Бал начался блестяще. Залы были великолепно украшены, мягкое сияние тысячи ламп озаряло их великолепное убранство, достойное чуть ли не королевских дворцов. Среди гостей присутствовали знатнейшие аристократы Италии, на чьих лацканах красовались наградные ленты и сверкали усыпанные драгоценными камнями ордена; самые восхитительные женщины, каких только можно увидеть в мире, порхали над вощеным паркетом, словно сильфиды из грез поэта, парящие в лунном свете над струями рек и бьющих источников.

Но королевой красоты среди этих красавиц, несравненной в избытке своего торжествующего тщеславия и в абсолютной безупречности своего утонченного очарования, была моя Нина – невеста дня, героиня вечера. Никогда еще она не выглядела так роскошно, и даже я, я сам ощутил, как мой пульс участился, а кровь закипела в жилах, когда увидел ее, сияющую, улыбающуюся триумфаторшу – настоящую королеву фей, нежную, словно капля росы, и такую же ослепительную, как молния.

Ее наряд поражал невиданным сочетанием тончайшего кружева и блестящего атласа с мерцающими потоками жемчуга; бриллианты сверкали у нее на корсаже, как солнечные искры на клочьях пены морской; разбойничьи сокровища ярко вспыхивали на ее округлой белоснежной шее и в миниатюрных ушных раковинах, а копна золотых волос была уложена в пышный пучок на макушке маленькой головки и подхвачена бесценной заколкой с розовыми бриллиантами, которые я отлично помнил – ведь они принадлежали моей матери. Но даже мерцание всех драгоценных камней не могло затмить пылкий блеск ее бездонных глаз, темных, как самая глубокая ночь, сияющих, словно далекие звезды; и нежные кружева, что окутывали мою жену, не шли ни в какое сравнение с чистой, жемчужной белизной ее шеи, открытой ровно настолько, чтобы в полной мере явить посторонним взорам свое изящество, но не допустить ни единой нескромной мысли.

Женщины в Италии не выставляют свою грудь напоказ для любого случайного незнакомца, как это принято среди их сестер, англичанок и немок; им достаточно хорошо известно: любая дама, рискнувшая надеть платье с открытым глубоким вырезом, не сможет попасть на придворный бал в Квиринальском дворце. На нее будут смотреть сверху вниз, как на сомнительную особу; невзирая на ранг и положение в обществе, она рискует быть выставленной прочь, как это однажды, к несчастью, произошло с супругой английского пэра, которая, не зная итальянских обычаев, отправилась в Риме на вечерний прием в платье с очень низким корсажем на бретельках, без рукавов. Все объяснения и оправдания были тщетны; даме вежливо, но твердо указали на дверь, хотя и заверили, что пропустят ее, только если она переменит наряд; полагаю, ей хватило благоразумия так и сделать.

Некоторые из гранд-дам, присутствовавших на балу в тот вечер, были облачены в платья, подобные которым редко встретишь за пределами Италии, усеянные драгоценными камнями и украшенные чудесной вышивкой, которые передавались из поколения в поколение на протяжении сотен лет. В качестве примера можно привести золотой парчовый шлейф герцогини ди Марина, расшитый мелкими рубинами и жемчужинами, ранее принадлежавший семейству Лоренцо Медичи. Подобные предметы одежды, являющиеся собственностью родовитых домов, надеваются лишь по особым случаям – возможно, раз в году. После этого их заботливо укладывают и тщательно прячут от пыли, моли и сырости, уделяя им не меньше внимания, нежели бесценным картинам и книгам в знаменитом историческом особняке. Никому из великих портных или модисток современности не создать ничего, что сравнилось бы мастерством исполнения и долговечностью материала этих великолепных платьев, которые бережно хранятся в старинных дубовых сундуках знатнейших итальянских семей. Платьев, стоимость которых невозможно переоценить из-за связанных с ними романтических и трагических историй. Рядом с ними все нынешние тряпки, даже самые дорогие и модные, выглядят ничтожными однодневками, как если бы прислуга пыталась одеваться с таким же вкусом, как и ее хозяйка.

Блеск золота и серебра, мерцание горящих драгоценностей, дымка развевающихся кружев, тонкие ароматы редких изысканных духов – словом, все то, что в высшей мере будоражит и возбуждает чувства, окружало меня в полной мере в тот вечер – потрясающий, изумительный и ужасный вечер, которому суждено было врезаться в мою память и оставить обжигающее клеймо. О да, до тех пор пока я не умру, он будет жить во мне, словно некое существо, обладающее разумом и дыханием; и даже после смерти – как знать, не явится ли в каком-нибудь осязаемом, ужасном обличье и не предстанет ли передо мной с грозно сверкающим язвительным взглядом, чтобы на веки вечные занять свое мрачное место рядом с моей окаянной душой! Я и сейчас помню, как вздрогнул и очнулся от горькой задумчивости, в которую погрузился при звуке мелодичного смеющегося голоса моей жены.

