Вскоре Андреа очнулся от своей приятной задумчивости и, придвинувшись ко мне вместе с креслом, напустил на себя таинственный вид.

– А теперь – о вашем друге, который попал в беду, – произнес он доверительным тоном, после чего замолчал и посмотрел на меня, словно ожидая разрешения продолжать.

Я кивнул.

– Говорите, дружище. Вы все устроили?

– Все в порядке! – объявил моряк с торжествующим видом. – Прошло как по маслу. В шесть часов утра в пятницу «Рондинелла», тот самый бриг, о котором я вам рассказывал, ваше сиятельство, снимается с якоря и отплывает в Чивитавеккью. Капитан, старина Антонио Барди, подождет десять минут или, если потребуется, даже четверть часа этого самого… э-э-э…

– Пассажира, – подсказал я. – Очень любезно со стороны капитана, но ему не придется откладывать свое отправление ни на минуту сверх назначенного часа. Скажите, его устроила моя плата за проезд?

– В полной мере! – Андреа добродушно выругался и громко рассмеялся. – Клянусь святым Петром, еще бы она его не устроила! Да в этом случае прохвоста стоило бы утопить, будто шелудивого пса! Хотя, по правде говоря, ему очень даже нелегко угодить: это старый сердитый и твердолобый морской волчище. Да, один из тех капитанов, которые многого насмотрелись в жизни и даже успели устать от нее. Поверьте мне на слово, даже штормящее море для старого Барди – всего лишь тихий прудик для разведения рыбы. Но в этот раз он действительно доволен, ваше сиятельство: глаза навыкате, язык одеревенел, так что я не удивлюсь, если ваш приятель, ступив на борт, обнаружит, что капитан одновременно и нем, и слеп.

– Это хорошо, – улыбнулся я. – Огромное вам спасибо, Андреа. И все же я бы хотел попросить вас еще об одном одолжении.

Сицилиец ответил изящным и легким жестом.

– Ваше сиятельство, я всецело к вашим услугам, только дайте знать.

– Это сущий пустяк, – ответил я. – Нужно просто забрать маленький чемоданчик, принадлежащий моему другу, и отнести его на борт «Рондинеллы», оставив под присмотром капитана. Можете это сделать?

– С большой охотой. Заберу его хоть сейчас, если вам будет угодно.

– Это именно то, чего я хотел. Подождите здесь, и я его вам принесу.

Оставив его на минуту-другую, я удалился в свою спальню и достал из шкафа, который всегда держал запертым, обычный потертый кожаный чемодан, куда я сам тайно, без ведома Винченцо, упаковал все, что счел полезным и необходимым. И в первую очередь – толстую пачку банкнот. Это были почти все оставшиеся деньги, которые я положил в банк в Палермо. Я постепенно снимал их, оставив лишь пару тысяч франков, в которых пока особенно не нуждался. Я запер почти невесомый чемодан без именной бирки, затянул на нем ремни и отнес его Андреа, который легко подхватил ношу правой рукой и с улыбкой сказал:

– Ваш друг не так уж и богат, ваше сиятельство, если это и есть весь его багаж!

– Вы угадали, – ответил я с легким вздохом, – он действительно очень беден, поскольку лишился всего, что принадлежало ему по праву, после предательства людей, которые пользовались его милостями… – Я помолчал; Андреа слушал меня с большим сочувствием. – Теперь понимаете, почему я заплатил за его проезд и вообще сделал все, что в моих силах, чтобы как-то помочь ему.

– Ах! Какое же у вас доброе сердце, ваше сиятельство, – задумчиво пробормотал сицилиец. – Побольше бы в мире таких как вы! Чаще всего, стоит фортуне отвесить человеку пинка, все вокруг считают своей святой обязанностью добавить еще и от себя. Таким образом, бедолага не успеет и глазом моргнуть, как его забьют насмерть! Этот ваш друг еще молод, senza dubbio?[79]

– Да, достаточно молод, ему не исполнилось и тридцати.

– Значит, вы ему как отец родной! – с энтузиазмом воскликнул Андреа. – Надеюсь, он по достоинству оценит столь щедрую помощь, ваше сиятельство.

