Утро долгожданного дня выдалось ясным и свежим, хотя сильный ветер, начавшийся прошлым вечером, все еще дул и быстро гнал по лазурному небу белые облака, мчавшиеся наперегонки, словно парусники во время регаты. В воздухе ощущался чистый, бодрящий морозец, и толпы, заполнившие Пьяцца-дель-Пополо и Виа Толедо, готовые предаться разнузданному веселью масленичного четверга, единодушно пребывали в отменном расположении духа. По мере приближения условленного часа люди во множестве, хоть и небольшими группами, стекались к собору, стремясь по возможности занять места в часовне Святого Януария или подле нее, чтобы лучше всех разглядеть роскошные одеяния немногих избранных гостей, приглашенных на церемонию моего бракосочетания. Торжество было назначено на одиннадцать; примерно за полчаса до того я сел в свой экипаж в сопровождении герцога ди Марина, который выступал в роли шафера, и отправился к месту действия. Облаченный во фрачную пару безупречного кроя, демонстрирующий тщательно уложенные волосы и бороду, а также учтивые манеры, в которых в нужной пропорции сочетались уместная торжественность и радость, я менее всего походил на то изможденное свирепое существо, что еще несколько часов назад пялилось на меня из зеркала.

Какое-то странное, полубезумное веселье исподтишка овладело и мной, поминутно грозя прорваться сквозь маску величавого самообладания, которую мне приходилось носить. Я поминутно был готов расхохотаться, заверещать или взяться горланить песни, как буйнопомешанный, да еще и одурманенный крепким зельем. При всем при том я болтал без умолку, и речи мои приправляло горькое остроумие, даже едкий сарказм, так что раз или два приятель-герцог бросал на меня недоуменные вопросительные взгляды, точно находил мои манеры нарочитыми или несвойственными естественному порядку вещей. Извозчик был вынужден ехать очень медленно: горожане запрудили плотными толпами каждый угол и перекресток, все проезжие части. Выкрики ряженых, кульбиты бродячих паяцев, пальба из игрушечных пистолетов и резкие взрывы разноцветных шаров, качавшихся взад и вперед над головами веселых гуляк и время от времени взлетавших еще выше – все это часто пугало резвых коней, что влекли вперед нашу карету, заставляя их подпрыгивать и угрожающе бить копытами, привлекая тем самым еще больше внимания к моей персоне. Когда наконец мы подъехали к дверям часовни, я с изумлением обнаружил, сколько же там скопилось зрителей. Вокруг была настоящая толпа праздношатающихся, оборванцев, ребятни, обывателей самого разного толка, которые с огромным интересом и нетерпением поджидали моего появления.

В точном соответствии с моим заблаговременным распоряжением от самого края мостовой и вплоть до подножия церковного алтаря была расстелена яркая темно-красная ковровая дорожка, а прямо над ней установлен шелковый навес, под которым выстроилась крошечная аллея пальм и тропических цветов. Все взгляды с любопытством впились в меня, когда я выбрался из кареты и вошел в часовню рука об руку с герцогом, а когда я проходил мимо, все только и перешептывались о моем сказочном богатстве и великодушии. Одна старая карга, ужасно уродливая, с большими темными пронзительными глазами, напоминающими угасшие светильники утраченной красоты, хихикала и бормотала, вытягивая вперед свою тощую шею, чтобы получше меня рассмотреть:

– Ох-ох, святые небеса! Ему, несчастному, понадобится все его богатство и щедрость, чтобы накормить ее досыта! Этот маленький алый безжалостный ротик вечно разинут, он всасывает деньги, как макароны, и смеется страданиям бедняков! Ах! Это нехорошо, ужасно нехорошо! Он должен быть очень богат, чтобы ублажить ее!

Герцог ди Марина расслышал эти слова и быстро взглянул на меня, но я сделал вид, будто пропустил тираду мимо ушей. Внутри часовни столпилось ужасно много людей, однако мои особые приглашенные гости, числом не более двадцати-тридцати человек, сидели на отведенном для них пространстве у алтаря, отделенном от рядовых зевак шелковой веревкой, перекрывавшей проход. Я поприветствовал многих из них и в ответ получил наилучшие пожелания, после чего, уверенно и неторопливо чеканя шаг, направился к святым вратам, где и остановился в ожидании. Великолепные росписи на стенах вокруг меня, казалось, жили собственной мистической жизнью – увенчанные вечной славой головы святых и мучеников были обращены ко мне, словно вопрошая: «Неужели ты исполнишь задуманное? Неужели в твоей душе нет ни капли прощения?»