– Пора танцевать, Чезаре, – произнесла она с лукавой улыбкой. – Не забывайте о своих обязанностях. Мы с вами открываем бал!

Я не раздумывая поднялся с места.

– А что за танец? – спросил я и выдавил из себя кривую улыбку. – Боюсь, я покажусь вам неуклюжим партнером.

Она надула губки.

– Этого еще не хватало! Не собираетесь же вы опозорить меня? Постарайтесь хотя бы разок станцевать как следует. Если вы начнете сбиваться с ритма и наступать мне на ноги, мы будем выглядеть очень глупо. Оркестр собирался играть кадриль, но я этого не допустила и велела вместо этого исполнить венгерский вальс. Однако, поверьте, я никогда не прощу вам неудачного танца – это смотрится так нелепо и неуклюже.

Вместо ответа я обхватил ее рукой за талию и встал на изготовку. Я старался по возможности смотреть мимо своей партнерши, потому что с каждым мгновением мне становилось все труднее и труднее владеть собой. Меня одновременно пожирали ненависть и любовь. Да, именно любовь – признаюсь, самого порочного толка, без единой капли благоговения – наполняла меня какой-то глупой яростью, к которой примешивалось другое, более благородное желание: немедленно рассказать о вероломстве новобрачной перед лицом всех ее титулованных друзей и обожателей, повергнуть мерзавку в прах и оставить опозоренной, всеми презираемой. Впрочем, я хорошо понимал, что, открыв сейчас правду, изложив перед всеми нашу с Ниной историю, рискую быть принятым за сумасшедшего, и что для женщин, подобных ей, не существует стыда.

И вот полились плавные звуки венгерского вальса, самого чарующего из танцев, который в совершенстве исполняют лишь обладатели горячего южного темперамента. Мелодия исполнялась пианиссимо и пронеслась по залу, словно трепетное дуновение легкого бриза. Я всегда превосходно вальсировал, и мои шаги сочетались с шагами Нины столь же гармонично, будто ноты в одном идеальном аккорде. Она быстро заметила это и бросила на меня взгляд, исполненный благодарного удивления, в то время как я с томной непринужденной легкостью, словно в сказочном сне, вел ее сквозь блистательные ряды гостей, восхищенно наблюдавших за нами.

Мы сделали два или три круга, затем все присутствующие последовали нашему примеру, и через пару минут бальный зал превратился в пышный подвижный цветник, переливающийся всеми красками в их подвижном радужном сиянии; тем временем музыка набирала силу и, нарастая в точно отмеренные моменты, разносилась эхом, напоминая перезвон колокольчиков, сквозь который прорывались сладкоголосые птичьи трели. Сердце мое бешено колотилось, разум туманился, чувства путались. Чувствуя теплое дыхание жены на своей щеке, я посильнее обнял ее за талию и крепче сжал маленькую ручку в перчатке. Нина ощутила мой напор и, подняв белые веки, окаймленные длинными темными ресницами, которые придавали ее глазам особенное томное очарование, слегка растянула губы в улыбке.

– Наконец-то вы меня любите! – прошептала она.

– Что значит «наконец-то»? – пробормотал я, едва соображая, что говорю. – Не полюби я вас с самого начала, моя красавица, я бы не стал для вас тем, кем стал нынче вечером.

Ответом мне был тихий рассыпчатый смех.

– Я знала это, – снова прошептала она, затаив дыхание, когда я еще более быстрым и чувственным движением увлек ее в водоворот танцующих. – Вы старались держаться холодно, но я-то была уверена, что заставлю вас полюбить меня – да, полюбить, и страстно! – и оказалась права. – Затем со вспышкой торжествующего тщеславия она добавила: – Думаю, вы сейчас готовы умереть за меня!

Я ближе склонился над ней. Мое горячее учащенное дыхание шевелило пушистое золото ее локонов.

– А я и умер, – вырвалось у меня. – Убил себя прежнего по вашей вине.

Она испустила беспокойный вздох, продолжая танцевать в моих объятиях, скользя над паркетом, словно морская нимфа в лунном сиянии среди пенистых волн.