– Разделяю вашу надежду, – ответил я, не в силах сдержать улыбку. – А теперь, дружище, возьмите вот это. – С этими словами я вложил ему в руку маленький запечатанный конверт. – Это для вас. Не открывайте его, пока не окажетесь дома, рядом с матерью, которую вы так сильно любите, и с белокурой малышкой, о которой недавно упоминали. Если содержимое конверта доставит вам удовольствие, а я уверен: так оно и будет, подумайте о том, что ваше счастье делает счастливее и меня.

Темные глаза сицилийца благодарно сверкнули, пока я говорил. Опустив на пол чемодан, что был у него в руках, он протянул мне руку с некоторой застенчивостью и откровенным дружелюбием. Я тепло пожал ее и попрощался с ним.

– Per Bacco! – воскликнул Андреа с каким-то стыдливым рвением. – Сам дьявол, должно быть, ухватил меня за язык! Полагаю, я должен кое-что сказать вам, ваше сиятельство, но, клянусь жизнью, я не могу подобрать нужных слов. Постараюсь отблагодарить вас получше, когда увижу в следующий раз.

– Да, – отозвался я мечтательным и несколько утомленным голосом, – в следующий раз, когда мы увидимся, вы меня поблагодарите, если пожелаете, но только поверьте, я не нуждаюсь ни в какой благодарности.

И так мы расстались, чтобы больше уже никогда не встретиться; он вернулся к своей веселой, опасной жизни, продуваемой ветрами и просоленной морем, а я… Однако не станем забегать вперед. Позвольте мне пройти шаг за шагом по лабиринтам памяти, по древней земле, орошенной слезами и кровью, не пропуская ни одного острого камешка на скорбном пути, ведущем нас с вами к финалу.

В тот же вечер у меня состоялась важная беседа с Винченцо. Он пребывал в меланхоличном и молчаливом настроении, причиной которого стало объявленное мною известие о том, что во время моего свадебного путешествия его услуги не потребуются. Слуга надеялся сопровождать меня, исполняя обязанности посыльного, камердинера, дворецкого, словом, моего доверенного лица – и эта надежда отчасти смягчала досаду, которую он, судя по всем признакам, испытывал при мысли о моем предстоящем браке.

Теперь его планы рушились, и если столь добродушный малый способен терять самообладание, то это был самый подходящий случай. Винченцо застыл передо мной со своим обычным почтительным видом, но избегал моего взгляда и не отрывал глаз от орнаментов на ковре. Я обратился к камердинеру с беспечным видом:

– Что ж, Винченцо! Видите, в конце концов радость настигла даже меня! Завтра я женюсь на графине Романи – самой красивой и, возможно, самой богатой женщине в Неаполе!

– Это мне известно, ваше сиятельство, – проговорил он с тем же упрямым выражением на лице, не поднимая взгляда.

– Кажется, вас не радует перспектива моего счастья? – насмешливо осведомился я.

На мгновение он вскинул глаза, но так же быстро снова потупился.

– Разумеется, если бы точно знать, что ваше сиятельство действительно счастливы, – с сомнением протянул камердинер, – это было бы превосходно.

– А вы, значит, не уверены?

Он помолчал, затем твердо ответил:

– Нет, ваше сиятельство не выглядит счастливым. Вот уж воистину, нет и нет! У вас такой вид, будто вы больны и печальны одновременно.

Я безразлично пожал плечами.

– Вы заблуждаетесь на мой счет, Винченцо. У меня все хорошо, даже очень хорошо, я счастлив! Боже правый! Счастливее просто быть невозможно! Впрочем, что касается моего здоровья и благополучия, если даже меня они не беспокоят, то вас не должны и подавно. Послушайте, я хочу попросить вас еще об одной услуге.

Камердинер выжидательно покосился на меня исподлобья. Я продолжал:

– Завтра вечером нужно, чтобы вы уехали в Авеллино.

Это изумило его до крайности.

– В Авеллино! – выдохнул он. И снова пробормотал себе под нос: – В Авеллино!

– Ну да, в Авеллино, – повторил я с некоторой досадой. – А что вас так удивляет? Передадите синьоре Монти послание от меня. Послушайте, Винченцо, все это время вы служили мне верой и правдой, и я рассчитываю в дальнейшем на ту же безоговорочную преданность и послушание. Завтра, после того как начнется свадебный бал, вы мне здесь больше не понадобитесь, поэтому возьмите билет на девятичасовой поезд, поезжайте в Авеллино и – прошу понять правильно – оставайтесь там, пока не получите от меня дальнейших известий. Долго ждать не придется, а тем временем, – при этих словах я усмехнулся, – вы можете наслаждаться любовью Лиллы.