Мой неизменно суровый ответ гласил: «О нет, пусть мне после этого суждено вечно корчиться в неугасимом огне преисподней, зато прямо сейчас, пока жив, я буду отомщен!»

Истекающий кровью Христос укоризненно смотрел на меня с креста своими полными терпения и нестерпимой муки глазами, которые, казалось, говорили: «Заблудший муж, терзающий себя преходящими страстями! Подумай о собственном конце, который однажды наступит! Какое же утешение ты найдешь в свой последний час?»

И я ему мысленно отвечал: «Никакого! Не нужно мне вовеки ни капли милосердного утешения и ни единой радости, кроме свершившегося возмездия! Но уж оно-то пребудет со мной, даже если разверзнутся небеса и земная твердь расколется пополам у меня под ногами! В кои-то веки женщина понесет наказание за предательство; в кои-то веки ее настигнет небывалое, беспримерное правосудие!»

И мой дух снова погрузился в мрачную тишину, исполненную раздумий. Солнечный свет величаво струился сквозь витражи – голубые, золотые, малиновые и фиолетовые отблески ослепительного сияния играли блестящими переливчатыми узорами на белоснежном мраморе алтаря; и тут медленно, мягко, величественно, как если бы ангел спускался с небес, в воздухе, напоенном курящимся фимиамом, зазвучала музыка. Невидимый органист заиграл пассаж из мессы Палестрины[80]. Сладкозвучные ноты плавно сменяли одна другую, точно струи фонтана, бьющего в саду среди благоухающих цветов.

Я вспомнил день своей прошлой свадьбы, когда стоял на том же самом месте, полный надежд, опьяненный любовью и радостью, когда Гвидо Феррари был рядом со мной и впервые испил отравленного напитка из чаши соблазняющей красоты моей невесты; когда я, несчастный глупец! думал, что скорее Господь солжет, чем один из обожаемых мною людей сможет обмануть меня. Я вытащил обручальное кольцо из кармана и посмотрел на него: оно ярко блестело и выглядело как новое. И тем не менее оно было старым, а именно тем самым кольцом, что я накануне снял с руки своей жены. Его всего лишь как следует отполировал искусный ювелир, так что не осталось ни малейших следов износа – словно на предмете, купленном не ранее нынешнего утра.

Большой колокол собора пробил одиннадцать, и когда с колокольни донесся последний удар, двери часовни распахнулись еще шире; затем послышался тихий шелест развевающихся одежд, и, обернувшись, я увидел свою жену. Она приближалась, слегка опираясь на руку старого шевалье Манчини, который, не изменяя своим галантным принципам, с готовностью принял на себя роль посаженого отца невесты по этому случаю. Меня совершенно не удивил ропот всеобщего восхищения, пробежавший среди собравшихся, пока несравненный шедевр дьявольского творения медленно и грациозно плыл по проходу. На ней было платье из струящегося белого бархата, пошитое с величайшей простотой; кружевная вуаль, бесценная по стоимости и тонкая, как паутинка, окутывала ее с головы до ног, а драгоценности, которые я ей подарил, сверкали солнечными зайчиками в прическе, на талии, на груди и нагих руках.

Поскольку Нина считала себя вдовой, ее не сопровождали подружки невесты, а шлейф поддерживал миловидный юноша, одетый в пурпурно-золотой костюм пажа шестнадцатого века – это был младший сын герцога ди Марина. Две крошечные девочки пяти и шести лет шли перед ней, рассыпая белые розы и лилии и очень изящно пятясь, как если бы прислуживали при шествии королевы; в своих просторных платьицах из золотистого плюша, с венками из диких желтых нарциссов поверх распущенных локонов, они смотрелись как феечки, ускользнувшие из полуночного сна. Нина лично и очень тщательно тренировала их, и теперь, подойдя к алтарю, малютки скромно встали по обе стороны от нее, а хорошенький паж занял свое место позади, по-прежнему поддерживая конец бархатного шлейфа с видом очаровательного высокомерия и самодовольства.