– Что вы этим хотите сказать, amor mio? – проворковала она самым ласковым на свете голосом.

Боже правый! Эта нежная, обольстительная интонация ее голоса, как хорошо я ее знал! Сколько раз она лишала меня сил, подобно тому как легендарная песня сирены в стародавние времена отнимала волю у мореходов.

– Хочу сказать, что вы меня изменили, amor mio! – прошептал я сбивчивым от злобного волнения голосом. – Я казался стариком, но ради вас этой ночью снова помолодею; ради вас моя охладевшая кровь вскипит и забурлит расплавленной лавой; для вас мое давно погребенное прошлое восстанет во всей первозданной силе; для вас я стану любовником, какого, пожалуй, не знала и не узнает ни одна в мире женщина!

Нина слушала это и еще теснее прижималась ко мне. Мои слова пришлись ей по нраву. После роскоши и богатства она больше всего любила распалять страсть в мужчинах. По натуре моя жена была похожа на хищницу вроде пантеры: первым делом старалась урвать кусок пожирнее, а потом уже со всей своей грацией и стремительностью бросалась на любого встречного самца, хотя и с риском загнать свою жертву до смерти. Впрочем, не сказать чтобы в этом Нина отличалась от прочих женщин и представляла собой такое уж редкое исключение.

Когда мелодия вальса мало-помалу начала замедляться, приближаясь к приятному и убедительному завершению, я подвел жену обратно к ее креслу и вверил заботам знатного римского принца, которому она обещала следующий танец. Затем, никем не замеченный, я выскользнул наружу, чтобы навести справки о Винченцо. Оказалось, что он уехал; один из его друзей, работавший официантом в гостинице, лично проводил его и посадил на поезд до Авеллино. Перед самым отъездом мой слуга заглянул в бальный зал и увидел, как я поднимаюсь из кресла, чтобы потанцевать с новобрачной, после чего «со слезами на глазах» (по выражению бойкого официантика, только что вернувшегося с вокзала) удалился, не осмелившись попрощаться со мной.

Естественно, я выслушал этот рассказ с наигранным снисходительным безразличием, но в глубине души внезапно ощутил пустоту, тоскливое, странное одиночество. Пока со мной был верный слуга, я ощущал рядом дружеское присутствие, хотя и очень своеобразное, тихое и ненавязчивое. Теперь же я остался в одиночестве, превосходящем все мыслимые пределы, причем сам избрал его, чтобы исполнить свою работу, не опасаясь быть обнаруженным. Я чувствовал себя как бы изолированным от человечества, наедине с моей жертвой в какой-то размытой и неотчетливой точке времени, недоступной всему остальному миру, где только пытливый взор небесного создателя мог созерцать меня. Только она, я и Бог существовали в этой вселенной; троица, которой недоставало лишь одного – чтобы наконец свершилось возмездие.

Задумчиво потупившись, я пошел обратно в бальный зал. В дверях мне встретилась молодая девушка – единственная дочь знатного неаполитанского вельможи. Одетая, как и подобает девице подобного рода, в белоснежное платье, с венком из подснежников в темных волосах и с восторженной улыбкой, от которой на щеках появлялись миловидные ямочки, она выглядела истинным воплощением ранней весны. Девушка обратилась ко мне несколько робко, но в то же время с детской непосредственностью:

– Восхитительный вечер, правда? Я словно попала в волшебную страну! Вы знаете, это мой первый бал!

Я устало улыбнулся.

– О, в самом деле? Вы счастливы?

– Ах, счастье – не то слово, я в восторге! Как жаль, что бал не может длиться вечно! И разве не странно? Представляете, до сегодняшнего вечера я не знала о своей красоте!

Последние слова она выпалила с наивной простотой, и довольная улыбка озарила ее прелестные черты. Я смерил девушку холодным изучающим взглядом.

– Да? И кто же вас просветил на сей счет?

Она залилась румянцем и смущенно рассмеялась.

– Великий князь де Маджано. А он слишком благороден, чтобы лукавить. Значит, я и вправду «la piu bella donzella»[81], правильно? Ведь он так сказал!

Я прикоснулся к букету белых подснежников у нее на груди.

– Взгляните на ваши цветы, дитя, – серьезно промолвил я. – Посмотрите, они уже начали увядать в этом спертом воздухе. Бедняжки! Как они были бы рады возможности вновь оказаться на ложе из прохладного влажного лесного мха и покачивать маленькими головками-колокольчиками под целительным свежим ветром! Как вы думаете, оживут ли они сейчас ради вашего великого князя, даже если он скажет им, что они красивы? Ровно то же самое будет с вашей жизнью и сердцем, малышка; подставьте их под иссушающее дыхание лести, и чистота их увянет подобно этим нежным цветам. Что же касается красоты… Разве вы превзойдете ее?