Винченцо не улыбнулся в ответ.

– Но… но, – пролепетал он, заикаясь, будучи в сильном замешательстве, – если я поеду в Авеллино, то не смогу прислуживать вашему сиятельству. Еще нужно вещи упаковать, а кто присмотрит за багажом, когда вы в пятницу утром отправитесь в Рим? И… и… Я думал проводить вас на вокзал… – Его голос прервался: досада слуги была слишком велика, чтобы позволить ему продолжать.

Я добродушно рассмеялся.

– Каких еще пустяков вы тут насочиняете, дружище, вопреки моему приказу? Что касается чемоданов, можете упаковать их сегодня, если вам так уж хочется, тогда они будут готовы вовремя. Остальные ваши обязанности на этот раз исполнит кто-нибудь другой. Поймите: это не только важно, но и настоятельно необходимо, чтобы вы отправились в Авеллино по моему поручению. Да, и возьмите с собой вот это.

Я постучал по маленькой квадратной железной шкатулке, крепко сделанной и запертой на висячий замок, которая стояла на столе рядом со мной. Он бросил на нее взгляд, но по-прежнему продолжал колебаться и еще более спал с лица. Я почувствовал легкое раздражение.

– Да что с вами такое? – не сдержался я и с некоторой суровостью добавил: – У вас явно что-то на уме, говорите же!

Страх перед моим гневом вывел Винченцо из оцепенения. Он поднял глаза, в которых застыли боль и растерянность, и заговорил, причем его мягкий тосканский голос дрожал от красноречивой мольбы.

– Ваше сиятельство! – воскликнул он с жаром. – Вы должны простить меня… Да, простить своего бедного слугу за излишнюю, как вам, наверное, кажется, прямолинейность; тем не менее я вам предан всем сердцем, на смерть ради вас пошел бы, если возникнет подобная необходимость! Но я не слепой, я вижу ваши страдания, ведь вы в самом деле страдаете, ваше сиятельнейшее сиятельство, хотя и ловко это скрываете ото всех. Я много раз наблюдал за вами, когда вы не замечали, и чувствую, что в вашем сердце зияет, как мы выражаемся, рана. И она у вас кровоточит без перерыва. А этот знак предвещает смерть почти столь же верно, как меткий выстрел во время сражения. Позвольте мне присмотреть за вами, ваше сиятельство, позвольте остаться с вами! Я научился любить вас! Ах, синьор! – Он приблизился и робко взял меня за руку. – Вы сами не знаете, потому что не можете видеть со стороны, правда?.. Порой у вас бывает такой вид, словно у человека, оглушенного мощным ударом. Я даже говорил себе: «Этот взгляд убьет меня, если видеть его слишком часто». И даже любовь к этой знатной даме, на которой вы завтра женитесь, не смогла озарить вашу душу так, как она должна озарять. Нет! Вы стали еще печальнее прежнего, и выражение, о котором я говорю, появляется у вас снова и снова. Да, я следил за вами и в последнее время видел, как вы все время что-то пишете, причем пишете далеко за полночь, когда полагается спать. Ах, синьор! Вы сердитесь; я и сам понимаю, что мне бы следовало держать язык за зубами; но скажите мне, как я могу смотреть на Лиллу и быть счастливым, когда чувствую, что вы печальны и одиноки?

Я молча вскинул руку, прерывая поток его красноречия, и высвободил руку из его крепкой хватки.

– Я не сержусь, – промолвил я спокойно, твердо и в то же время с некоторой холодностью, хотя вся моя душа, и без того всегда очень чувствительная, была глубоко взволнована этим внезапным, безотчетным проявлением столь теплой привязанности, слова которой сорвались с его губ плавным потоком музыкального и сочного тосканского говора. – О нет, я не сержусь, но мне жаль, что я стал предметом стольких забот с вашей стороны. Ваше сострадание неуместно, Винченцо, поверьте моему слову! Жалейте императора, облаченного в пурпур и восседающего на троне из чистого золота, но не меня! Говорю вам, что завтра, да, именно завтра, я получу все, к чему когда-либо стремился, исполнится мое самое заветное желание. Уверяю вас, ни один мужчина не испытывал такого удовольствия, какое достанется мне!

