Николай Кузанский (настоящее имя – Николай Кребс) – философ, церковный деятель, математик, кардинал Римской католической церкви.

Как философ Николай Кузанский стоял на позициях неоплатонизма, идеи которого он черпал как из античных, так из средневековых источников. Основой его философии являлась теоретико-познавательная концепция совпадения противоположностей в Боге, где все рассудочные противоречия снимаются. Метафизически и теологически он считал, что Бог есть Единое.

В сфере теории государства и политики он также исповедовал идею единения. Самой важной целью он считал максимально широкое воплощение мира и согласия, невзирая на объективные различия во мнениях. В своей философии он развил необычное для своего времени представление о религиозной терпимости (веротерпимости).

Активно дискутируя об исламе, он признал за этой религией некоторую правдивость и право на существование, при этом, подобно Раймунду Луллию, он полагал, что мусульман можно и нужно убедить в справедливости догмата о Св. Троице.

С именем Николая Кузанского связаны также важные натурфилософские представления о движении Земли, которые не привлекли внимания его современников, но были оценены позже. Заметно опередив своё время, он высказал мнение, что Вселенная бесконечна и что у неё вообще нет центра: ни Земля, ни Солнце, ни что-либо иное не занимают особого положения. Все небесные тела состоят из той же материи, что и Земля, и, вполне возможно, обитаемы, хоть их жители могут быть несоизмеримыми с земными.

Астрономические труды Николая Кузанского, по мнению историков науки, оказали (прямое или косвенное) влияние на взгляды Паоло Тосканелли, Коперника, Джордано Бруно и Галилея.

В 1445–1449 годах написал трактаты «О квадратуре круга» и «О соизмерении прямого и кривого» – о спрямлении окружности.

В 1451 году изобрёл рассеивающую линзу для очков.

В 1935 г. Международный астрономический союз присвоил имя Николая Кузанского кратеру на видимой стороне Луны.

В 2006 году в Риме открылся частный университет имени Николая Кузанского, обозначаемый аббревиатурой UNICUSANO.

Всякий человек, желающий подняться до познания чего либо, необходимо должен верить в то, без чего он не может подняться.

Человек… есть союз души и тела, разделение которых производит смерть.

Человек, объятый самым пламенным рвением, может достичь более высокого совершенства в мудрости в том лишь случае, если будет оставаться весьма учёным даже в самом незнании, составляющем его свойство, и тем станет учёнее, чем лучше будет знать, что он ничего не знает.

Кто может подняться настолько высоко, чтобы постигнуть многообразие в единстве и единство в многообразии? Это сочетание свыше всякого разумения.

Мы видим, что… всё в природе содержит в себе самопроизвольное стремление существовать лучше, поскольку это допускают естественные условия…

Человеческая природа – такая природа, которая была помещена над всеми творениями бога и лишь немного ниже ангелов.

Не познаётся часть без познания целого, поскольку часть измеряется целым.

Всякое исследование основано на сравнении и пользуется средством сопоставлений.

Интеллект схватывает только то, что находит в себе самом.

Всякий окажется тем учёнее, чем полнее увидит своё незнание.

Высший смысл законов рассудка в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь себе, предпочитать вечное временному и чистоту и святость – греховности и грязи; этому и служат законы, выведенные святыми законодателями из самого рассудка и провозглашённые сообразно различиям места и времени для исправления людей, погрешающих против рассудка.

Наш конечный разум, двигаясь путём уподоблений, не может поэтому в точности постичь истину вещей. Ведь истина не бывает больше и меньше, она заключается в чем-то неделимом и, кроме как самой же истиной, ничем в точности измерена быть может, как круг, бытие которого состоит в чем-то неделимом, не может быть измерен не кругом. Не являясь истиной, наш разум тоже никогда не постигает истину так точно, чтобы уже не мог постигать её всё точнее без конца, и относится к истине, как многоугольник к кругу: будучи вписан в круг, он тем ему подобнее, чем больше углов имеет, но даже при умножении своих углов до бесконечности он никогда не станет равен кругу, если не разрешится в тождество с ним.