И я слегка указал на свою жену, которая в эту минуту церемонно танцевала кадриль и строила глазки партнеру.

Моя юная спутница посмотрела на Нину, и ее ясные глаза потемнели от зависти.

– О, конечно же, нет! Вот если бы я носила такие кружева, атлас и жемчуга, и столько же драгоценностей – между нами, возможно, было бы больше сходства!

Я горько вздохнул. Яд уже разъедал душу этого ребенка. Я не удержался от резкости.

– Молитесь о том, чтобы никогда не стать такой как она, – промолвил я с мрачной суровостью и, не обращая внимания на удивленный взгляд собеседницы, продолжал: – Вы молоды и еще не могли охладеть к религии. Так вот, когда сегодня вечером вы вернетесь домой и преклоните колени возле своей постельки, освященной распятием на стене и благословением вашей матери, молитесь, молитесь изо всех душевных сил, чтобы даже в малейшей степени не походить на эту женщину, разодетую в пух и прах! Да избавят вас небеса от ее участи.

Тут я умолк, потому что глаза девушки округлились от испуга и чрезвычайного изумления, посмотрел на нее и хрипло рассмеялся.

– Совсем забыл, – сказал я. – Эта леди – моя жена, мне стоило это учесть! Я говорил о другой женщине, которая вам незнакома. Простите меня! Стоит переутомиться, и память играет со мной злые шутки. Не обращайте внимания, все это глупости. Наслаждайтесь жизнью, дитя мое, однако не верьте всему, что наговорит вам князь де Маджано. A rivederci!

Я вымученно улыбнулся, покинул девушку и смешался с толпой гостей, здороваясь то с одним, то с другим, непринужденно отпуская легкие шуточки, одаривая бессодержательными комплиментами женщин (которые жадно ловили их на лету), силясь отвлечься от тяжких раздумий с помощью глупого смеха и бессмысленной болтовни среди сверкающего роя светских мотыльков, а сам в то же время в отчаянии считал мучительно долгие минуты, гадая, хватит у меня терпения, которое и так уже долго было на пределе, дождаться назначенного срока. Когда я пробирался сквозь толпу аристократов, поэт Луциано Салустри приветствовал меня хмурой улыбкой.

– У меня было мало времени, чтобы поздравить вас, граф, – сказал он с тем сладкозвучным акцентом, который звучал как музыкальная импровизация. – Но, уверяю вас, я делаю это от всей души. Даже в самых смелых и удивительных грезах я не мог вообразить более прекрасной героини любовного романа, чем леди, ставшая нынче графиней Оливой.

Я молча поклонился в знак благодарности.

– Странный у меня характер, – продолжил он. – Нынешний прием восхитителен, исполнен красоты и великолепия – а у меня на сердце грустно, сам не ведаю отчего. Все кажется мне слишком ярким и ослепительным. Хочется скорее вернуться домой и сложить в вашу честь прощальную песню или что-нибудь в этом роде.

Я сардонически рассмеялся.

– А что, недурная идея! Почему бы и нет? Вы не первый из людей, кто пирует на свадьбе, а сам в это время по какой-то нелепой, несообразной прихоти размышляет о похоронах!

Его блестящие мечтательные глаза подернулись задумчивой дымкой.

– Я порой вспоминаю, – тихо заметил он, – эту заблудшую душу, Феррари. Не правда ли, жаль, что между молодым человеком и вами вышла ссора?

– Действительно, жаль! – отрезал я. Затем схватил его за руку и развернул лицом к моей жене, стоявшей неподалеку. – Но вы только посмотрите на этого ангела, сошедшего к нам с небес! Разве она не достойна быть поводом для серьезного, пусть даже фатального спора? Стыдитесь, Луциано! К чему теперь думать о Феррари? Он не первый мужчина, которого убили из-за женщины, и отнюдь не последний!

Салустри пожал плечами и пару минут молчал. Затем добавил с обычной своей лучезарной улыбкой:

– И все же, дружище, насколько было бы лучше, если бы все завершилось кофе и коньяком. Лично я предпочел бы уничтожить противника эпиграммой, а не свинцовой пулей! Кстати, помните наш разговор о Каине и Авеле в тот вечер?

– Отлично помню.

