Луна отступила за плотную облачную завесу, и окружающий пейзаж утонул в полумраке. Добравшись до склепа, я отпер замок; дверь тотчас отворилась и с неожиданным лязгом распахнулась настежь. Та, которую я сжимал в железных тисках объятий, отпрянула и попыталась вырваться.

– Куда вы? – спросила она слабым голосом. – Я… мне страшно!

– С чего бы вдруг? – спросил я, силясь унять дрожь волнения в голосе и говорить беззаботно. – Здесь темновато, вы правы; но мы сейчас зажжем свет, и сами увидите… – тут, к своему собственному изумлению, я разразился громким неистовым хохотом, – …увидите, что нет причин беспокоиться! Проходите!

Я без труда подхватил ее, словно пушинку, перенес через каменную ступеньку порога и бережно поставил уже внутри. Внутри, наконец-то, хвала небесам! Я захлопнул за нами огромную створку и запер ее на ключ! С моих губ еще раз невольно сорвался все тот же странный непрошеный смех, и своды склепа отозвались на него каким-то потусторонним, пугающе отчетливым эхом. Нина вцепилась в меня среди сгустившейся темноты.

– Почему вы так смеетесь?! – выкрикнула она с досадой. – Звучит просто ужасно!

Я сделал усилие и взял себя в руки.

– В самом деле? Простите, мне очень жаль! Я смеюсь, потому что… потому что, моя дорогая, эта наша прогулка при лунном свете получилась такой приятной и… даже забавной, ну согласитесь! – При этих словах я прижал ее к груди и страстно поцеловал. – А теперь, – зашептал я, – будет лучше, если я вас понесу: эти ступени слишком неровные и крутые для ваших ножек – дивных, изящных, беленьких ножек! Я доставлю вас, мое сладкое сокровище, доставлю в целости и сохранности в сказочную пещеру, где лежат драгоценности… Да еще какие… И все они только и ожидают вас, моя возлюбленная жена!

Я взял жену на руки, словно маленькую хрупкую девочку (пыталась ли она сопротивляться или нет, уже не помню), и понес вниз по крошащейся от древности лестнице, переступая по кривым ступеням с уверенностью человека, отлично знакомого с этим местом. Однако мысли у меня путались, а перед глазами плясали во мраке красные огненные круги. Каждая жилка в теле, казалось, была готова лопнуть от напряжения; агония и ярость, бушевавшие в потайных глубинах души, заставляли меня опасаться, что я сойду с ума или рухну замертво, так и не успев осуществить заветное желание. Спускаясь, я почувствовал, как жена ко мне прижимается; руки, обвивавшие мою шею, покрылись липкой холодной испариной, как если бы кровь несчастной застыла от ужаса. Но вот и нижняя ступень, и моя нога наконец-то ступила на каменный пол. Я опустил свою бесценную ношу и, освободившись от нее, с минуту неподвижно стоял, тяжело дыша. Она схватила меня за руку и заговорила умоляющим хриплым шепотом:

– Что это за место? Вы говорили про свет, но где же он?

Я не ответил, отстранился от нее и, вытащив из кармана спички, зажег шесть больших свечей, которые накануне вечером расставил по разным углам усыпальницы. Ослепленная ярким светом после кромешной тьмы, Нина не сразу осознала, где именно очутилась. Я наблюдал за ней из-под надвинутых полей шляпы, по-прежнему прикрываясь тяжелым плащом и ловко маскируя свои черты. Что за зрелище являла собой моя жена в этой обители разложения! Прелестная, нежная, полная жизни, она была вся закутана в дорогие меха, из-под складок которых сверкали огромные бриллианты, а темный капюшон, откинутый назад, выгодно оттенял чудесное сияние ее золотых волос.

Внезапно ее потрясла догадка о назначении этого мрачного места, где мы находились: желтые языки дрожащего пламени над восковыми свечами обрисовали во мраке контуры каменных ниш, клочья полуистлевших покрывал, источенные ржавчиной доспехи-трофеи, зловещие очертания изъеденных червями гробов… Взвизгнув от ужаса, Нина бросилась ко мне, застывшему неподвижно, будто статуя в латах, и вцепилась в меня, обезумев от страха.