Затем, видя, что он все еще смотрит на меня с грустью и недоверием, я хлопнул его по плечу и расплылся в улыбке.

– Ну же, ну же, друг мой, глядите веселее в день моей свадьбы, иначе вы не заслужите своей Лиллы. Благодарю вас от всего сердца, – добавил я уже более серьезным тоном, – за вашу искреннюю заботу и доброту, однако уверяю вас, что со мной все в полном порядке. Я прекрасно себя чувствую и очень счастлив. Итак, вы хорошо усвоили, что завтра вечером едете в Авеллино?

Винченцо вздохнул, но не выразил никакой радости.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – покорно пробормотал он.

– Вот и хорошо, – довольно ответил я. – И поскольку вы знаете, что именно мне угодно, позаботьтесь о том, чтобы ничто не помешало вашему отъезду. Да, и еще одно! Вы должны перестать следить за мной. Откровенно говоря, я не хочу находиться под чьим-либо наблюдением. Нет, я не сержусь на вас, вовсе нет, верность и преданность – тоже прекрасные качества, но в данном случае я предпочитаю послушание – четкое, беспрекословное. Что бы я ни делал, сплю я или бодрствую, хожу или сижу неподвижно, выполняйте свои обязанности и не обращайте внимания на мои поступки. Если, конечно, вы действительно хотите мне угодить. Вам все ясно?

– Да, синьор! – Бедняга снова вздохнул и покраснел от смущения. – Вы же простите меня, ваше сиятельство, за мою откровенность? Чувствую, что вел себя неправильно…

– Я прощаю вам то, что в этом мире никогда никому не прощается, – избыток любви, – мягко промолвил я. – Так вот, зная, насколько сильно вы меня любите, я и прошу вас исполнять мои нынешние желания; в этом случае мы навсегда останемся друзьями.

При этих последних словах его лицо просветлело, а мысли приняли новое направление. Винченцо взглянул на металлическую шкатулку, которую я ему показал чуть раньше.

– Это значит отправиться в Авеллино, ваше сиятельство? – спросил он с куда большей готовностью, чем прежде.

– Да, – ответил я. – Передайте это лично в руки доброй синьоры Монти, с моим великим почтением. Пусть позаботится о шкатулке, пока я не вернусь.

– Ваши приказания будут исполнены, синьор, – торопливо проговорил он, словно желая загладить свою прошлую нерешительность. – В конце концов, – улыбнулся он, – мне будет приятно повидаться с Лиллой; ей тоже будет интересно послушать о свадьбе вашего сиятельства.

Несколько успокоенный перспективой обрадовать свою очаровательную малютку-избранницу непредвиденным приездом, слуга покинул меня; вскоре после этого я услышал, как он тихо мурлычет себе под нос популярную любовную песенку, укладывая в мой чемодан все необходимое для медового месяца. Чемодан, содержимым которого его владелец изначально не собирался воспользоваться.

В тот вечер, вопреки своему обыкновению, я засиделся за ужином; когда же тот завершился, я налил полный бокал первосортного «Лакрима Кристи» и, тайком подмешав в него не имеющее вкуса, но сильнодействующее снотворное-опиат, подозвал своего камердинера и велел ему выпить за мое грядущее счастье. Винченцо с готовностью повиновался, осушив бокал до последней капли. Ночь выдалась бурной: на улице завывал сильный ветер, перемежавшийся дождевыми шквалами. Винченцо убрал со стола, заметно зевая при этом, затем, повесив на руку мое пальто, отправился к себе в маленькую спальню, смежную с моей, чтобы почистить его там, как обычно. Тем временем я раскрыл книгу и сделал вид, будто целиком погрузился в чтение, а сам терпеливо ждал.

По истечении получаса я осторожно подкрался к двери и заглянул к нему. Как и было задумано, мой камердинер, побежденный внезапным и сильным действием опиата, рухнул на постель и крепко заснул; непочищенное пальто лежало тут же. Бедняга! Глядя на него, я не мог удержаться от улыбки; верный пес был посажен на цепь и не мог уже броситься за мною по следу – по крайней мере, в эту ночь.