Вся процессия в некотором роде представляла собой живописную картину, в точности как Нина и задумывала: она обожала пускать пыль в глаза. Подойдя к алтарю, она одарила меня томной улыбкой и преклонила колени рядом со мной для молитвы. Музыка зазвучала с удвоенной торжественностью, появились священники и алтарные служки, и началось венчание. Опуская кольцо на книгу, я украдкой взглянул на невесту; та кротко склонила белокурую головку и казалась погруженной в самые возвышенные молитвы. После того как священник окропил кольцо святой водой, я взял его снова и во второй раз надел на нежную мягкую ручку своей жены – в соответствии с католическим ритуалом сперва на большой палец, затем на указательный, потом на средний и наконец на безымянный, где оно и заняло свое прежнее место, и пробормотал: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!», гадая про себя, узнала ли Нина кольцо, которое носила так долго. Впрочем, по ее внешнему хладнокровию было очевидно, что нет: она не выказала испуга, даже бровью не повела, демонстрируя самообладание совершенно довольной собой, красивой, тщеславной и до крайности бессердечной женщины.

Вскоре церемония венчания завершилась; за ней последовала месса, на которой мы, новобрачные, были вынуждены, согласно церковному уставу, принять причастие. Я содрогнулся, когда почтенный священник протянул мне священную облатку. Какое мне дело до внутренней чистоты и мира, которые это воспоминание о смерти Христа должно пробуждать в человеческих душах? Мне показалось, что изображение распятого Иисуса в часовне снова взглянуло на меня своими страдальческими глазами и сказало: «Этим ты сам себя обрекаешь на вечное проклятие!» Тем временем она, подлинная убийца, отъявленная лгунья, приняла причастие с лицом невинного ангела – даже сам священник, похоже, был тронут видом этих изумительных, устремленных ввысь, откровенных глаз, благоговейно приоткрытых уст, полным и нерушимым спокойствием, покоившимся на белоснежном челе, словно нимб вокруг головы святого!

«Если я проклят, то она будет трижды проклята! – безрассудно сказал я себе. – Смею надеяться, в аду найдется достаточно места, чтобы нам никогда не встречаться».

Таким образом, я умаслил собственную совесть и решительно отвернулся от нарисованных на стене умоляющих ликов – ликов, на которых, несмотря на различные выражения скорби, смирения, боли и смерти, теперь было написано иное выражение – изумление, порожденное, мне показалось, тем, что земля еще носит такого мужчину, как я, и такую женщину, как она, и что мы оба безнаказанно стоим на коленях перед святым алтарем, не опасаясь быть убитыми на месте за свое богохульство!

Ах, любезные святые, вольно же вам удивляться! Если бы вы оказались на земле в наши дни, то, боюсь, пережили бы муки похуже, нежели кипящее масло или муки на дыбе! Вам выпала на долю лишь заурядная телесная боль от разорванных мышц или обожженного мяса, а она в самом крайнем случае не могла длиться долго; зато ваши души были облечены величием, силой, излучая ослепительный свет любви, надежды, веры и милосердия ко всем людям. Но нам удалось извратить положение вещей, бывшее при вас, и поставить все с ног на голову! Мы отчасти научились и все еще учимся лелеять и холить свои обожаемые тела, одевать и питать их, оберегать от простуд и болезней; зато наши души, любезные святые, души, которые для вас были всем – их мы повергаем в грязь и в огонь, четвертуем, пытаем, уничтожаем, топчем собственными ногами, выбивая из них крупицы образа божьего; их мы глумливо оплевываем, распинаем и топим! В этом и заключается главное различие между вами, сильными и мудрыми насельниками благословенной древности, и нами, жалкими, ничтожными слабаками, сыновьями нынешнего пустопорожнего века.

Если бы вы, милая святая Дорофея, или вы, «прекрасное дитя» святая Агнесса, жили в наши дни, то познали бы нечто более острое, нежели топор палача, поскольку за вашу чистоту вас ославили бы худшими из женщин; за преданность молитве назвали бы лицемерками; в отместку за верность вас заподозрили бы во всякой низости, а за ваши любящие сердца вы подверглись бы более жестокому осмеянию, чем издевательства солдат Понтия Пилата над Иисусом; правда, при этом вы были бы свободны – свободны открыто высказывать свои мнения, ибо мы живем в век свободы. И все же насколько лучше для вас было умереть в стародавние времена, не дожив до нашей эпохи!