– Увезите меня, увезите меня отсюда! – простонала она, пряча лицо у меня на груди. – Это склеп, о Пресвятая Мадонна!.. Место для мертвецов! Скорее, скорее! Выйдем на воздух… Давайте поедем домой… домой…

Потом она замолчала, еще сильнее встревоженная моим суровым молчанием, и посмотрела на меня обезумевшими увлажнившимися глазами.

– Чезаре! Чезаре! Не молчите же! Что с вами такое? Зачем вы меня сюда привезли? Прикоснитесь ко мне, поцелуйте меня! Скажите хоть что-нибудь, что угодно, только заговорите!

Грудь ее судорожно вздымалась: Нина всхлипывала от ужаса.

Я твердой рукой отстранил ее от себя и заговорил – хладнокровно, размеренно, с долей презрения:

– Тише, прошу вас! Тут неподходящее место, чтобы закатывать сцены и биться в истерике. Подумайте, где вы находитесь! Вы правильно догадались: это склеп, и к тому же ваш будущий мавзолей, прекрасная леди! Насколько я понимаю, это родовое захоронение семейства Романи.

При этих моих словах рыдания оборвались, точно застряли у нее в горле; жена уставилась на меня, онемев от страха и потрясения.

– Здесь, – продолжал я назидательным тоном, – покоятся все великие предки вашего первого мужа, герои и мученики своего времени. Здесь будет разлагаться и ваша роскошная плоть. И здесь же… – мой голос звучал все глубже и все решительнее, – …полгода назад был похоронен ваш муж, Фабио Романи.

Она не издала ни звука, только смотрела на меня, словно прекрасная языческая богиня, обращенная фуриями в камень. После этих слов я умолк, наслаждаясь произведенным эффектом, поскольку желал уязвить ее душу вплоть до самых потаенных уголков. Наконец ее сухие губы приоткрылись, голос прозвучал невнятно и хрипло.

– Вы, должно быть, сошли с ума! – произнесла Нина с гневом и ужасом.

Видя, что я по-прежнему неподвижен, она подошла и схватила меня за руку, то ли приказывая, то ли упрашивая. Я не сопротивлялся.

– Уходим! – взмолилась она. – Уйдем отсюда немедленно! – и с содроганием огляделась по сторонам. – Покинем это ужасное место; храните ваши сокровища, где вам заблагорассудится, пусть остаются здесь, я их нипочем не надену! Идемте же…

Я прервал жену, грубо сжав руку, и резко развернул ее лицом к темному предмету, лежащему на земле рядом с нами – моему собственному гробу, разбитому вдребезги. Я подтолкнул ее ближе к нему.

– Взгляните! – провозгласил я зловещим шепотом. – Что у нас тут? Присмотритесь внимательнее: гроб из дешевых досок, предназначенный для жертвы холеры! А что означает вот эта надпись? Нет, не утруждайте себя! Здесь начертано имя вашего мужа; он был похоронен внутри. Тогда как получилось, что гроб открыт и пустует? ГДЕ ФАБИО?

Я почувствовал, как она закачалась; предательницу накрыло очередной волной всепоглощающего ужаса. Ноги у нее подкосились, и она рухнула на колени, безвольно и еле слышно повторив вслед за мною:

– ГДЕ? ГДЕ ОН?

– Да! – Ничто уже больше не сдерживало обуревавших меня страстей, и мой голос зычно разнесся под сводами усыпальницы. – ГДЕ ОН? Этот бедный глупец, жалкий, легковерный простак, чья вероломная жена разыгрывала роль куртизанки под его собственной крышей, в то время как он любил ее и слепо вверялся ей? ГДЕ ОН? Сюда, сюда! – Я схватил ее за руки и заставил подняться с колен. – Я обещал, что вы увидите меня в настоящем обличье! Поклялся сегодня ночью помолодеть ради вас! Так вот, я исполню каждое свое слово! Взгляните же на меня, Нина! Посмотрите на меня, жена моя, с которой мы были дважды повенчаны! Смотрите! Вы разве не узнаете собственного мужа?

