«Tout le monde vient a celui qui sait attendre»[74]. Так писал великий Наполеон.

Достоинство афоризма заключается в двух коротких словах: «кто умеет». Все на свете приходит вовремя к тому, кто умеет ждать, я знал это, и поэтому ждал, и наконец то, что мне было нужно – возможность возмездия, – само пришло в руки.

Медленно вращающееся колесо времени перенесло меня в день накануне моей странной свадьбы – повторного брака со своей же собственной женой! Все приготовления были завершены, не осталось ни единой мелочи, которая могла бы добавить великолепия грядущему торжеству. Ибо, хотя сама церемония задумывалась как достаточно скромная и немноголюдная, а к свадебному столу пригласили всего лишь узкий круг самых близких знакомых, я ни в коем случае не планировал окончить праздник тихо и мирно. Романтика великолепных бракосочетаний никак не предполагает банальности. О нет, всю прелесть и дух знаменательного события участникам предстояло ощутить вечером, в той самой гостинице, так долго служившей мне домом, где я, счастливый и вызывающий общую зависть жених, намеревался закатить грандиозный ужин и бал. На расходы я не скупился, ведь это был последний прием за время моей блестящей карьеры в качестве преуспевающего графа Чезаре Оливы. После этого темный занавес навеки закроет сцену разыгравшейся драмы и больше уже никогда не поднимется.

Все, что могли предложить искусство, вкус и королевская роскошь, было использовано при подготовке к этому блестящему балу, на который мы пригласили сто пятьдесят гостей, и ни один из них не отказался присутствовать.

И вот теперь, накануне этого последнего из моих добровольно возложенных на себя испытаний, я сидел наедине со своей прекрасной женой в гостиной виллы Романи, непринужденно беседуя на различные темы, связанные с предстоящими празднествами. Высокие окна были открыты – теплый весенний солнечный свет, словно тонкая золотая вуаль, лежал на нежной зелени молодой травы, птицы пели от счастья и перепархивали с ветки на ветку, то зависая в воздухе над своими гнездами, то взмывая в безоблачный небосвод, как и подобает существам, обладающим роскошью наивысшей свободы. Огромные кремовые бутоны магнолии готовы были вот-вот распуститься пышным цветом на темном фоне крупных блестящих листьев; благоухание фиалок и примул витало в каждом восхитительном дуновении воздуха, а вьющиеся вокруг широкой веранды белые китайские розы уже раскрыли свои маленькие помятые цветочки навстречу ароматному ветру. Юг Италии посетила весна – а в этих краях она прекрасна, как больше нигде на свете, – внезапная и ослепительная в своей красоте, похожая на улыбку счастливого ангела. Кстати, об ангелах. Боже правый! Разве прямо в эту минуту я не видел перед собой одного из них? Ни одно дивное создание, пусть даже гурия в магометанском раю, не могло бы затмить чары этой женщины, на которую мне выпало блаженство любоваться, не вызывая упреков: темные глаза, волнистые белокурые волосы, лицо неземной красоты, фигура, способная искусить хотя бы и добродетельного сэра Галахада, и губы, чьих поцелуев тщетно стал бы ждать сам император. Впрочем, почему «тщетно»? Ну нет, его ожиданий она бы не обманула, лишь бы только императорское величество позволил себе раскошелиться на приличный подарок – скажем, увесистый бриллиант размером с голубиное яйцо; в таком случае он вполне мог бы рассчитывать на один… или нет, на пару горячих поцелуев этих соблазнительных губ, сладких и алых, точно спелая клубника. Время от времени, когда жена не замечала этого, я украдкой поглядывал на нее и радовался, что защищен темными очками, поскольку знал и чувствовал, что сверлю Нину взглядом оголодавшего тигра, готового броситься на давно желанную добычу. Сама же она пребывала в исключительно радужном и приподнятом настроении. Изяществом черт и грацией ловких движений жена-невеста напоминала какую-то тропическую птицу с царственным оперением, что раскачивается туда-сюда на ветке, усыпанной не менее удивительными цветами.