– С тех пор я не раз задавался вопросом, – продолжал он полусерьезно, полушутя, – верно ли нам растолковали истинную причину их ссоры. Нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день какой-нибудь мудрец обнаружит папирус с недостающими страницами Священного Писания, объясняющими первое в истории кровопролитие любовной интрижкой. Возможно, в те времена, когда по земле, как нас уверяют, расхаживали огромные великаны, леса населяли грациозные нимфы, какая-нибудь хорошенькая дриада могла своими чарами довести до ручки первых братьев-мужчин! Что скажете?

– Более чем вероятно, – поддакнул я, не задумываясь. – Напишите об этом поэму, Салустри. Люди скажут, что ваш сюжет куда лучше библейского!

Я весело помахал ему рукой на прощание и вернулся к прочим гостям, и присоединился к танцующим, тем более что мелодии теперь все быстрее сменяли друг друга. Ужин был назначен на полночь. При первой же возможности я бросил взгляд на часы. Без четверти одиннадцать! Мое сердце учащенно забилось, кровь прилила к вискам и шумно застучала в ушах. Час, которого я так долго и с таким нетерпением дожидался, настал! Наконец! Наконец-то!

Медленным, нерешительным шагом я приблизился к новобрачной. Она отдыхала после танцев и, развязно откинувшись на спинку низкого бархатного кресла, весело болтала с тем самым князем де Маджано, чьи сладкоречивые дифирамбы уже подпортили подающий надежды характер самой юной девушки в зале. Извинившись за то, что прерываю беседу, я вкрадчиво понизил голос и с самой утонченной нежностью обратился к Нине:

– Cara sposina mia![82] Простите меня! И позвольте напомнить: вы мне кое-что обещали.

Каким сияющим взглядом она одарила меня!

– И сгораю от нетерпения исполнить данное мною слово! Скажите только, когда и как?

– Можно сказать, немедленно. Помните тот небольшой коридор, через который мы с вами вошли в гостиницу нынче утром, когда вернулись из церкви?

– Прекрасно помню.

– Вот и отлично, встретимся там через двадцать минут. Главное, чтобы нас никто не заметил, когда будем выходить. Вот только… – с сомнением протянул я, дотрагиваясь до ее нарядного платья, – не одеться ли вам во что-нибудь потеплее?

– У меня есть длинная соболья накидка, она вполне подойдет, – весело отвечала жена. – Мы ведь недалеко уходим?

– О нет, недалеко.

– И, конечно, успеем вернуться к ужину?

Я наклонил голову.

– Ну естественно!

В ее глазах заплясали лукавые искорки.

– Подумать только, какая романтика! Прогулка с вами при лунном свете – это очаровательно! И кто после этого скажет, что вы не сентиментальный жених? Сегодня ярко светит луна?

– По-моему, да.

– Восхитительно! – Тут она мило рассмеялась. – Как же я предвкушаю нашу прогулку! Через двадцать минут я буду с вами в условленном месте, Чезаре, а пока что маркиз Гуальдро пригласил меня на мазурку.

И Нина с колдовской грацией повернулась к маркизу, который в это мгновение подошел к ней с учтивым поклоном и обворожительной улыбкой. Я смотрел, как они вдвоем заскользили в первой фигуре элегантного польского танца, движения которого изумительным образом красят всех очаровательных женщин.

Я сдержал проклятие, готовое вот-вот сорваться у меня с губ, и поспешил подняться к себе в апартаменты с лихорадочной торопливостью, пылая нетерпением избавиться от маски, которую так долго носил.

Через несколько минут я стоял перед зеркалом, преображенный, насколько это было возможно, обратно в свой прежний облик. С белоснежными сединами уже ничего нельзя было сделать, но несколько ловких взмахов бритвой вскоре избавили лицо от бороды, которая придавала мне столь дряхлый вид; остались только усы, слегка загибающиеся кверху над уголками губ – в былые дни я носил такие же. Я снял темные очки, и мои глаза, густо блестящие и окаймленные длинными ресницами, всегда бывшие моей отличительной чертой, вновь обрели весь блеск молодого напора и силы. Я выпрямился в полный рост, сжал руку в кулак и, почувствовав, что он тверд, как железо, торжествующе во весь голос расхохотался от ощущения своей мужественной силы. Мне вспомнился старый еврей-старьевщик, сказавший: «Такому убить – раз плюнуть!» О да, я с легкостью мог бы убить! Даже без помощи миланского кинжала, прямой и прочный клинок которого я извлек из ножен и внимательно рассмотрел, тщательно ощупывая лезвие от рукояти до острия. Взять ли его с собой? Я задумался. Да! Может пригодиться. Я надежно спрятал его в карман жилета.