Я сбросил свой плащ и шляпу, отшвырнул прочь очки – и предстал перед нею в истинном образе! Мои последние слова и мой внешний вид словно поразили ее какой-то порчей, и вся красота жены испарилась в мгновение ока. Лицо ее осунулось и сморщилось, как у старухи, губы посинели, глаза остекленели и выкатились из орбит, уставившись на меня; даже руки, которые Нина воздела в отчаянном умоляющем жесте, показались мне неестественно тонкими, чуть ли не призрачными. Из ее горла вырвался какой-то сдавленный хрип, она отпрянула от меня, судорожно пытаясь заслониться ладонью, и скорчилась на полу, как будто хотела провалиться сквозь него и таким образом скрыться от моего пристального взгляда.

– О, нет, нет, нет! – дико простонала она. – Только не Фабио! Нет, не может быть! Фабио мертв! А вы… вы сумасшедший! Это какая-то жестокая шутка, какой-то фокус, чтобы меня напугать!

Тут Нина задохнулась от страха и оборвала свои речи. Ее большие, полные ужаса глаза снова впились в меня с недоверчивым изумлением. Она сделала попытку подняться с пола; я подошел и с церемонной вежливостью помог ей встать на ноги. Жена сильно затряслась от моего прикосновения и медленно выпрямилась во весь рост. Потом откинула волосы со лба и пристально посмотрела на меня испытующим, страдальческим взглядом, в котором сначала читалось сомнение, потом страх и, наконец, полная и безнадежная уверенность в моей правоте, потому что она вдруг закрыла глаза руками, будто желая отгородиться от какого-нибудь отталкивающего зрелища, тихонько, жалобно заскулила, как от невыносимой телесной боли. Я презрительно рассмеялся.

– Ну, теперь-то вы наконец узнали меня? – воскликнул я. – Согласен, я несколько изменился. Если помните, мои волосы были черными, как вороново крыло, но теперь они поседели от ужаса, понятного лишь ожившим мертвецам, которого вам сейчас не представить, но который… – я говорил, выразительно растягивая слова, – …вы, возможно, очень скоро испытаете на себе. И все же, несмотря на эту перемену, я думаю, вы узнали меня! Это хорошо. Рад видеть, что твердая память пока еще с вами!

У нее вырвался то ли негромкий всхлип, то ли полузадушенный крик.

– О нет, нет! – бессвязно залепетала Нина. – Такого просто не может быть! Это наверняка обман… Какой-то подлый заговор… Потому что не может быть правдой! Или?.. Боже! Это было бы слишком жестоко, слишком ужасно!

Я шагнул вперед, оторвал ее руки от лица и крепко сжал их.

– Выслушайте меня! – отчетливо проговорил я решительным голосом. – Бог свидетель, я долго терпел и хранил молчание, но теперь… теперь могу говорить. Да! Вы думали, что я мертв: у вас были все основания так полагать, и все доказательства, чтобы верить в это. Как осчастливила вас моя предполагаемая кончина! Какое облегчение она вам доставила! Какое досадное препятствие вдруг само по себе устранилось с вашей дороги! Вот только… меня погребли живьем!

Нина издала слабый вопль и, дико озираясь вокруг себя, сделала попытку высвободиться из моих рук. Я стиснул их еще крепче.

– Ах, подумайте об этом, моя дорогая супруга! Вы, для кого роскошь стала второй натурой, вообразите мое несчастное тело, беспомощно распростертое в обмороке, которое подняли и втиснули вон в тот гроб, а крышку наглухо заколотили гвоздями, отрезав меня от благословенного солнечного света и воздуха, как всем тогда казалось, навеки! Кто бы мог заподозрить, что внутри меня еще теплится жизнь и вдобавок осталось достаточно сил для того, чтобы разломать этот ящик, в который меня заточили, и разбить его доски в щепки, как вы теперь сами видите!

Она вздрогнула, с отвращением посмотрела на расколотый гроб и снова попыталась вырваться из моей хватки. Лицо ее жарко пылало от гнева.

– Пустите меня! – выпалила она, задыхаясь. – Сумасшедший! Лжец! Пустите же!

Я мгновенно разжал руки и выпрямился, пристально глядя на нее.

– Я не сошел с ума, – спокойно произнес я, – и вы не хуже меня знаете, что услышали чистую правду. Выбравшись из гроба, я оказался пленником в этом самом склепе – в последнем пристанище моих усопших предков, чьи кости, если только старинные легенды не врут, готовы сейчас восстать и содрогнуться от вашего дыхания, оскверняющего вечный покой мертвецов, чьим кредо были честь и благородство.