Погруженный в эти странные, угрюмые и в какой-то мере отвлеченные размышления, я едва заметил окончание торжественной мессы. Меня пробудило нежное прикосновение Нины; я очнулся, как от толчка, и услышал звучные сокрушительные аккорды свадебного марша из «Лоэнгрина», гремевшие в воздухе. Все было кончено: отныне моя жена действительно принадлежала мне – причем безраздельно благодаря исключительно крепким узам двойного брака; теперь я мог поступать с ней, как мне заблагорассудится, «пока смерть не разлучит». Кстати, как скоро это произойдет? Как скоро (серьезно задумался я) смерть может нагрянуть и оказать нам столь великое одолжение? Я тут же начал прикидывать, подсчитывая определенные промежутки времени, которые должны пройти, прежде чем… и все еще был поглощен этой мысленной арифметикой, даже когда рассеянно предложил жене руку при входе в ризницу, чтобы расписаться в церковной книге. Я был так поглощен своими расчетами, что чуть было не начал бормотать вслух отдельные цифры. Заметив это, я сделал усилие над собой, сосредоточился на происходящем и напустил на себя заинтересованный, даже восторженный вид, шагая к алтарю со своей прекрасной невестой сквозь ряды восхищенных зевак, охочих до разного рода зрелищ.

Стоило нам появиться в дверях на выходе из часовни, как местные девушки-цветочницы вывалили к нашим ногам благоухающее содержимое своих доверху полных корзин; в ответ я велел одному из слуг раздать им целый мешочек монет, который захватил с собой специально для этой цели, зная по прошлому опыту, что он пригодится. Чтобы пройти по такой груде цветов, требовалась особая осторожность: они во множестве цеплялись за бархатный шлейф Нины, поэтому мы продвигались вперед очень медленно.

Мы уже подходили к карете, когда молодая девушка с большими смеющимися глазами, сверкавшими подобно драгоценным камням на нежном овальном лице, бросила на дорожку передо мной охапку красных роз. Охваченный внезапным приступом бессильной ярости, я мгновенно бросился к ним и в бешенстве растоптал алые цветы, снова и снова давя их каблуками с такой неистовой злобой, что жена удивленно подняла тонкие брови, а люди, стоявшие вокруг нас, начали пожимать плечами и переглядываться с недоумением, если не полного замешательства. Девушка, бросившая букет, отпрянула в ужасе и побледнела, пробормотав:

– Пресвятая Мадонна! Как страшно!

Я закусил губу от досады, мысленно проклиная себя за минутную слабость, и легко рассмеялся в ответ на невысказанный вопрос в обеспокоенных глазах Нины:

– Это ничего, просто небольшой каприз. Ненавижу красные розы! Мне кажется, они облиты человеческой кровью!

Она поежилась.

– Что за ужасная мысль! Придет же подобное в голову!

Я ничего не ответил, но с подчеркнутой учтивостью и заботливостью помог ей сесть в экипаж, затем сел сам, и мы поехали обратно в гостиницу, где нас ждал свадебный обед.

Подобные торжества вечно проходят в атмосфере смущения и чопорной напряженности – даже на солнечном юге, любящем удовольствия; люди только выдыхают, когда наступает финал, когда к всеобщей радости благополучно иссякает поток цветистых бессодержательных речей и громких напыщенных комплиментов. Среди приглашенных мною гостей, принадлежавших исключительно к лучшим и благороднейшим семействам Неаполя, царила несомненная холодность: женщины сидели с унылыми лицами, завидуя красоте невесты, ее белоснежному бархатному платью и драгоценностям; мужчины держались настолько сдержанно, что едва-едва могли выдавить из себя поздравления и добрые пожелания – очевидно, думали, что с таким богатством, как у меня, было бы гораздо веселее оставаться холостяком. По правде говоря, итальянцы, и особенно неаполитанцы, отнюдь не в восторге от пресловутых радостей семейного очага. Они печально и неодобрительно качают головами, видя в браке скорее бедствие, нежели благословение. У нас в большом ходу одна знаменитая поговорка: «Алтарь – могила любви». И, знаете, очень многие в это верят.

Все мы испытали огромное облегчение, когда поднялись из-за роскошно сервированного стола и расстались на несколько часов. Нам предстояло собраться вместе еще раз – теперь уже на балу, который должен был начаться в девять часов вечера. Именно тогда нас ожидал зенит торжества и веселья: заключительные тосты в честь новобрачной, музыка, веселье, танцы и все великолепие пира, достойного королевских дворцов. С подобающей случаю учтивостью я проводил жену в приготовленные для нее великолепные апартаменты, поскольку, как она сама говорила, ей нужно было многое сделать – например, переменить подвенечное платье, во всех подробностях рассмотреть свой чудесный бальный наряд на вечер и проследить за тем, как горничная будет укладывать чемоданы к завтрашнему отъезду. Завтрашнему! Я мрачно улыбнулся: интересно, как-то Нине понравится предстоящее путешествие! Затем я с глубочайшим благоговением поцеловал ее руку и оставил жену в одиночестве, дабы она могла отдохнуть, освежиться и подготовиться к блестящему вечернему празднеству.