А теперь улики – о да, улики! Я все заранее держал под рукой и теперь собрал в мгновение ока; сначала те вещицы, которые были похоронены вместе со мной: золотую цепочку, на которой висел медальон с портретами жены и ребенка, кошелек и футляр для карточек, подарки от Нины; распятие, которое монах положил мне на грудь, пока я лежал в гробу. Мысль о гробе вызвала у меня кривую улыбку: эта разломанная сырая и прогнившая деревяшка со временем заговорит сама за себя. И под конец я взял письма, присланные маркизом Д’Авенкуром, – прекрасные, дышавшие страстью любовные послания, что Нина писала Гвидо Феррари в Рим.

Ничего не забыл? Я тщательно обыскал обе комнаты, обшарив каждый уголок. Уничтожил все, что могло бы дать хоть малейший ключ к моим действиям; не оставил ничего, кроме предметов мебели и мелких ценных вещиц, приготовленных в качестве достойного подарка владельцу гостиницы.

Я еще раз оглядел себя в зеркале. Да, это снова был Фабио Романи, несмотря на седые волосы; никто из тех, кто знал меня близко, не усомнился бы в моей личности. Вечерний фрак я сменил на грубый повседневный костюм, а поверх него накинул свой длинный плащ-альмавиву, закрывшую меня с головы до ног. Я натянул ее повыше, прикрыв подбородок и рот, а затем надел мягкую шляпу с полями, которые надвинул на самые глаза. В подобном костюме не было ничего странного – обычное дело для многих неаполитанцев, привыкших бояться холодных ночных ветров, дующих ранней весной с высот Апеннин. В таком наряде я мог быть уверен, что ей не разглядеть моих черт лица, тем более что местом нашего свидания был длинный полутемный коридор, освещенный одной только масляной лампой и выходящий в сад, который использовался для служебных целей и не сообщался обычным входом для постояльцев.

Туда-то я и поспешил энергичной, пружинистой поступью; но там было пусто, она еще не пришла. Потянулось время нетерпеливого ожидания, когда каждая минута казалась часом! Издалека, из бального зала до меня долетали обрывки мелодии – мечтательные, плавные звуки венского вальса. Я даже воображал, будто слышу летящие шаги танцующих. Ничей посторонний взгляд не мог бы меня сейчас обнаружить в моем укрытии: прислуга хлопотала над приготовлением грандиозного свадебного ужина, а все прочие обитатели гостиницы были поглощены созерцанием вечернего празднества – яркого и не знавшего себе равных.

А вдруг Нина вообще не придет? Предположим, в конце концов она просто сбежит от меня! Я затрепетал от этой мысли, но тут же отбросил ее, усмехнувшись над собственной глупостью. О нет, ее наказание – дело справедливое, а значит, угодное силам Судьбы, стало быть – неотвратимое. Именно так я думал и чувствовал, лихорадочно расхаживая взад и вперед, считая гулкие удары сердца в груди. Мгновения длились и длились! Неужели она так и не появится? Ах! Наконец-то! Я уловил шелест платья и легкие шаги; в воздухе повеяло тонким ароматом, похожим на аромат опадающих цветов апельсина. Я обернулся и увидел, как она приближается. С проворством и грацией ребенка жена почти подбежала ко мне. Массивная накидка из дорогих русских соболей ниспадала с плеч, открывая моему взору блестящее платье. Темный мех капюшона контрастно подчеркивал красоту прелестного раскрасневшегося лица, так что оно походило на лики ангелов кисти великого Корреджо в рамах из черного дерева, обтянутых бархатом. Жена рассмеялась, и глаза ее озорно блеснули.

– Я заставила вас ждать, caro mio? – прошептала она и, привстав на цыпочки, поцеловала руку, которой я придерживал плащ у лица. – Каким высоким вы кажетесь в этой альмавиве! Очень жаль, что пришлось немного задержаться, но этот последний вальс был просто восхитителен, и кто устоял бы на моем месте? Жалею лишь об одном – что танцевала его не с вами!

– Вы мне льстите, – сказал я, обнимая ее одной рукой за талию и увлекая к двери, ведущей в сад. – Расскажите же, как вам удалось ускользнуть из бального зала?

– О, проще простого. По окончании вальса я улизнула от своего партнера, пообещав, что вскоре вернусь. Потом сбегала наверх, в свою комнату, за теплой накидкой – и вот я здесь.

Тут Нина опять рассмеялась, очевидно, пребывая в самом радужном расположении духа.