Внезапно ее приглушенные всхлипы умолкли, а устремленный на меня взгляд заблестел с вызывающей дерзостью.

– В течение долгой кошмарной ночи, – продолжал я, – мне пришлось тут страдать. Я рисковал умереть от голода или жажды. Тогда мне казалось: никакие муки не сравнятся с тем, что было там пережито! Но я ошибался: меня ожидала еще более страшная пытка. В конце концов я нашел способ выбраться – и со слезами признательности благодарил Бога за свое спасение, за свободу, за жизнь! О, наивный глупец! Мог ли я догадаться, что моей смерти кое-кто дожидался, как манны небесной!.. Откуда мне было знать, что лучше было бы умереть, чем вернуться в такой дом?

Нина пошевелила губами, но не проронила ни слова, дрожа, будто в сильном ознобе. Я придвинулся ближе.

– Быть может, мой рассказ вызывает у вас сомнения?

Жена не отвечала. Внезапно меня охватила ярость.

– Говорите! – свирепо прорычал я. – Или, клянусь Вседержителем на небесах, я заставлю вас говорить! – Я вытащил из жилетного кармана острый кинжал. – Скажите правду хоть раз… Это будет непросто, ведь вам так сладка и привычна ложь, но на сей раз я непременно добьюсь ответа! Скажите же, вы признали меня? Верите ли вы или нет, что я в самом деле ваш муж – ваш воскресший муж, Фабио Романи?

Нина судорожно хватала ртом воздух. Мой разъяренный вид, блеск обнаженной стали перед глазами, непредсказуемость моих действий, ужас создавшегося положения – все это вынудило ее заговорить. Жена бросилась передо мной на колени в позе самой смиренной мольбы и наконец обрела дар речи.

– Пощады! Пощады! – взмолилась она. – О боже! Ведь вы не убьете меня? Что угодно, только не смерть; я слишком молода, чтобы умирать! Да, да! Я признаю, что вы Фабио, мой муж Фабио, которого я считала мертвым, о Фабио! – Она судорожно всхлипнула. – Сегодня во время свадьбы вы сказали, что любите меня! Зачем вы на мне женились? Я уже была вашей… зачем, зачем? О, ужас, кошмар! Теперь я вижу, я все понимаю! Но не надо, не убивайте меня, Фабио, я боюсь умирать!

Жена уткнулась лицом мне в ноги и разрыдалась. Успокоившись так же быстро, как до этого рассвирепел, я убрал свой кинжал, смягчил голос и заговорил с насмешливой вежливостью.

– Прошу вас, уймитесь, – произнес я ледяным тоном. – Нет у меня ни малейшего намерения вас убивать! Я ведь не какой-нибудь заурядный убийца, идущий на поводу низменных инстинктов. Вы забываете: неаполитанец не только страстен по природе, но и утончен, особенно в вопросах мести. Я привез вас сюда, чтобы поведать о своем существовании и предоставить все доказательства. Встаньте, говорю вам, у нас впереди долгий разговор. Немного терпения, и я все разъясню. Вставайте!

Она подчинилась приказу и поднялась против собственной воли, издав прерывистый длинный вздох. Когда она выпрямилась, я презрительно рассмеялся.

– Как же так?! У вас не нашлось ни единого нежного слова? – воскликнул я. – Ни поцелуя, ни улыбки, ни хотя бы приветствия? Говорите, узнали меня? Замечательно! Что же вы не рады видеть воскресшего мужа? А ведь казались такой безутешной вдовой!

По ее лицу пробежала судорога. Нина заломила руки, но не произнесла ни слова.

– Слушайте дальше! – продолжал я. – Мне многое нужно вам рассказать. Когда я вырвался из объятий смерти, когда вернулся домой, то обнаружил, что мое еще теплое место занято. Я прибыл как раз вовремя, чтобы стать зрителем очаровательной пасторальной пьески. Место действия – старая аллея, а персонажей двое: вы, моя верная жена, и Гвидо, мой лучший друг!

Она подняла голову и тихо вскрикнула от испуга. Я сделал шаг или два вперед и заговорил быстрее:

– Вы слушаете? Лунный свет, соловьиные трели – о да, декорации и сценические эффекты были на высоте! Перед моими глазами разворачивалась комедия; попробуйте сами вообразить, что я чувствовал! И кстати, узнал много нового для себя. Например, что для истинной леди с таким большим сердцем и нежными чувствами, как у вас, одного мужа недостаточно… – Тут я положил руку ей на плечо и заглянул в глаза, округлившиеся от ужаса и в безнадежном отчаянии смотревшие на меня снизу вверх. – И что спустя три месяца после замужества вы обзавелись еще одним. Нет, не отпирайтесь, это вам не поможет! Гвидо Феррари был вашим мужем во всех отношениях, кроме фамилии. Однако я справился с ситуацией и принял необходимые меры. Око за око, обман за обман, комедия за комедию! Остальное вам известно. И не будете же вы отрицать, что я был великолепен в роли графа Оливы! Я во второй раз начал за вами ухаживать, пусть и вполовину не так страстно, как вы увивались за мной! А потом взял вас в жены вторично! Кто осмелится заявить, будто теперь вы не принадлежите мне безраздельно? Вы моя – и душой, и телом, покуда смерть нас не разлучит!

Я разжал руки, и она тут же вывернулась из моих объятий, точно скользкая раненая змея. Слезы высохли на ее щеках, лицо застыло и сделалось мертвенно-восковым; одни лишь темные, неестественно большие глаза сверкали недобрым блеском. Я отступил в сторонку и, повернув свой гроб на бок, уселся на него с таким безразличием, словно это было мягкое кресло в гостиной. Взглянув на жену, я увидел, как ее лицо на мгновение озарилось каким-то неверным светом. Некая мысль посетила ее головку. Она медленно отодвинулась от стены, к которой до этого прислонялась, со страхом косясь на меня. Я не сделал ни малейшей попытки подняться с места.

Медленно-медленно Нина шаг за шагом продвигалась вперед, не отрывая от меня глаз, а когда прошла мимо – сделала внезапный рывок, добежала до лестницы и взлетела по ней с поспешностью затравленного оленя. Внутренне улыбаясь, я слушал, как она трясет железную дверь из последних ослабших силенок и громко взывает о помощи. Ответом ей было лишь гулкое эхо под сводами подземелья и яростный посвист ветра, бушевавшего в кронах кладбищенских деревьев. В конце концов она яростно завизжала, словно дикая кошка… Шелковые складки вечернего платья стремительно прошелестели по ступеням, и вот уже Нина в один прыжок оказалась передо мной, точно злющая молодая тигрица; лицо ее раскраснелось, так что к несчастной даже вернулась часть былой красоты.

– Откройте дверь! – закричала она, яростно топнув ногой. – Убийца! Предатель! Я ненавижу вас! И всегда ненавидела! Откройте же дверь, говорю вам! Вы не смеете ослушаться меня, вы не имеете права меня убивать!

Я холодно смотрел на жену. Внезапно поток речей оборвался, что-то в выражении моего лица испугало ее; она задрожала и отшатнулась.

– Не имею права? – насмешливо повторил я. – Мужчина, вступивший в брак, имеет все же некоторое право на собственную супругу, но если он дважды женат на одной и той же даме, то, несомненно, приобретает двойную власть! А что касается ваших слов «не смеете»… Нет ничего такого, чего бы я «не посмел» совершить этой ночью.

С этими словами я встал и приблизился к ней. Кровь в моих жилах кипела от страстного негодования. Я схватил жену за белые руки и крепко стиснул их.

– И это вы заикаетесь об убийстве! – заговорил я с гневом. – Вы, безжалостно убившая двух мужчин! Да падет кровь обоих на вашу голову! Пусть я уцелел, но перед вами – всего лишь ходячий труп того человека, которого вы знали когда-то: надежда, вера, счастье, покой – все хорошее и возвышенное во мне уничтожено вами. А что касается Гвидо…

Она захлебнулась рыданиями.

– Он любил меня! Гвидо любил меня!

– Да, он любил вас, о дьявольское отродье в юбке! Еще как любил! А теперь подите сюда, сюда! – Дав волю обуревавшей меня ярости, я чуть ли не на руках потащил жену в угол усыпальницы, где мерцающие факелы едва рассеивали темноту, и указал наверх. – Над самыми нашими головами – точнее сказать, немного левее – лежит мужественное, сильное тело вашего любовника и медленно разлагается в сырой земле, а все из-за вас!.. Его благородную красоту сейчас пожирают красноротые черви, пышные локоны – путают лапы мерзких ползучих насекомых, а в бедном хрупком сердце зияет черная рана…

– Это вы убили его, вы… во всем виноваты, – повторяла она со стонами, как безумная, пытаясь отвернуть от меня лицо.

– Я убил? Нет-нет, не я, а вы! Он умер, когда узнал о вашей измене, когда понял, что вы отвергли его, лишь бы выйти замуж за чужака с его якобы несметным богатством. Мой пистолетный выстрел только избавил его от мучений. Но вы! Вы были рады его смерти – точно так же, как и моей! И вы здесь толкуете об убийстве! О, подлейшая из женщин! Будь моя воля, я убил бы вас двадцать раз подряд, но что с того? В мире нет и не может быть наказания, равного вашим грехам!

Я с презрением и отвращением отшвырнул ее от себя. На сей раз мои слова попали в цель. Нина в ужасе съежилась передо мной. Соболья накидка на ней обвисла, едва прикрывая роскошный бальный наряд, а бриллианты у нее на груди тяжело вздымались и опускались в такт судорожному от возбуждения, гнева и страха дыханию.

– Не понимаю, – угрюмо пробормотала она, – с чего бы вам обвинять меня! Я ничем не хуже других женщин!

– «Не хуже»?! «Не хуже»?! – вскричал я. – Не стыдно ли вам вот так оскорблять представительниц своего пола?! Узнайте хоть раз, что мужчины думают о неверных женах, – возможно, вас просто не просветили на этот счет. Романы, которые вы читали в часы праздного досуга, вероятно, внушили вам, что супружеская неверность – это не грех, а всего лишь пустячный проступок, который легко сходит с рук и последствия которого, в крайнем случае, легко исправить в суде по бракоразводным делам. Да! Современные книги и пьесы учат этому: их авторы все переворачивают с ног на голову, выдавая пороки за добродетели. То, что я сейчас скажу, может показаться вам странным и удивительным! С точки зрения благородного мужчины, во всей природе нет ничего более омерзительного, отталкивающего и отвратительного, чем неверная жена! Трусливый убийца, подстерегающий безоружную жертву во мраке за дверью и наносящий удар ножом в спину – даже он, говорю вам, заслуживает большего снисхождения, нежели женщина, которая присваивает себе фамилию мужа, его честь, положение и репутацию в обществе и, прикрываясь ими, бесстыдно и неразборчиво выставляет свои прелести, словно бросовый товар на витрине, достающийся тому, кто даст наибольшую цену! Так вот, что бы там ни твердили французские романы и подобные им книжонки, запомните: неверность – это преступление, столь же подлое и жестокое, как убийство, если не хуже, и заслуживает такого же сурового приговора!

Внезапно ею овладел дух вызывающей дерзости. Нина выпрямилась и грозно нахмурила свои ровные брови.

– Приговора! – воскликнула она тоном повелительницы. – Да как вы смеете осуждать меня! Что плохого я сделала? Если я красива, разве это моя вина? Если мужчины – глупцы, могу ли я это изменить? Вы полюбили меня, и Гвидо тоже меня полюбил – могла ли я этому помешать? Мне было плевать на него, а на вас и подавно!

– Это-то мне известно, – с горечью произнес я. – Любовь никогда не была частью вашей натуры! Для вас наши жизни – словно чаши с вином, испитые вашими алчными устами до дна. Когда-то вам нравилось это вино, а теперь… Не находите ли вы, что осадок несколько крепковат?

Она ссутулилась под моим взглядом, поникла головой и, подойдя к выступающему камню в стене, опустилась на него с прижатой к сердцу ладонью.

– Ни сердца, ни совести, ни памяти! – воскликнул я. – Святые небеса! Как существо вроде вас смеет жить на земле и вдобавок именовать себя женщиной! Даже ничтожное пресмыкающееся в состоянии сострадать себе подобным! Послушайте: перед смертью Гвидо узнал меня – как и моя любимая дочь, брошенная вами, в минуты последней агонии узнала родного отца. Но если невинная крошка мирно испустила свой дух, то он!.. Представьте себе, если сможете, какие чудовищные муки он перенес, будучи настигнутым правдой! Как, должно быть, проклинает вас его разлученная с телом душа!