– Вы словно сказочный принц, Чезаре, – прощебетала она, легкомысленно хохотнув. – За что бы вы ни взялись, все получается великолепно! Как приятно иметь такое богатство, в целом мире нет ничего лучше.

– Разве что любовь! – угрюмо парировал я в попытке проявить хоть немного сентиментальности.

Взгляд ее больших глаз тут же потеплел, как если бы на меня доверчиво посмотрела ручная лань.

– Да, да! – Нина улыбнулась с выразительной нежностью. – Разве что любовь. Но ведь если заполучить и любовь, и богатство, земля может стать настоящим раем!

– Таким настоящим, – поддакнул я, – что и на небеса попадать не захочется! Моя дорогая Нина, превратите ли вы землю в эдемский сад для меня? А может, вы станете любить меня столь же сильно – или столь же скудно, – как и своего покойного мужа?

Она пожала плечами и надула губки, словно капризный ребенок.

– Дались вам эти вечные разговоры о моем покойном супруге, Чезаре! – в раздражении упрекнула она. – Я так устала от этого имени! Кроме того, не всегда приятно слышать напоминания об умерших людях, а его к тому же постигла ужасная смерть! Я часто повторяла вам, что совсем его не любила. Конечно, Фабио мне чуточку нравился, и я чуть с ума не сошла, когда этот жуткий монах, сам похожий на привидение, появился здесь и объявил о его кончине. Только представьте себе, что значит внезапно услышать подобную новость! В тот день мы обедали с Гви… синьором Феррари. Разумеется, мы оба были потрясены; однако не скажу, чтобы я убивалась чересчур долго. И вот теперь я действительно полюбила вас…

Я придвинулся ближе к ней на диване и приобнял Нину одной рукой.

– В самом деле? – спросил я недоверчивым тоном. – Вы в этом совершенно уверены?

Она рассмеялась и опустила головку мне на плечо.

– Да, совершенно уверена! Сколько раз вы уже задавали мне этот нелепый вопрос? Что я могу сказать, что сделать, чтобы вы наконец поверили?

– Ничего, – буркнул я, причем был абсолютно искренен: само собой, она уже не могла сказать или сделать ничего такого, что заставило бы меня хоть на мгновение поверить в эту гнусную ложь. – Да, но что именно вы полюбили? Меня самого или же мое состояние?

Нина гордо и грациозно вскинула голову.

– Ну конечно же, вас! Неужели вы полагаете, что мое расположение можно завоевать одним лишь богатством? Нет, Чезаре! Я люблю вас как человека, за ваши личные достоинства, которые мне так дороги.

Я горько улыбнулся, но жена не заметила этой улыбки. Моя рука медленно погладила ее шелковистые волосы.

– За этот восхитительный ответ, моя милая, вы получите свою награду. Вы только что назвали меня сказочным принцем… Возможно, я заслуживаю этого титула больше, чем вам теперь кажется. Помните безделушки, которые я присылал вам еще до того, как мы познакомились?

– Как же не помнить! – воскликнула Нина. – Это мои любимые украшения. Их только императрице впору носить.

– Их и носит императрица неземной красоты! – бросил я как бы между прочим. – Но это сущие пустяки по сравнению с прочими драгоценностями, которыми я владею и которые намерен предложить вам в качестве свадебного подарка.

Ее глаза жадно заблестели от предвкушения.

– О, дайте мне на них посмотреть! – взмолилась она. – Если они еще красивее тех, что у меня уже есть, – это должно быть что-то совершенно исключительное! И все для меня одной?