– Согласившись принять участие в этой затее, вы уже проявили бесконечную доброту, mia bella, – пролепетал я самым слащавым голосом. – Это очень любезно с вашей стороны – вот так потакать моим небольшим причудам. Скажите, вы видели вашу горничную? Она знает, куда вы ушли?

– Да что вы! О нет, ее даже и не было в моей комнате. Знаете, она у меня кокетка неисправимая и теперь, без сомнения, строит глазки официантам на кухне. Глупышка! Надеюсь, ей весело.

Я вздохнул с облегчением: до сих пор мы себя не выдали. Никто не заметил нашего ухода, так же как никто не имел ни малейшего представления о моих намерениях. Я бесшумно открыл дверь на улицу, и мы вышли. Поплотнее закутав жену в плащ – разумеется, с наигранной заботливостью, – я как можно поскорее повел ее через сад. Вокруг не было ни души, поэтому за нами никто не следил. Дойдя до внешних ворот сада, я на минуту оставил Нину, чтобы подозвать извозчика. При виде экипажа моя жена выразила некоторое удивление.

– А я думала, мы едем недалеко, – сказала она.

Я успокоил Нину на этот счет, заверив, что так оно и есть, что я всего лишь не хотел утомлять ее. Удовлетворенная этим объяснением, она позволила мне помочь ей занять место в экипаже. Я устроился рядом, велел извозчику гнать на виллу Гуарда – и мы с грохотом покатили по неровным булыжникам городских мостовых.

– Вилла Гуарда! – воскликнула Нина. – А где это?

– Это старый дом, – ответил я, – расположенный близ того места, о котором я вам говорил, где спрятаны мои сокровища.

– О!.. – По-видимому, довольная, она откинулась на спинку сиденья, позволив своей головке прилечь на мое плечо. Я притянул жену ближе к себе, и мое сердце заколотилось от ужасной, неистовой радости.

– Теперь вы моя, наконец-то! – прошептал я ей на ухо. – Моя навсегда!

Она подняла на меня глаза и торжествующе улыбнулась; ее прохладные ароматные губы встретились с моими – пылкими, жадными – в долгом страстном поцелуе. Да, я просто взял и поцеловал ее, почему бы и нет? Она принадлежала мне точно так же, как любая купленная рабыня, и заслуживала не более уважения, чем очередная наложница в гареме султана. Даже когда она решила приласкать меня, я не воспротивился: пусть считает меня жертвой собственных неотразимых чар. И все же каждый раз, когда я бросал взгляд на ее лицо в полутьме экипажа, меня невольно поражало безграничное тщеславие этой женщины! Самодовольство ее было столь откровенным – и столь трагически нелепым, принимая во внимание ожидавшую ее участь!

Нина пребывала в полном восторге от себя, своего наряда и своей – как она полагала – победы надо мной. Кто мог бы измерить высоту ослепительных видений, которым она предавалась! Кто мог бы постичь глубину ее бездонного эгоизма!

При виде такой, как она, красивой, богатой, а главное – тут высшее общество не даст мне соврать – хорошо одетой, ибо только благодаря последнему достоинству в наши дни женщина обретает преимущество перед другими, не ощутят ли менее удачливые и привлекательные представительницы ее пола некоторую зависть? О да, непременно, и уже ощущают. Однако поверьте мне на слово: самовлюбленная самка, которая искренне поклоняется исключительно идолам Моды и Прихоти – это единственное создание, чью жизнь нужно бы презирать и отвергать как образец и чья смерть не станет утратой даже для так называемых ближайших подруг. Мне ли было не знать, что в Неаполе не осталось ни единой души, по-настоящему привязанной к моей жене; ни одного человека, вплоть до горничной, не огорчило бы ее исчезновение, хотя она-то при всем своем раздутом самомнении воображала себя самой обожаемой красавицей города. Тех, кто искренне любил Нину, она презрела, отвергла и предала. Я задумчиво смотрел сверху вниз, как она полулежала в моем объятии, откинувшись на спинку сиденья и время от времени испуская чуть слышный вздох абсолютного восхищения собой. Мы почти не разговаривали: глубокая ненависть, как и любовь, лишает людей красноречия!