Нина всплеснула руками и откинула со лба светлые локоны. Во взгляде, которым она впилась в меня, появилось алчное, затравленное, почти свирепое выражение.

– Смотрите, – продолжал я, – вот еще доказательства в пользу моей правдивой истории. Все эти вещи были похоронены вместе со мной. Вы, без сомнения, их узнаете! – Я бросил ей на колени цепочку с медальоном, визитницу и кошелек, который она же мне и подарила. – А это… – я показал ей монашеское распятие, – …положили со мною в гроб. Оно еще сослужит вам службу – будет перед чем помолиться в ближайшее время!

Нина прервала меня жестом руки.

– Значит, вы сбежали из этого склепа? – спросила она тихим голосом одурманенного лунатика, в то же время с жадным любопытством озираясь по сторонам. – Расскажите мне: как, где?

Я саркастично рассмеялся, угадав ее мысли.

– Это не имеет значения. Тайный ход, который я обнаружил, теперь закрыт и крепко-накрепко замурован. Я лично позаботился об этом! Ни одно живое существо, оставленное здесь, уже не сумеет выбраться тем же путем. Побег невозможен.

Жена испустила сдавленный стон и бросилась мне в ноги, уронив и рассыпав по полу предъявленные мною улики моего воскрешения.

– Фабио! Фабио! – закричала она. – Не губите, пожалейте меня! Выведите меня к свету, на воздух, дайте мне жить! Протащите за волосы по всему Неаполю, ославьте перед горожанами, пусть они осыпают меня площадной бранью, изгонят из приличного общества – только позвольте чувствовать, как жизненное тепло пульсирует в моих венах! Я сделаю все что угодно, скажу что угодно, стану кем угодно – только бы жить! Ненавижу холод и темноту: они приводят с собой ужасную, жуткую смерть! – Нина сильно вздрогнула и снова прильнула ко мне. – Я так молода! И, в конце концов, неужели мои проступки так уж чудовищны? Есть женщины, которые считают любовников дюжинами, и все же их никто не винит; почему я должна страдать больше, чем они?

– «Почему»?! «Почему»?! – яростно повторил я. – Потому что в кои-то веки муж берет закон в свои руки, в кои-то веки обиженный мужчина требует справедливости, в кои-то веки он осмеливается наказать за предательство, порочащее его честь! Если бы таких, как я, было больше, таких, как вы, было бы меньше! «Дюжины любовников»! Это не ваша заслуга, что у вас был только один! Напомню вам еще кое-что по поводу ваших «проступков». Как только вам показалось мало водить за нос двоих мужчин, вы дерзнули включить в игру еще и мнимого третьего. Ага, вздрогнули? Пока вы принимали меня за графа Оливу и даже были обручены со мной, в то же самое время вы писали Гвидо Феррари в Рим. Вот они, ваши обворожительные послания! Забирайте! – Я бросил их на пол. – Мне они больше ни к чему, я их все прочитал!

Нина не стала их поднимать; она по-прежнему корчилась у моих ног и так сильно ерзала, что меховая накидка совершенно сползла с ее плеч, выставив напоказ драгоценности, которые искрились на шее и белых руках переливчатым светом. Я прикоснулся к бриллиантовому обручу в ее волосах – а потом сорвал его.

– Это мое! – воскликнул я. – Так же, как и кольцо у меня на пальце, которое вы в знак любви подарили Гвидо Феррари, а впоследствии возвратили мне, законному обладателю. Это драгоценности моей матери, как вы только посмели надеть их? Зато камни, которые преподнес вам я – их-то вы достойны по-настоящему! Это все – краденое добро, снятое с жертв окровавленными руками самого отъявленного разбойника на Сицилии! Я обещал вам показать еще больше; так полюбуйтесь! – И я распахнул импровизированную жуткую сокровищницу, где грудами лежали прочие трофеи Кармело Нери. Гроб стоял рядом со мной, на самом виду, и я сам разложил все внутри таким образом, чтобы золотые украшения и драгоценные камни в первую очередь бросались в глаза. – Теперь вы видите, – продолжал я, – откуда взялось богатство мифического графа Оливы. Я обнаружил здесь этот запрятанный клад в ночь после своего погребения – но тогда и подумать не мог, для какой страшной цели он мне пригодится! Он послужил мне как следует и до сих пор не исчерпан; весь остаток – в вашем распоряжении!