Максимальная истина есть абсолютный максимум. Но максимально истинно то, что этот простой максимум или существует, или не существует, или существует и не существует, или не существует и не не существует: ничего больше ни сказать, ни придумать невозможно.

Во всех вещах мы замечаем дарованное Богом естественное стремление существовать наилучшим образом, какой только доступен природе данного свойства.

Никто, однако, не может войти в Царство Божие, не сложив с себя царство мира сего через смерть; в самом деле, смертный должен сложить с себя свою смертность, то есть способность умереть, а это совершается лишь через смерть; только тогда он сможет облечься в бессмертие.

Христос есть путь именно потому, что он человек, через которого каждый человек имеет доступ к Богу, конечной цели желаний.

Не раз уже описанным способом ты сможешь через наш берилл видеть и это [первое] начало, и то, как божественны все идеи благодаря своей субстанциальной, совершенной уподобленности вечному разуму, и то, что в них обнаруживает себя творящий интеллект, и то, что всякая идея есть слово или намерение этого интеллекта.

…только человеку, который хочет в умудрённом незнании допытаться от них, что они суть, как и для чего существуют, все вещи отвечают: «От себя мы ничто, и от себя не можем тебе ничего же и ответить, потому что даже сами себя не понимаем и лишь тот один, чьей мыслью мы суть то, чего он в нас хочет, повелевает нами и знает нас. Мы все немые, только он говорит во всех нас; только Создатель наш знает, что мы суть, как и для чего. Если хочешь что-то узнать о нас, спрашивай у нашего Основания и нашей Причины, не у нас; там найдёшь все, ища одного. Да ты и самого себя не можешь найти иначе как в нём». Сделай же так, – говорит наше знающее незнание, – чтобы найти себя в нём, и, поскольку всё в нём есть он сам, ты ни в чём уже не сможешь нуждаться. Но не от нас зависит приступить к неприступному, а от того, кто даровал нам обращённое к нему в высшей жажде искания лицо. Если будем искать его, он, милосердный, не оставит нас, но откроет себя и насытит нас в вечности, когда явится слава его, вовеки благословенного.

Что легче, чем верить в Бога? Что сладостнее, чем любить Его? Как сладостно иго Твоё и как легко бремя Твоё, мой единственный наставник.

Я существую, поскольку ты на меня смотришь, а если отвернёшься от меня, моё существование сразу прекратится.

Натурфилософы говорят, что влечению к пище предшествует некое болезненное чувство в преддверии желудка, побуждающее природу, которая стремится к самосохранению, подкрепить себя. По-моему, точно так же и сильное удивление, начало философии, предшествует жажде познания, благодаря которой интеллект, чьё бытие есть понимание, укрепляет себя исследованием истины.

Как же я владею Тобой, Господи, если я недостоин даже появиться перед Твоим лицом? Как до Тебя, совершенно неприступного, доходит моя молитва? Как мне молить Тебя? Ведь нет ничего нелепее, чем просить у Тебя в дар Тебя Самого, когда Тобой полно всё во всём. И как Ты подаришь мне Себя, не подарив мне вместе небо, землю и всё, что в них? Да что я говорю – как Ты подаришь мне Себя, не подарив мне заодно и меня самого?

Если Ты не смотришь на меня очами благодати, причина тому я сам, потому что сам проложил между нами разделение, отвернувшись от Тебя и обратившись к чему-то другому, что Тебе предпочёл. Но даже и здесь Ты ничуть не отвращаешься от меня; Твоё милосердие следует за мной, ожидая, не захочу ли я когда-нибудь снова обратиться к Тебе и снова вместить Твою благодать; если Ты на меня не смотришь, это потому, что я не смотрю на Тебя, но отвергаю Тебя и пренебрегаю Тобой.

И никак, никаким воображением ты, Господи, не даёшь мне представить, что ты любишь что-то другое больше, чем меня, потому что ведь одного лишь меня никогда не оставляет твой взор, а поскольку где глаз, там и любовь, то и я убеждаюсь в твоей любви ко мне, раз глаза твои всегда пристально смотрят на меня.