словно кабан, загнанный в тупик. Глаза у него сверкали, костлявые руки сжимались в кулаки: