Леонардо Бруни Аретино, один из крупнейших итальянских гуманистов первой половины XV века, гражданин и глашатай Флоренции, одним из первых поставил вопрос о высшей цели человеческой жизни и основании морали как достижении счастья и ответил на него, исходя из философов-антиков.
Изучал право и риторику во Флоренции (с конца 1380х годов). В 1405–1410 и 1411–1415 годах – секретарь римской курии, в 1410 и с 1427 года – канцлер Флорентийской республики.
Автор «Истории флорентийского народа в 12 книгах» (1429–1444) – первого крупного произведения гуманистической историографии, «Восхваления города Флоренции» и «О флорентийском государстве». Также Бруни – автор этических и педагогических трактатов, филологического трактата «О правильном переводе», жизнеописаний Данте и Петрарки, поэтических и драматических сочинений, писем, переводов сочинений Платона, Аристотеля, Плутарха, Ксенофонта и других. Был убеждённым сторонником республиканского строя, основанного на свободе, равенстве и справедливости.
Много внимания уделял проблемам этики. Он развивал тезис Аристотеля, что человек – существо социальное, раскрывающее свои моральные качества в общении с другими людьми. Нравственный идеал Бруни видел не в аскетизме и религиозном созерцании, а в активной жизни человека в обществе, в патриотизме и подчинении личных интересов принципу «общего блага». Основа мировоззрения учёного – вера в безграничные творческие возможности человека и его извечное стремление к добру. Бруни также проповедовал идею всестороннего развития личности и осуждал аскетизм.
Наслаждаясь светскими писателями, кто не возьмёт книг Туллия Цицерона, какого мужа, о, бессмертный бог! Каким красноречием он обладает! Какой красотой! Сколь совершенен в языке! Сколь беспримерен в различных похвалах!
Как-то так у них получается, что в чужих делах совесть у них даже слишком чуткая и щепетильная, а когда дело доходит до их личных интересов, она у них делается гибкой и грубеет.
Пусть страх сопровождает тебя в опасности, но пусть он остаётся в такой степени, чтобы, когда необходимо было его превозмочь, разум побеждал бы и преодолевал бы этот страх.
Добродетели должны взращиваться людьми, потому что порождают многие наслаждения, а с другой стороны, сознание прегрешений и злодейских поступков нас тревожит и беспокоит, и суетные страсти, которыми заполнена вся жизнь глупцов, раздражают душу и никогда не позволяют быть спокойными.
Для получения знаний в языке важны как правила, так в гораздо большей степени наши собственные усердие и забота. О правилах едва ли нужно что-то говорить. Кто не знает, что для того, чтобы познать части речи и их строение, а также и более мелкие детали и словно бы первоосновы языка, ум должен быть воспитан и обучен трудом наставника? В детстве мы усваиваем эти вещи словно во сне; позже, в более зрелом возрасте, не знаю, каким образом, снова это же самое имеем на устах и как бы пережевываем, чтобы только теперь выжать их сок и почувствовать истинный вкус. Есть другой вид правил, более строгий и полезный скорее юношам, чем детям; это правила грамматиков, которые, долго и усердно изучая отдельные детали, создали науку о языке. Из них можно назвать Сервия Гонората и Присциана из Кесарии.
Чтение произведений без нужной разборчивости накладывает свои пороки на читающего и заражает его ум, подобно недугам. Ведь чтение – это словно духовная пища, которая поит и кормит ум. Поэтому, как тот, кто, заботясь о желудке, поглощает не всякую пищу, так и тот, кто хочет сохранить здоровой душу, не позволит себе любое чтение. Итак, первая наша задача – позаботиться о том, чтобы читать только лучшее и достойное одобрения. Вторая же задача заключается в том, чтобы это лучшее и достойное одобрения усваивать путём серьёзного размышления. Читающий пусть смотрит, что на какое место поставлено, что означают отдельные части и каков их смысл; пусть он исследует не только главное, но и второстепенное, зная из школы, какие существуют части речи и что представляет каждая.
Под образованием же я понимаю не то обычное и бессистемное, которое получают занимающиеся теологией, а настоящее и свободное, соединяющее умение владеть языком с фактическим знанием; такое образование получили Лактанций Фирмиан, Аврелий Августин, Иероним – поистине великие теологи и мужи, преуспевшие в языке. Тем же, кто нынче занимается теологией, должно быть стыдно за то, сколь мало они владеют языком.
Знание прошлого даёт благоразумные советы, исход подобных начинаний в прошлом побуждает нас в зависимости от обстоятельств к действию или отклоняет от него. Кроме того, откуда, как не из истории, удобнее всего брать многочисленные примеры, которыми часто следует украшать сказанное нами? В этой области знания есть поистине выдающиеся, превосходные и исполненные блеска и красоты писатели, которых ценно читать и ради литературной пользы: я говорю о Ливии, Саллюстии, Таците, Курции и прежде всего о Цезаре, излагающем свои деяния в «Комментариях» с большой лёгкостью и изяществом.
Некоторые отрицают, что поэтов следует читать, говоря по правде, как род божественной литературы. Однако так считают обычно только те, кто сами не обучены никакой более изящной науке и не понимают и не ценят превосходства литературы.
В своё время двое из этой презренной, гнусной мрази, каких я и представить себе не мог, надули меня, доверчивого и наивного. А на днях ещё один из той же шайки 2 пытался с удивительной ловкостью сыграть со мной такую же хитроумную штуку (и я, наверное, попался бы и на этот раз, если бы не был осторожен, если бы не был научен горьким опытом). Я не намерен дальше об этом молчать. Я буду кричать, сколько есть мочи, буду изобличать этих шарлатанов, буду проклинать их перед всем народом, чтобы они не проделывали со мной больше своих мошеннических фокусов. Я не назову здесь их имена, хотя мне трудно себя сдержать. Но тут все-таки берут верх робость и застенчивость мои. Я думаю, они будут достаточно наказаны, если прочтут или услышат это, и, конечно, поймут, что это говорится о них.
У поэтов находят многое весьма удачно и мудро сказанное о жизни и нравах, основы и причины природных явлений и словно зерна всех наук; они имеют большой авторитет благодаря своим мудрым суждениям и древности, исключительную славу благодаря красоте и некое благородство, достойное свободных людей, так что кажется совершенно грубым тот, у кого его нет.
Что имеете вы против меня, злые люди? Почему именно на меня направляете вы так часто ядовитые стрелы своего коварства? Неужели я представляюсь вам достойным того, чтобы меня обманывать, и кажусь подходящим предметом для ваших злых шуток? Неужели кажусь простаком, которого легко обвести вокруг пальца? Вероятно, мягкое и кроткое выражение моего лица, которое неспособно что-либо скрыть, внушило вам такую уверенность в ваших действиях против меня.
О, мерзкий и проклятый сорт людей, вам не совестно бесчестить вашими мерзостями то, что для других людей неприкосновенно и свято? Если не удерживает вас страх перед людьми, поскольку вы надеетесь, что можете творить свои дела втайне от них, то неужели не страшит вас божеское возмездие, которого вы по праву должны бояться и перед которым должны трепетать – ведь от него ничто не ускользает!
Лицемеров сжигают их преступления, они мелькают у них перед глазами, как фурии. Должны же они, как бы они ни были бесчестны, хоть изредка думать о себе и о своих заблуждениях. Ведь каждый назначен судьёй своих собственных добрых и дурных поступков. И это самый верный и справедливый суд, который никак нельзя провести, обмануть и ввести в заблуждение.
Ведь и по законам некоторые преступления караются так, что перед казнью осуждённого ещё раздевают и бьют плетью. Так и вас, прежде чем изничтожить окончательно, нужно раздеть и исхлестать бичом моей речи. Не годится лицемера убивать одетым. Надо выставить его голым, чтобы показать людям, и выпороть, чтобы было ему больно.
Развратный лицемер более далёк от всерьёз изображаемого им благочестия, чем самый низменный мим от царского величия, которое он ради шутки изображает. Ведь актёры, разыгрывая царей, не становятся от этого другими, вы же чем больше притворяетесь, тем больше удаляетесь от доброго мужа.
…профессия лицемеров такова, что они стремятся вовсе не быть добрыми, а только казаться таковыми.
Больше или меньше лицемеры отличаются платьем от обычных людей, – это уж зависит от того, насколько отдельные из них погрязли в этой гнусной заразе. Поэтому те, которые хотят казаться немного лучше, чем они есть на самом деле, носят тогу лишь немного подлиннее и обувь лишь немного погрубее, чем у других; у кого желания более пылкие, те больше отходят от обычного облика; но те, у которых вся душа пылает лицемерием и которые, презрев общество людей, хотят, чтобы их причисляли к небожителям и уже теперь, живыми и храпящими, приписали к лику святых, – эти уже не ограничиваются мелкими стычками, а, если можно так выразиться, всем войском вторгаются в лицемерие.
…божественные дела я уважаю и почитаю, и если кто правдою служит им, того считаю блаженным. Но такой добропорядочный и непорочный человек будет делать всё совершенно обратное тому, что делаешь ты. Это и правильно. Ведь у вас различны и цели, различны и поступки. Ты стремишься к тому, чтобы казаться честным, а он – чтобы быть им. Итак, ты выставляешь себя напоказ, он себя скрывает. Ты безобразишь своё лицо, чтобы людям казаться постником, а он моется и умащается, чтобы не видно было, что он постится. Ты надеваешь платье, которое вызывало бы восхищение людей твоей покорностью и добродетельностью, а он, чтобы не вызывать удивлённых взоров, пользуется обыкновенным платьем и обувью. Ты обиваешь пороги храмов, он посещает их умеренно. Ты без конца прикладываешься к иконам и шепчешь молитвы, он молча про себя обращается к богу. Ты плачешь среди святынь, а он наслаждается. Ты стараешься нести печаль на своём лице, а он – радость.
Ведь бог ничто не клеймил так сурово в речах своих, как притворство лицемеров, никому не грозил так часто такою страшной и жестокой карой, как лицемерам; для великого учителя нет ничего ненавистнее. Итак, лицемер, пока есть ещё время, пока не предстал ты ещё перед судьёй, которого обмануть нельзя, образумься! Оставь своё притворство, в котором до сих пор изощрялся, чтобы обманывать людей. Приучай себя больше к истинным добродетелям, чем к мнимым, одевайся, как все люди. Старайся не столько о том, чтобы люди знали твои достоинства, сколько о том, чтобы они не знали их. Не о чужих пороках беспокойся, а о своих.
У тех, кто проповедует чистоту и святость, я хочу видеть жизнь, соответствующую их проповедям. Но изображать лицом, жестами, походкой, речами непорочность и святость, а внутри скрывать отвратительнейшие пороки, сурово осуждать чужие прегрешения и легко прощать свои собственные, хотеть выглядеть добропорядочным, не будучи таковым, и поступать так для обмана людей – это я считаю мерзким, бесчестным и достойным презрения.