На втором этаже есть подсобка, о существовании которой, похоже, никто не догадывается. Я нашла ее случайно, когда сбежала в истерике из зала. В ней даже есть небольшое окно с видом на горы. Уютное, но одинокое место. Сейчас – самое то для меня.

Снизу больше не доносится музыка, но гости не спешат покидать вечеринку. Ну разумеется. Всем интересно, что будет дальше. А я вот знаю, чего ожидать. Если меня найдут, то вынесут мозг, высосут жизнь и покусятся на самооценку.

«Снежана, как ты могла?! Жестокая, бессердечная стерва!»

Массирую виски, чтобы прогнать призраки чужих голосов. Срываю дурацкую маску и с ногами усаживаюсь на подоконник.

Лучше бы я выбрала роль клоуна, а не самой токсичной стервы, вот честно. Отыгрывать злодейку не так-то просто. Особенно когда ситуация случайно выходит из-под контроля, ломая рамки дозволенного.

Угрожать Софии? Ругаться с ней? Да.

Драться? Ранить ее? Нет. Ни в коем случае!

И я даже не знаю, чего теперь опасаться больше. Того, что с Софией случилось что-то серьезное? Или того, что теперь для всех вокруг я – ревнивица, буквально замаравшая руки в крови соперницы.

Стерва Снежана – уже не просто роль. Она – это я. И лишь я сама в этом виновата. Заигралась.

Слышу, как кто-то приоткрывает дверь и входит в комнату. Напрягаюсь всем телом и испуганно сжимаю маску. Больше ничего под рукой нет. А жаль.

Даже чертов фаллоимитатор пригодился бы, чтобы отбиваться от предсказуемых вопросов и наставлений!

– Уходите. Я не хочу разговаривать.

Ответа, как и удаляющихся шагов, не следует. Тогда я раздраженно оборачиваюсь и замечаю Диму. На лицо просится злая и колючая ухмылка.

– Пришел меня добить? Попросить интервью после случившегося? Неужели мало тех кадров, которые я дала сделать на балу?

– Уговор уговором, но…

– Но плата по расписанию?

– Ты невыносима, – вздыхает Дима и все равно проходит в глубь маленькой комнаты, прикрыв за спиной дверь.

– А ты упертый. Я помню, что обещала тебе эффектные кадры, но сейчас не время, понимаешь?

Хочу сказать что-то еще, но не нахожу в себе сил. Если честно, я бы с удовольствием сейчас поплакала, чтобы выплеснуть эмоции, но момент упущен. Нужно было лить слезы наедине с собой. При других, особенно при операторе, плохая идея.

Все же теперь у меня репутация той еще стервы. А стервы не рыдают над собственными злодеяниями.

– Не хочешь поговорить? – Дима осторожно приближается, будто я в любой момент могу наброситься и на него.

Что ж. Разумные опасения.

У меня уже есть опыт в нападениях.

– Кажется, я уже сказала, что не хочу. И камеру свою убери, понял?

– А ты видишь, что со мной есть камера?

Вскидываю голову и внимательно смотрю на Диму. Действительно, камеры при нем нет. Но…

– Где ты прячешь микрофон? Он под футболкой?

В комнате не включены лампы. Хоть что-то видеть удается благодаря свету от фонарей, который просачивается сюда сквозь окно. Но как бы я ни старалась, взглядом найти на Диме микрофон не получается.

– У меня нет микрофона.

– Рация?

– Нет.

– Телефон?

– Да нет ничего у меня!

– Не вижу. Не верю.

– Хочешь меня обыскать?

Это странно, но в ответ на эти слова у меня в груди что-то подпрыгивает. Я представляю, как действительно решаюсь обыскать Диму, стягиваю с него футболку, под которой прячется стройное и подкачанное тело…

И с губ чуть не слетает предательское «хочу».

Снежана, остановись.

Ты на шоу борешься за сердце Алекса.

Его ты должна представлять голым, а не какого-то оператора!

– И не мечтай, – бурчу, радуясь, что Дима не может видеть, как запылали мои щеки.

Он хмурится, а я продолжаю вколачивать гвозди в гроб возбуждения и хорошего отношения Димы ко мне. Чтобы уж точно. Раз и навсегда. И никаких провокационных смущающих мыслей.

Дима вдруг садится на подоконник рядом со мной. На расстоянии вытянутой руки.

– Спрячь иголки, Сне-ёжик. Я уже раскусил, для чего ты это делаешь. Надеешься уколоть меня посильнее, чтобы отпугнуть? Боишься, что приближусь и оголю собственные иголки?

– Ты серьезно пришел обсудить дилемму дикобразов?

– А почему нет?

– Потому что это метафора о людях, которые ищут чужого тепла, но боятся боли, что за этим последует. Мне же не нужно ни с кем сближаться, чтобы нести беды.

Дима ничего не отвечает. Сидит рядом и молча смотрит в окно, за которым медленно падает снег.

На первом этаже гремит подошедшая к концу вечеринка. Гости вот-вот отправятся домой, так и не дождавшись, когда из больницы вернутся пострадавшая Софи, Александр, который рванул за ней, или главная злодейка вечера. Я. Королева вечеринки.

– Я не хотела ей вредить, – шепотом произношу и роняю голову.

Глаза жжет, но слезы не идут. Дыхание становится сбивчивым, будто я ворую воздух у собственной печали.

– Я просто… Хотела сделать шоу. Поскандалить, поспорить. Но не ранить ее.

– Как это получилось? – так же тихо спрашивает Дима и поворачивает голову в мою сторону. – Ты вышла из себя? Во всем виновата ревность?

На этих словах не сдерживаю короткий смешок. Так и знала, что меня все будут считать ревнивицей!

– Почему смеешься?

– Вопрос глупый, – шмыгаю носом.

– Нормальный вопрос, – бубнит Дима. – Вы ведь на этом шоу за сердце холостяка боретесь. И я слушал, как ты говорила об Алексе с Софией…

Не даю ему договорить и выпаливаю, не успев толком подумать:

– Я играю роль. Мне плевать на Буэра, он может хоть всех участниц тут перетрахать, лишь бы меня не трогал.

После пылких слов повисает тяжелая тишина. Ее наполняет лишь мое рваное дыхание и участившееся сердцебиение.

Зачем я это сказала? Почему отчаянно желала открыться Диме? Для чего дала ему знать, что не претендую на любовь Алекса?

Стараюсь быть незаметной, когда чуть приподнимаю голову, чтобы взглянуть на Диму. Сердце болезненно сжимается, когда смотрю на него, и на душе как-то тяжело.

– Тогда зачем ты на этом шоу? Не ради поиска любви? – Дима все так же сидит на другом краю подоконника, но я все равно горю под его взглядом.

Горю и не могу врать.

– Ради карьеры. Ради того, чтобы быть замеченной. Я ведь актриса. Будущая… Надеюсь.

Дима устало вздыхает и ерошит рыжие волосы.

– А как же вечное и прекрасное? Любовь, чувства и все такое?

– Знаешь… – Притягиваю ноги к груди и прячу за коленками нижнюю часть лица. Боюсь, что губы скривятся от болезненной улыбки, когда буду говорить о прошлом. Я его давно отпустила, но это как ампутированная конечность. Утрачено навсегда, но порой все равно кажется, что ноет и болит. – У меня в старшей школе был парень, который мне очень нравился. Он красиво ухаживал и долго добивался меня. А потом…

Замолкаю, но уже поздно давать заднюю. От того, что Дима узнает, чья ты дочь, уже ничего не изменится.

– Потом он познакомился с моим отцом – совладельцем крупного федерального канала. По моей просьбе папа помог моему парню устроиться на телевидение. Я знала, что Миша об этом мечтал, и хотела помочь ему. Но не догадывалась, что он все запланировал. Он использовал меня. И достигнув своего – бросил.

– И после этого ты разочаровалась в любви?

– Не знаю… Но я навсегда запомнила слова своего бывшего: «Мечта бесценна».

– И решила, что готова ради нее на все?

Киваю, но добавляю:

– Пока не начался этот цирк под названием «Лавина любви», а вместе с ним – намеки на секс и вся эта грязь.

– Александр намекал тебе на секс? – От изумления Дима даже спину выпрямляет, но я качаю головой:

– Моя мачеха намекала, что я должна переспать с ним. Она координатор здесь.

– Антонина?

– Антонина.

И мы в унисон вздыхаем.

– Ну… В общем, все же мечта не бесценна, раз я не могу ради цели даже ноги раздвинуть.

– Почему ты говоришь об этом как о чем-то плохом? Это нормально.

– Мой бывший бы поспорил, – хмыкаю, вспоминая, как старательно Миша играл роль любящего парня в постели и вне ее.

– Если тебе станет спокойнее, то не все такие, как твой бывший. Вот я бы не стал спать с тобой, чтобы добиться своих целей.

– Это комплимент или оскорбление? – Хмурюсь, но едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Это ответ психически здорового человека, который знает, что такое совесть.

Уф. Вроде и приятно, что он такое говорит. А вроде… Я бы не расстроилась, услышав, что Дима хочет меня.

– Теперь ты знаешь, о чем мечтаю я, – слабо улыбаюсь и чуть наклоняю голову. – Расскажешь, о чем мечтаешь ты?

Он тихо смеется, явно нервничая. Дима неловко пожимает плечами и растерянно роняет:

– Ого… Не помню, чтобы меня раньше о таком спрашивали.

– Ну так… о чем?

Даже в полумраке комнаты я вижу его широкую улыбку, когда Дима признается:

– Хочу снять собственный фильм. Быть не оператором на каком-то чужом второсортном шоу…

– Ого, – беззлобно произношу я.

– Я хочу быть режиссером. Чтобы мои фильмы показывали в кино. Чтобы их обсуждали. Хочу создавать искусство, а не…

– Цирк. Понимаю.

Мы недолго смотрим друг другу в глаза, наверняка думая об одном и том же.

Мы мечтаем о рае, пока оба пропадаем в чистилище.

Я спрыгиваю с подоконника, когда перед рестораном резко тормозит «Гелендваген», из которого вылетает Алекс. Он один. Софи с ним нет.

– Уходишь? – Дима поднимается следом, но остается стоять на месте.

Киваю. Подхватываю сброшенную маску с прозрачными камнями и говорю:

– Думаю, Александр захочет поговорить. Он будет искать меня, и ему не понравится, если он застанет нас вместе.

Одних. В закрытой комнате. В темноте.

Если честно, я бы лучше до утра просидела тут с Димой вместо того, чтобы идти к Буэру. Судя по тому, какой жесткой походкой Алекс направился к ресторану, мне не жить.

– И Дим…

– Да?

– Никому не говори о том, что здесь было. Хорошо?

– За кого ты меня держишь? Я бы не стал…

– Просто помни, что я не стала тебя обыскивать из уважения. Но если ты действительно пронес с собой диктофон или микрофон, то я за себя – и за своего папу – не ручаюсь.

Я знаю, чувствую, что он смотрит на меня с обидой. Мне стыдно за свои слова, но я не могу иначе. Ведь я должна снова стать стервой.

– Я думал, что мы…

Он запинается, не договаривает. А мне становится почти больно от того, что я так и не услышала, что он хотел сказать.

– Снежана! – орет снизу Алекс, и я больше не могу медлить.

Выбегаю из комнаты и оглядываюсь. Никто не заметил? Но здесь никого, и я торопливо сбегаю по лестнице в холл. Алекс как раз стоит в дверях.

– Нужно поговорить, – не просит, а приказывает он и кивает на дверь комнаты персонала.

Я вхожу внутрь, Алекс идет следом. За ним – какой-то оператор со включенной камерой.

– Уходи, – бросает Александр оператору, но тот будто прирастает ногами к полу.

– Не могу. По договору…

– Уходи, пока не засунул этот договор тебе в задницу, – грубит Алекс, и мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее.

– Приказ координатора. – Оператор виновато кивает на рацию. – Я должен снять ваш разговор.

Напускаю на глаза слезы (умею это просто шикарно, почти по щелчку пальцев) и еще до того, как Алекс хоть шикнет на меня, завываю:

– Я не хотела, это вышло случайно, – говорю искренне, хоть и слезы ненастоящие.

Да, я собиралась поплакать, чтобы выпустить пар. Но поверьте, я бы хотела это делать совсем не так. Не распыляясь извинениями, не стоя перед камерой.

– Снежана… – хмурится Алекс. – У Софии изрезаны руки и ноги. Она не сможет участвовать в шоу.

– Значит, из-за меня она покинет проект?

– А ты этого добивалась? – злобно фыркает Алекс, и я ощущаю себя маленькой девочкой, которую отчитывают. – Почему ты такая ревнивая, Снежана? Неужели я уделяю тебе мало внимания?

О нет… Нет-нет-нет.

– Я…

– Послушай: усмири свою ревность. Поводов для нее нет.

Поджимаю губы и вздрагиваю, когда Алекс вдруг касается моего подбородка, заставляя поднять голову и взглянуть ему в глаза.

– Я не спал с Софией. Я не спал и даже не целовался ни с кем. Кроме тебя. Понимаешь?

Понимаю. На этом шоу у меня большие проблемы.

– Я извинюсь перед Софией, – обещаю то, о чем уже сама думала.

– Вот и умница, – улыбается Алекс и наклоняется, чтобы коротко коснуться моих губ своими. И мне не остается ничего, кроме как позволить ему это сделать, ведь мечта бесценна…