Наши брачные обычаи не столь грубы, как в некоторых странах; жених в Италии считает неприличным докучать невесте своим присутствием или ласками, как только Церковь объявит любимую его личной собственностью. Напротив, если он распалился, то обуздывает свои порывы, чтобы как можно дольше поддерживать иллюзию, розовое сияние или, если угодно, таинственный флер влюбленности. Мудрые инстинкты внушают ему боязнь излишней фамильярности, поскольку ему хорошо известно: ничто не уничтожает романтику так безжалостно и скоро, как голая, банальная проза ничем не прерываемой близости. Вот и я, подобно другим джентльменам моего ранга и класса, подарил своей дважды венчанной супруге недолгую свободу – зная, что это последние часы свободы, которые ей остались. Я оставил Нину заниматься пустяками, которые она любила больше всего на свете, – ничтожными деталями нарядов и побрякушками, ради которых многие женщины готовы пожертвовать и душевным покоем, и добрым именем, не щадя жалких крох добродетели единственно для того, чтобы затмить других представительниц своего пола, посеять в их сердцах враждебность, мелочную зависть, подлую ненависть и презренную злобу, хотя, если бы только они захотели, урожай мог быть совершенно другим.

Легко понять, почему перед собственной казнью Мария Стюарт вырядилась в свое лучшее платье: это был попросту подвиг тщеславия наивысшей пробы, желание очаровать, если возможно, и самого палача. Подобного рода отвагу проявила бы на ее месте любая красавица, что здесь удивительного? Для нее показаться на людях, пусть даже на эшафоте, дурнушкой было бы еще ужаснее смерти. Ее переполняла решимость использовать свои чары в полную силу, пока длится жизнь. Я думал об этой королеве с нежными губами и обольстительной улыбкой, когда расставался с женой на несколько быстротечных часов: при всей глубине своих раненых чувств, эта царственная персона заслужила собственную плачевную участь, потому что наверняка была предательницей – в этом не может быть никаких сомнений. И все же большинство читателей, знакомых с этой историей, жалеют несчастную – и я не имею представления, с какой стати. Странно подумать: сколько сочувствия в мире попусту расточается на вероломных женщин!

Неспешно прогуливаясь, я зашел в одну из широких крытых галерей гостиницы, откуда открывался частичный вид на площадь Пьяцца-дель-Пополо, и, закурив сигару, стал наблюдать за развлекающейся толпой. Привычное кривляние, свойственное всем карнавальным дням, по-прежнему не унималось, что, похоже, ни в коей мере не раздражало этих добродушных беспечных весельчаков, хотя и явно было им не в новинку. Группа пестро разодетых девушек и рыбаков обступила уличного торговца шарлатанскими снадобьями, ужасно красноречивого и многословного, и громко покатывалась со смеху над каждым его замечанием. Я толком не мог разобрать, о чем идет речь, но, судя по нелепым и непристойным жестам, он продавал так называемый «эликсир любви», состоявший, известное дело, из нескольких ложек безобидного сахарного сиропа.

Бриз развевал над площадью флаги, ревели трубы, били барабаны; импровизаторы громко бренчали на гитарах и мандолинах, силясь привлечь к себе внимание, а затем, потерпев неудачу в своих попытках, весело и беззлобно переругивались между собой; цветочницы и продавцы оглашали воздух своими криками разом, наперебой, так что ничего невозможно было понять; то и дело из окон соседних зданий вылетали потоки мелового конфетти, точно белой пудрой осыпая головы и плечи прохожих; букеты цветов, перевязанные яркими ленточками, щедро летали к ногам ясноглазых юных крестьянок, которые по своему усмотрению отталкивали или, наоборот, поднимали их, отпуская игривые шуточки или поддразнивая дарителя; кругом танцевали и кувыркались паяцы, лаяли собаки, звонили церковные колокола – и всюду сквозь эту пеструю оживленную толпу ползли жалкие скрюченные фигуры нищих, больных и оборванных попрошаек, одетых в лохмотья, которые едва прикрывали их иссохшие увечные тела.