Ветер в ночи завывал, не унимаясь, дождя еще не было, но штормовые порывы налетали все с большей силой; луна иногда показывала свой бледный лик в прорехах между летучими войсками сизых и белых масс облаков, грозно носившихся по небу, и тускло, прерывисто озаряла нам путь подобно призрачному факелу, мерцающему во мраке чащи. Время от времени с отдаленных улиц, где горожане все еще праздновали масленичный четверг, до наших ушей доносились отголоски бравурной музыки или нестройный рев труб, порой перезвон мандолин сливался со стуком колес нашего экипажа; но вскоре даже эти отзвуки чужого веселья перестали до нас долетать.

Мы миновали городские окраины и спустя несколько минут оказались на пустынной дороге. Нанятый мной извозчик гнал во всю прыть; ему, ничего о нас не знавшему, вероятно, не терпелось поскорее вернуться к оживленным площадям и ярко освещенным кварталам, где бушевало главное гулянье этого вечера; без сомнения, парень думал, что я проявил дурной вкус, потребовав отвезти нас в такую даль от Неаполя, в ночь, когда все беззаботно ликуют и наслаждаются. Наконец экипаж остановился. Зубчатые башенки виллы, которую я назвал, смутно виднелись из-за деревьев; извозчик спрыгнул со своего сиденья и подошел к нам.

– Не подъехать ли прямо к дому? – спросил он, всем своим видом показывая, что предпочтет быть избавленным от подобных хлопот.

– Нет, – равнодушно бросил я, – в этом нет необходимости. Тут недалеко, мы пройдемся пешком.

Я вышел и расплатился с ним.

– Похоже, вам не терпится вернуться в город, дружище, – заметил я полушутя.

– Да, и то правда! – не задумываясь, ответил он. – Надеюсь сегодня ночью прилично подзаработать на гостях свадебного бала у графа Оливы.

– Ах! Ну и счастливец он, этот граф, – обронил я, помогая жене выйти и поплотнее запахивая на ней теплую накидку, чтобы этот простолюдин не заметил блеска ее дорогого платья. – Вот бы оказаться на его месте!

Извозчик осклабился и с готовностью закивал. Он и не догадывался, с кем имеет дело. По всей вероятности, принял меня за одного из тех «весельчаков-кавалеров», коих полным-полно в Неаполе: такие, найдя во время прогулки «дамочку» по своему вкусу, поспешно увозят ее, тщательно закутанную в плащ с капюшоном, в укромный уголок, известный только им одним, где можно было бы завершить романтический вечер к полному взаимному удовлетворению. Радостно пожелав мне доброго пути, извозчик снова вскочил на козлы, яростно дернул вожжи, разворачивая лошадь, осыпал ее потоком брани и с грохотом укатил прочь. Нина, стоявшая на дороге рядом со мной, растерянно посмотрела ему вслед.

– Разве он не мог подождать нас и отвезти обратно? – спросила она.

– Нет, – резко ответил я, – мы вернемся другим путем. Идемте же.

И я повел ее вперед, приобняв за плечи. Она слегка задрожала и с жалобными нотками в голосе проговорила:

– Как долго туда идти, Чезаре?

– Через три минуты будем на месте, – отрезал я и добавил более мягким тоном: – Вы не замерзли?

– Немного.

С этими словами она плотнее закуталась в свои соболя и прильнула ко мне.

Тут своевольная луна внезапно просияла из-за туч, словно бледный призрак обезумевшей танцовщицы, привставшей на цыпочки на краю отвесной пропасти среди черных туч. Лучи ее, мертвенно-зеленые и холодные, озарили унылый участок пустоши перед нами, ярко высветив белые плиты кладбища Кампо-Санто, эти таинственные дорожные вехи, которые отмечают, где заканчиваются земные странствия всех мужчин, женщин и детей, однако нимало не объясняют, что с ними будет дальше. Моя жена увидела их и остановилась, дрожа всем телом.

– Что это за место? – спросила она с беспокойством.

За всю свою жизнь Нина еще ни разу не бывала на кладбище – так сильно боялась смерти.

– Здесь хранятся мои сокровища, – ответил я, и голос мой прозвучал как-то слишком резко и чуждо в моих же ушах. Я крепче обхватил ее округлую теплую талию. – Идемте со мной, любимая! – Несмотря на все старания, в моем тоне сквозила горестная насмешка. – Со мной вам нечего бояться! Вперед.

И я повел ее, слишком беспомощную, чтобы противиться моей силе, слишком испуганную, чтобы говорить. Все дальше и дальше – по мокрой густой траве мимо безымянных древних могил, пока передо мной не предстали низкие покосившиеся ворота, ведущие в дом моих благородных усопших предков. Все дальше и дальше, прижимая жену к себе с удесятеренной дьявольской силой. Все дальше и дальше – навстречу вполне заслуженной ею участи!