– Все для вас! – подтвердил я, привлекая жену ближе и поглаживая маленькую белую ручку, на которой так ярко блестело надетое мной обручальное кольцо. – Все для моей нареченной. Скромная груда побрякушек: рубины – алые, точно пролитая кровь; бриллианты, сверкающие подобно скрещенным клинкам; сапфиры – синие, как небесная молния, жемчужины – чистые, цве́та маленьких ручек, сложенных на груди мертвого ребенка; ослепительные опалы, чей оттенок изменчив, будто женское сердце! А почему вы вдруг встрепенулись? – прибавил я, потому что она беспокойно заерзала в моих объятиях. – Вам не по нраву мои сравнения? Что же, дорогая, ведь я не поэт! Называю вещи так, какими они видятся моему скудному воображению, иначе не умею. Да, эти драгоценные вещи для вас, непревзойденная; вам остается всего лишь принять мой дар, и пусть он принесет вам без счета радости!

Пока я вещал своим обычным резковатым голосом, которому старался придать еще более суровой жесткости, нежели обычно, ее лицо на короткое время покрылось бледностью, но вскоре она оправилась от мимолетных эмоций, которые, судя по всему, испытывала, и предалась главным страстям своей натуры – алчности и тщеславию.

– У меня будут лучшие драгоценности в целом Неаполе! – радостно рассмеялась она. – Все женщины станут мне завидовать! Но где они, эти сокровища? Могу я увидеть их сейчас же, немедленно?

– Не торопитесь, – ответил я с легкой насмешкой, которая ускользнула от внимания собеседницы. – Завтра вечером, после свадьбы, они будут вашими. К тому же я должен выполнить обещание, которое дал вам когда-то. Вы же хотите хоть раз увидеть меня без этого, не правда ли? – Тут я дотронулся до своих темных очков.

Она вскинула на меня глаза, и в их блестящей глубине появилось выражение всепобеждающей нежности.

– Да, – пролепетала она, – очень хочу наконец узнать, какой вы на самом деле!

– Боюсь, вы будете разочарованы, – сказал я с некоторой иронией, – потому что в мои глаза не очень приятно смотреть.

– Не имеет значения, – беспечно отмахнулась жена. – Довольно с меня увидеть их всего один раз. Причем не нужно даже, чтобы в комнате было много света, поскольку свет причиняет вам боль. Я бы не стала причиной ваших страданий – о нет, ни за что на свете!

– Вы очень любезны, – ответил я, – куда больше, чем я того заслуживаю. Надеюсь когда-нибудь доказать, что достоин ваших забот! Однако вернемся к вопросу о драгоценностях. Мне хочется, чтобы вы сами увидели их и выбрали самое лучшее. Пойдете со мной завтра вечером? Я покажу вам, где они находятся.

Она мило рассмеялась.

– Вы настолько скупы, что прячете их от людей, Чезаре? Может быть, у вас есть своя тайная сокровищница, как у сказочного Аладдина?

Я с улыбкой поддакнул:

– Может быть, вы и правы. Бывают исключительные случаи, когда человек боится доверять даже банку. Драгоценные камни, подобные тем, что я собираюсь вам предложить, почти бесценны, и было бы неразумно, почти жестоко оставлять такие соблазнительные игрушки в пределах досягаемости любого, даже самого честного человека. В любом случае, если я и был в некотором роде скрягой, то только ради вас; это ради вашего блага я лично охранял сокровище, которому суждено стать вашим свадебным подарком. Не станете же вы осуждать меня?

Вместо ответа она обвила мою шею прекрасными руками и подарила мне поцелуй. Невзирая на все свое сопротивление, я каждый раз невольно вздрагивал от прикосновения ее губ: мной овладевало смешанное чувство отвращения и тоски, которое всегда вызывало тошноту и жалило мою душу.

– Amor mio! – прошептала она. – Кто говорит об осуждении? Я не вижу в вас ни одного изъяна. Вы добрый, храбрый и щедрый, вы лучший из мужчин. Если что-то меня иногда и смущает, то лишь одно… – При этих словах она умолкла, посмотрев на меня исподлобья, и в ее глазах появилось озадаченное, болезненное выражение.

