Покинув пирс, мы остановились на углу уединенной улицы.

– Помните Кармело Нери? – спросил я.

Андреа поднял плечи с видом невыразимого сострадания.

– Ах, бедный сукин сын! Еще бы его не помнить! Смельчак, сорвиголова, и к тому же с огромным сердцем – если бы только знать, где это сердце найти. И вот теперь волочит кандалы! Ну что ж, поделом; но я говорю и всегда буду утверждать, что на свете есть много людей и похуже Кармело.

Я вкратце рассказал, как увидел пойманного разбойника на площади в Палермо и разговаривал с ним, прибавив в конце:

– Я упомянул ваше имя, и он велел передать вам, что Тереза наложила на себя руки.

– О, это мне хорошо известно, – ответил маленький капитан, выслушавший меня со всем вниманием, и на его подвижном лице отразилась нежная жалость. – Вот бедняжечка! – При этих словах он вздохнул. – Такая хрупкая, крошечная! Подумать только, что у нее хватило сил вонзить нож себе в грудь! Легче представить себе маленькую птичку, которая с неба бросается на поднятый штык. Да, да! Иногда не знаешь, чего и ждать от женщины. А ведь она, несомненно, любила Кармело.

– Вы, без сомнения, помогли бы ему сбежать еще раз, если бы могли? – осведомился я с тонкой улыбкой.

Сицилиец и тут, как обычно, за словом в карман не полез.

– Это не ко мне, ваше сиятельство, – ответил он с достоинством и самой что ни на есть добродетельной честностью. – Нет-нет, сейчас – ни в коем случае. Закон есть закон, и я, Андреа Лузиани, не из тех, кто его нарушает. Кармело должен понести наказание; говорят, его осудили пожизненно; может, это и сурово, но справедливо. Когда речь шла о маленькой Терезе, я никак не мог отпереться, вы понимаете? Но теперь пусть святые помогут Кармело, если им будет угодно, потому что я этого не сделаю.

Я рассмеялся, увидев в его глазах дерзкий блеск. Несмотря на все эти протесты, я точно знал: если Кармело Нери когда-нибудь и удастся бежать с галер, для него будет огромной удачей встретить судно Лузиани в пределах досягаемости.

– Вы же по-прежнему ходите на бриге «Лаура»? – уточнил я.

– Да, ваше сиятельство, хвала Мадонне! Его заново оснастили, покрасили – просто комар носа не подточит! Это самое совершенное судно, какое только и встретишь на бескрайних лазурных просторах Средиземного моря.

– Видите ли, – внушительно сказал я, – у меня есть друг, родственник, который попал в беду; ему нужно тихо и тайно бежать из Неаполя. Вы могли бы в этом помочь? Просите любую плату, и вы ее получите.

Сицилийца мои слова явно сбили с толку. Он задумчиво попыхивал своей сигарой и не спешил отвечать.

– Перед лицом закона он чист, – продолжил я, заметив его колебания. – Просто попал в затруднительное положение из-за своей семьи и теперь пытается скрыться от несправедливых гонений.

Лицо Андреа прояснилось.

– О, если так, ваше сиятельство, я к вашим услугам. Но куда же хочет отправиться этот ваш друг?

Я на мгновение призадумался и наконец заявил:

– В Чивитавеккью. Там в порту он сможет пересесть на корабль, который доставит его к месту назначения.

Выразительное лицо капитана вытянулось; теперь у него был весьма озадаченный вид.

– До Чивитавеккьи далеко, очень далеко, – с сожалением произнес Лузиани. – Вдобавок с погодой сейчас неладно, могут помешать встречные течения и противный ветер. При всем желании угодить вам, ваше сиятельство, я не осмелюсь гонять «Лауру» в такую даль. Впрочем, есть один выход…

Тут он прервал свою речь и на некоторое время молча погрузился в раздумья. Я терпеливо ждал продолжения.

– Не знаю, насколько это устроит вашего друга, – сказал наконец капитан, доверительно касаясь моей руки, – но есть один надежный бриг, который отплывает в Чивитавеккью в следующую пятницу утром…

– На следующий день после масленичного четверга? – уточнил я с улыбкой, которой мой собеседник не мог понять. Он кивнул.

– Именно так. Корабль повезет груз вина «Лакрима Кристи», и это довольно быстроходное судно. Я знаю капитана: у него добрая душа, но… – Тут Андреа весело рассмеялся. – Он любит денежки, как и все мы. Вы-то сорите франками, для вас они ничего не значат, но нам приходится считать каждое сольдо. Так вот, если вам будет угодно, я предложу ему определенную сумму, какую вы назовете сами, и передам, когда ожидать пассажира. Могу почти обещать вам, что он не откажет!

Это предложение так превосходно соответствовало моим планам, что я немедленно согласился и сразу же предложил исключительно щедрое вознаграждение за проезд. Глаза капитана заблестели, когда я озвучил сумму.

– Надо же, целое состояние! – восторженно воскликнул он. – Мне и за двадцать рейсов столько не заработать! Впрочем, грех жаловаться – не всем так в жизни везет.

Я улыбнулся.

– Неужели вы решили, amico, что сами останетесь без награды? – Я вложил две двадцатифранковые монеты в его загорелую ладонь и прибавил: – Как вы правильно заметили, деньги для меня ничего не значат. Уладьте это маленькое дельце без лишних трудностей, и я про вас не забуду. Можете заглянуть ко мне в гостиницу завтра или через день, когда все устроите, вот мой адрес… – Я записал его карандашом на своей визитной карточке и протянул ему. – Но помните: дело сугубо секретное, и я надеюсь, что вы растолкуете это вашему другу-капитану, который плывет в Чивитавеккью. Пусть не задает никаких вопросов своему пассажиру (чем меньше слов, тем благоразумнее), а как только высадит его в пункте назначения – вообще позабудет о его существовании. Понимаете, что я имею в виду?