Подобная сцена смущала и ум, и глаза; утомленный этим зрелищем, я уже собирался отвернуться, когда внезапная остановка всякого шевеления в только что колыхавшейся, бурлящей толпе и резко наступившее затишье заставили меня еще раз выглянуть наружу. Я тут же понял причину временного оцепенения: на площадь въехал похоронный кортеж, двигавшийся медленным и торжественным шагом; пока он проходил по площади, все стояли с непокрытыми головами, а женщины набожно крестились. Словно черная призрачная змея, процессия извивалась в гуще праздничной пестроты и сияния – еще мгновение, и она исчезла, будто не бывало. Гнетущее впечатление от появления кортежа вскоре развеялось, веселые горожане вернулись к своим тысяче и одной проказам, послышались крики, музыка, смех, и все продолжилось своим чередом. Собственно, почему бы и нет?

Мертвецов забывают быстро; уж мне-то можете не рассказывать! Лениво облокотившись на перила балкона, я докурил сигару. Этот проблеск смерти посреди праздника жизни доставил мне определенное удовольствие. Как ни странно, мысли мои обратились к давним способам пыток, которые когда-то считались вполне законными и применение которых, если вдуматься, не представлялось мне такой уж несправедливостью по отношению к отпетым подлецам. Взять, к примеру, железный гроб Лиссы – этот хитроумно сконструированный ящик, куда укладывали преступника, крепко связанного по рукам и ногам, и затем он вынужден был наблюдать, как огромная крышка опускается прямо на него – очень и очень медленно, по полдюйма зараз, пока, наконец, своей чудовищной тяжестью не расплющит в лепешку корчащегося внутри осужденного, который в течение долгих мучительных часов ожидал неумолимо приближающейся смерти. Вот если бы у меня сейчас был такой гроб! Я передернулся и оборвал полет своих мыслей. Нет, нет! Та, кого я собираюсь наказать, столь прекрасна, у нее такое нежное, чарующее, грациозное тело, пусть и вместилище подлой души – она должна сохранить свою красоту! Не мне ее разрушать. Меня вполне устраивал и собственный план в том виде, в каком уже был разработан.

Я выбросил недокуренную сигару и удалился в свои покои. Позвонив Винченцо, который со всем смирился и даже горел желанием отправиться в Авеллино, я дал ему последние указания и передал в его распоряжение железную шкатулку, в которой, о чем он не подозревал, находилось двенадцать тысяч франков банкнотами и золотом. Последнее доброе дело, которое я мог совершить! Этой суммы вкупе с небольшим приданым Лиллы было достаточно для того, чтобы мой камердинер сделался зажиточным фермером и до конца своих дней выращивал фрукты в Авеллино вместе с любимой женщиной. Вдобавок он вез с собой запечатанное письмо для синьоры Монти, которое я велел открыть не раньше чем через неделю. Там излагались разъяснения касательно содержимого шкатулки и мои пожелания, как поступить с этими деньгами; а еще содержалась просьба к доброй женщине послать на виллу Романи за Ассунтой и ее беспомощным подопечным, парализованным стариком Джакомо, чтобы обеспечить ему наилучший уход вплоть до самой смерти, которая, как я знал, была уже не за горами.

Я скрупулезно продумал все наперед и уже мог предвидеть, каким счастливым и мирным будет житье в этом доме в маленьком горном городке под охраной монастыря Монтеверджине. Лилла и Винченцо поженятся – это было ясно как день; синьора Монти и Ассунта будут утешать друг друга, делясь воспоминаниями о прошлом и присматривая за детками Лиллы; возможно, какое-то время они будут говорить обо мне и горестно удивляться, куда же я мог запропасть, но потом постепенно забудут о моем существовании, чего я и желал.

Словом, я сделал все, что в моих силах, для тех, кто никогда не причинял мне зла, и честно исполнил свой долг перед Винченцо, от которого видел только любовь и преданность. Оставалось не так уж и много – исполнить еще одно дело, одно-единственное, что так долго ждало своего завершения. Отмщение подобно манящему призраку влекло меня вперед, шаг за шагом, в течение многих томительных дней и месяцев, представлявшихся мне кругами ада. И вот теперь этот призрак встал передо мной во весь рост, вперил налитые кровью глаза прямо мне в душу и приказал: «Бей!»