– Что именно? – осведомился я.

– Что вы так часто напоминаете мне о Фабио, – резко, чуть ли не сердито прошипела она. – Я даже не имею в виду разговоры, дело совсем не в этом. Хочу сказать, вы так же держитесь и ведете себя. Разумеется, на самом деле не может быть никакого сходства, и все же… – Она еще раз умолкла и с беспокойством нахмурилась.

– Сказать по совести, carina mia, – отшутился я с легкомысленным видом, – вы меня в краску вгоните! Эта ваша фантазия кажется мне до крайности неуместной. В монастыре, где я вас навещал, вам сделалось дурно при виде моей руки, которая, по вашим словам, похожа на руку усопшего; и вот теперь возвращается та же глупая мысль, а я-то надеялся, что она навсегда исчезла вместе с прочими болезненными причудами воспаленного воображения. Чего доброго, вы еще заявите, будто я и есть ваш покойный муж!

Тут я громко расхохотался! Нина слегка побледнела, но потом присоединилась к моему смеху.

– Знаю, это все ужасно нелепо, – сказала она. – Возможно, я просто немного нервничаю, точнее говоря, вся на взводе: в последнее время у меня было слишком много треволнений. Расскажите лучше о драгоценностях. Когда мы пойдем посмотреть на них?

– Завтра же вечером, – заверил я. – Во время бала мы с вами вместе ускользнем и вернемся прежде, чем кто-нибудь из гостей успеет заметить наше отсутствие. Вы согласны?

– Конечно, согласна, – с готовностью отозвалась жена. – Только нам нельзя отлучаться слишком надолго, ведь горничная еще должна упаковать мое свадебное платье, а потом нужно будет убрать драгоценности в сейф. Так, посмотрим… Мы ведь переночуем в отеле, а утром первым делом отправимся в Рим и Париж, не так ли?

– Разумеется, таков план, – промолвил я с ледяной улыбкой.

– Значит, это местечко, где вы прячете ваши сокровища, мой чудный Чезаре, находится совсем рядом? – спросила Нина.

– Рукой подать, – подтвердил я, внимательно наблюдая за ней.

Она рассмеялась и захлопала в ладоши.

– О, я обязательно должна их заполучить! – воскликнула она. – Было бы глупо ехать в Париж без них. Но почему бы вам самому не забрать их, Чезаре, и не принести мне?

– Там слишком много, – тихо ответил я, – к тому же еще неизвестно, что именно вы предпочтете. Некоторые вещицы дороже прочих. И мне доставит особое удовлетворение – я так долго этого ждал! – посмотреть, как вы делаете свой собственный выбор.

Жена улыбнулась несколько застенчиво и в то же время лукаво.

– А если я не стану выбирать? – прошептала она. – А если решу забрать себе все, Чезаре? Что вы тогда скажете?

– Скажу: на здоровье, – пожал я плечами.

У нее несколько удивленно вытянулось лицо.

– Вот уж воистину, вы слишком добры ко мне, caro mio, – прощебетала она. – Не боитесь меня испортить?

– Как будто вас можно испортить! – воскликнул я полушутя. – Хорошая женщина подобна бриллианту: чем роскошнее выглядит, тем ярче сияет.

Нина ласково погладила меня по руке.

– Никто и никогда не говорил мне таких красивых слов, как вы! – проворковала она.

– Даже Гвидо Феррари? – подначил я не без иронии.

Она выпрямилась с неподражаемо разыгранным благородным презрением.

– Гвидо Феррари! Он не смел обращаться ко мне иначе, как с величайшим почтением! В его глазах я была королевой! Вот только в последнее время он начал злоупотреблять доверием, которое оказывал ему мой супруг, и сделался чересчур фамильярен – крупная ошибка с его стороны, за которую вы его проучили, и совершенно заслуженно!