Я оставил его в таком состоянии, а сам завернулся в широкий плащ, плотная ткань которого укрыла меня целиком, почти до самых глаз, и поспешил прочь, к счастью, никого не встретив по дороге. Сквозь бурю и мрак ноги сами несли меня в сторону Кампо-Санто, обители все знающих, но не выдающих своих тайн мертвецов. Меня ожидало там одно дело, которое необходимо было исполнить. Я понимал, что, если бы из предосторожности не опоил снотворным своего слишком преданного слугу, у него, несмотря на все обещания, могло возникнуть искушение проследить за хозяином, куда бы тот ни направился. Зато теперь я чувствовал себя в полной безопасности, поскольку оставалось еще четыре часа, прежде чем Винченцо очнется от своей летаргии, а тем временем я вернусь обратно.

Напрягая все силы, чтобы как можно скорее исполнить задуманное, я все-таки провозился гораздо больше, чем изначально думал, и к тому же с куда большим омерзением и неохотой. Это была ужасная, отвратительная работа, посвященная последним приготовлениям, и когда я окончил ее к своему полному удовлетворению, то почувствовал, как ледяные миазмы смерти пронизали все мое существо до мозга костей. Я дрожал от холода, подгибающиеся ноги с трудом держали меня в вертикальном положении, а зубы стучали, словно у человека, страдающего тяжелой лихорадкой. Но важность заветной цели подкрепляла мои силы ровно до той минуты, пока дело не было сделано, я имею в виду декорации для последней сцены грядущей трагедии. Или комедии? Как вам будет угодно! Да, мне известно, что в нынешнем мире позор обманутого мужа – не более чем популярная шутка, которой шепотом делятся подобные вам послушные винтики неповоротливой законодательной машины. Однако в моих глазах – вот так уж я странно устроен – бесчестие являет собой худшее зло, нежели смерть. Если бы все, кого обманули и предали, чувствовали то же самое, Фемиде пришлось бы поменять понятие о справедливости. Какое счастье – разумеется, для юристов, – что не все мужчины столь щепетильны!

Вернувшись после своей жуткой прогулки под проливным дождем, я застал Винченцо по-прежнему крепко спящим и счел это добрым знаком, потому что, встреть он меня на пороге в столь плачевном состоянии, у него появились бы серьезные основания беспокоиться за мое здоровье – как телесное, так и душевное. Увидев самого себя в зеркале, я весь затрясся от ужаса. Передо мной предстал мужчина с глазами затравленного хищника, сверкающими из-под копны спутанных седых волос, с бледным, изможденным лицом, скорее похожим на застывшую суровую маску безжалостного инквизитора средневековой Испании. По его темному плащу стекали на пол блестящие струйки дождевой воды; руки вместе с ногтями были покрыты свежими черными пятнами, как будто он только что рыл ими землю; обувь отяжелела от налипшей грязи и глины, и всем своим обликом он напоминал человека, совершившего какое-то отвратительное деяние, слишком чудовищное, чтобы даже упоминать об этом. Некоторое время я смотрел на свое отражение, содрогаясь от страха, но потом тихо рассмеялся, испытывая какое-то злобное наслаждение. Я поспешно сбросил с себя перепачканную одежду, спрятал ее подальше от посторонних глаз и, облачившись в халат и тапочки, бросил взгляд на часы. Стрелки показывали половину второго – близился рассвет дня моей женитьбы. Меня не было три с половиной часа. Я прошел в свою гостиную и устроился за письменным столом. Через несколько минут после того, как пробило два часа, дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник Винченцо, еще толком не проснувшийся до конца, с озабоченным и вопросительным выражением на лице. Он сонно улыбнулся и явно испытал облегчение, застав меня за моим обычным занятием, преспокойно сидящего на привычном месте. Я, конечно, разыграл удивление:

– Черт побери, Винченцо! Что с вами приключилось?

– Ваше сиятельство, – пролепетал он, заикаясь, – это все ваше вино, я непривычен к такому! Вот и заснул.

Я рассмеялся, притворившись, будто сам подавляю зевоту, и поднялся с кресла.

– Это да, – произнес я беспечно, – меня самого чуть не сморило! К слову, если я не хочу клевать носом на собственной свадьбе, пора бы мне тоже прилечь. Buona notte.

– Buona notte, синьор.

И пошли спать, каждый в свою комнату: он, довольный тем, что я весь вечер просидел у себя, а я – с дикой радостью в сердце при мысли о том, что я приготовил там, в темноте, вдали от любых свидетелей, если не считать грозы и ревущего ветра.