Наши кресла стояли рядом, и тут я поднялся из своего, потому что не мог отвечать за свое самообладание, сидя так близко к настоящей убийце моего друга и ее любовника. Неужели она уже забыла собственное «фамильярное» обращение с несчастным покойником – тысячи неописуемых уловок, чарующих ухищрений, искусных трюков, с помощью которых она завладела его душой и погубила его честь?

– Рад слышать, что вы удовлетворены моими действиями в этом отношении, – произнес я холодным и ровным голосом. – Сам я сожалею о злополучной смерти этого молодого человека и всегда буду сожалеть. К несчастью, я слишком чувствителен по своей натуре и склонен переживать из-за пустяков. А теперь, mia bella[75], прощайте до завтра – счастливого завтра, когда я с полным правом назову вас моей!

Теплый румянец окрасил ее щеки; Нина подошла ко мне, застывшему столбом посреди комнаты, и прильнула всем телом.

– Неужели я больше не увижу вас, пока мы не встретимся в церкви? – спросила она с подобающей случаю стыдливостью.

– Это так. Я оставлю вас в этот последний день вашего недолгого вдовства. С моей стороны было бы верхом неучтивости мешать вашим размышлениям и молитвам. Погодите! – Я поймал ее руку, игравшую с цветком у меня в петлице. – Вижу, вы до сих пор зачем-то носите старое обручальное кольцо. Можно, я его сниму?

– Конечно! – И она улыбнулась, когда я ловко стянул простое золотое колечко, которое надел ей на палец почти четыре года назад.

– Вы позволите мне его сохранить, на память?

– Как будет угодно. Я предпочла бы никогда его больше не видеть.

– И не увидите, – пообещал я, убирая добычу в карман. – Завтра на его месте появится новое, и надеюсь, оно принесет вам больше радости, чем это.

Поскольку ее глаза обратились ко мне со всем вероломно-томным очарованием, я вынужден был перебороть отвращение, наклониться и поцеловать жену. Если бы в этот момент я поддался внутреннему порыву, то без жалости раздавил бы ее в объятиях, покрыл бы нежную плоть синяками от зверских ласк, порожденных отнюдь не любовью, а лютой ненавистью. Однако я не выказал ни малейшего признака неприязни: все, что видела Нина перед собой, это поклонника в летах, с невозмутимо учтивыми манерами, холодной улыбкой и почти отеческой нежностью в обращении, которого воспринимала просто как влиятельного аристократа с хорошим положением в обществе и неограниченными доходами и благодаря которому вот-вот должна была стать предметом зависти всей Италии.

Мимолетное сходство, которое она якобы обнаружила между мной и своим «покойным» супругом, несомненно, было приписано чистой игре случайности, часто встречающейся в этом мире, где, как говорят, у каждого человека (будь то мужчина или женщина) есть свой двойник. Кто не помнит трогательного удивления Генриха Гейне, когда при посещении картинной галереи дворца Дураццо в Генуе он оказался лицом к лицу с картиной «Смерть Марии», где, как он подумал, была изображена усопшая женщина, которую он когда-то любил. Для него не имело значения, что картина очень старая, что Джорджо Барбарелли написал ее за столетия до того, когда жила та самая Мария. Он просто сказал: «Il est vraiment d une ressemblance admirable, ressemblant jusqu’au silence de la mort!»[76]

Подобное сходство встречается довольно часто, так что моя жена, хотя мое сходство с самим собой (!) немного ее тревожило, была весьма далека от того, чтобы проникнуть в истинную суть дела, и что здесь удивительного? Какая женщина, будучи полностью убежденной (насколько мы вообще можем что-то знать) в том, что ее благоверный скоропостижно умер и похоронен, способна допустить мысль о его возможном возвращении из могилы? Никакая! Иначе у якобы горюющих вдов появились бы веские причины для еще более безутешного горя!

Покинув Нину в то утро, я обнаружил, что Андреа Лузиани дожидается меня в гостинице. Он сидел в вестибюле у входа; я подал ему знак следовать за мной в мои личные апартаменты. Капитан так и сделал. Смущенный великолепием номера, он замялся на пороге, нерешительно комкая в руках свою красную шапочку, однако с любезной улыбкой на веселом загорелом лице.

– Входите, дружище, – сказал я, жестом приглашая гостя к себе. – Присаживайтесь. Вся эта безвкусная мешанина из бархата и позолоты, должно быть, представляется пошлой вашим глазам, которые так долго любовались сверкающей пышностью пенистых волн, великолепным куполом голубых небес и ослепительно-белыми парусами «Лауры» под золотыми лучами солнца. Если бы только я мог жить вашей жизнью, Андреа! Что может быть прекраснее в этом подлунном мире?

Эти мои слова зацепили поэтическую струнку сицилийца, он весь просиял. Немедленно позабыв об окружающем его великолепии, богатстве и роскоши, он без смущения подошел и с такой непринужденностью развалился в позолоченном кресле с бархатной обивкой, словно плюхнулся на бухту грубого каната на борту своей «Лауры».

– Это вы верно заметили, ваше сиятельство, – сказал он, сверкнув белозубой улыбкой под угольно-черными усами, и его теплые глаза южанина вспыхнули. – Нет ничего слаще жизни морехода. Правда, многие говорят мне: «Ах, ах! дорогой друг Андреа! Придет время, когда ты женишься, и дом, где будут ждать жена и дети, покажется тебе милее капризного ветра и волн». Но лично я – имейте в виду! – уверен в обратном. Женщина, на которой я женюсь, должна любить море; ее глаза должны, не ведая страха, смотреть в лицо божьим бурям, а ее нежные словечки должны заглушать шум бурлящих волн, которые бьются о борт «Лауры» при сильном ветре! Что же касается наших детей… – Тут он прервался и хохотнул. – Ради Святой Мадонны! Если в их крови будет недостаточно морской соли и силы, то для чего мне такие дети?

Я улыбнулся его горячности, разлил по бокалам выдержанное «монтепульчано» и предложил ему попробовать. Моряк сделал пару глотков, отозвавшись о букете с таким тонким пониманием, какое не снилось тем, кто претендует на звание «настоящих ценителей».

– За вас, ваше сиятельство! – сказал он. – Желаю вам долго здравствовать и наслаждаться жизнью!

Я поблагодарил, но в глубине души был далек от того, чтобы согласиться с этим добрым пожеланием.

– А вы намерены исполнить пророчество своих друзей, Андреа? – спросил я. – Собираетесь обзавестись женой?

Он поставил на стол свой почти опустевший бокал и загадочно улыбнулся.

– Ebbene! chi sa![77] – ответил он, беззаботно пожав плечами, но в его проницательных глазах промелькнула неожиданная нежность, не ускользнувшая от моего внимания. – Есть одна девушка… Моя мать ее очень любит. Белокурая малышка, вроде Терезы, девушки Кармело Нери, вот такого росточка! – Он указал загорелой рукой себе на грудь. – Достает мне ровно досюда! – Андреа засмеялся. – С виду хрупкая, точно лилия, но вынослива, как морская чайка, и никто в целом свете не любит сильные волны больше, чем она. Возможно, в месяц Мадонны, когда белые лилии расцветут – как знать, ведь пути судьбы неисповедимы! – и для нас с ней прозвучат старинные слова:

Так, напевая себе под нос мотив известной любовной песенки, он поднес к губам свой бокал и с наслаждением осушил до дна, при этом честное лицо моряка просияло весельем и удовольствием. Всегда одна и та же история, уныло подумал я. Любовь – искусительница. Любовь – разрушительница. Любовь – проклятие! Неужели же нет никакой возможности избежать этой заколдованной ловушки, куда мужчины так и рвутся на убой?