Андреа оживленно закивал.

– Да-да, синьор. У него и так-то скверная память, а по вашему приказу она станет еще хуже! Можете мне поверить!

Я рассмеялся, пожал ему руку и расстался с дружелюбным коротышкой; он вернулся на пирс, а я медленно побрел домой по дороге мимо виллы Реале. Мое внимание привлекла открытая повозка, быстро приближавшаяся ко мне; когда она подъехала ближе, я узнал гарцующих коней и знакомые ливреи. Белокурая женщина, разряженная в оливковый бархат и русских соболей, выглянула из нее, улыбаясь, и помахала рукой.

Это была моя жена – моя обрученная невеста, а рядом с ней сидела герцогиня ди Марина, самая безупречная из матрон, знаменитая своим благочестием не только в Неаполе, но и по всей Италии. Настолько безукоризненная, что трудно было представить, чтобы муж осмелился приласкать ее стройное, роскошно одетое тело или отважился поцеловать эти чопорные губы, более холодные, чем резные бусины ее драгоценных четок. И все-таки даже у нее было прошлое: люди рассказывали, что когда-то в Падуе один молодой и красивый аристократ был найден мертвым у дверей ее дворца с ножом в сердце. Возможно – кто знает? – он тоже когда-то думал: «Как прекрасно быть заколотым и пасть у дверей своей возлюбленной!»

Кое-кто поговаривал, будто бы герцог лично его прикончил, но даже если и так, доказательств тому не осталось, ни в чем нельзя было быть уверенным. Герцог молчал, герцогиня тоже, и скандал утих сам по себе, смиренно замкнув уста в присутствии этой величественной августейшей пары, отношения внутри которой стали для всех окружающих образцом наивысшей степени этикета. Что же творилось тем временем за кулисами, этого никто не мог сказать. В знак глубочайшего почтения я приподнял шляпу, приветствуя обеих дам в окне поравнявшегося со мной экипажа; сказать по правде, я не знал, которая из них двоих отличалась большей хитростью и лицемерием, поэтому оказал обеим равную честь. Мной овладело задумчивое, меланхоличное настроение, так что когда я добрел до Толедо, мне показалась невыносимой какофония шума, все эти крики цветочниц, торговцев каштанами и конфетти, гнусавое пение уличных рифмоплетов, вопли Пульчинеллы и ответный гогот зрителей. Чтобы удовлетворить внезапно охвативший меня порыв, я отправился в самые низменные и грязные кварталы города, где долго бродил по убогим дворикам и людным переулкам, пытаясь разыскать ту единственную злосчастную улочку, о которой до сих пор избегал даже вспоминать: там в день своего возвращения из могилы я обзавелся одеждой, перевоплотившись в «ныряльщика за кораллами». Я долго блуждал, но в конце концов обнаружил ее и с первого взгляда увидел, что лавка старьевщика находится на своем прежнем месте, все в том же состоянии запустения и беспорядка. У двери сидел и курил мужчина, но не тот сердитый сгорбленный старикашка, которого я видел когда-то, а более молодой мужчина еврейской внешности, с темными свирепыми глазами. Я подошел к нему. Поняв по моей одежде и осанке, что я важная персона, он встал с места, вынул изо рта трубку и приподнял свою засаленную кепку с почтительным и одновременно подозрительным выражением на лице.

– Вы владелец этого заведения? – спросил я.

– Да, синьор!

– Что стало со стариком, который когда-то здесь жил?

Он рассмеялся, пожал плечами и многозначительным жестом провел чубуком своей трубки по горлу.

– Вот так, синьор! Острым ножом! Ну и кровищи в нем было, а с виду-то весь иссох. Глупо было убивать себя так: взял да испортил индийское покрывало, что застилало его постель и стоило больше тысячи франков. Кто бы мог подумать, что в нем помещается столько крови!

С этими словами парень опять сунул трубку в рот и затянулся с самодовольным видом. Я слушал его, едва сдерживая приступ тошноты.

– Полагаю, он был сумасшедшим? – выговорил я наконец. Торговец еще раз извлек изо рта свою длинную трубку.

– Сумасшедшим? Что ж, кое-кто так и утверждает. Я, например, думаю, что он был очень даже в своем уме – хотя, конечно, индийское покрывало мог бы и снять с кровати, тут у него промашка вышла. Впрочем, старикану хватило ума понять, что от него никому нет прока – вот он и сделал лучшее из того, что мог! А вы его знали, синьор?

– Так, дал ему денег однажды, – уклончиво ответил я. Затем, достав несколько франков, протянул их этому хитроглазому сыну Израиля, который принял подарок с нескрываемой благодарностью.

– Благодарю за рассказ, – холодно бросил я. – Всего хорошего.

– И вам того же, синьор, – ответил он, возвращаясь на свое место и с любопытством следя за моим уходом.

Я покинул эту ужасную улицу на еле гнущихся ногах; в голове у меня звенело. Пусть о кончине бедолаги-старьевщика мне поведали достаточно грубо, обрисовав ее всего в двух словах, но отчего-то я испытал невыразимую жалость и сострадание. Практически нищий, наполовину помешанный, никому на этом свете не нужный, он был моим братом по безутешному, непоправимому горю. Я не без содрогания задался вопросом: что, если и меня ожидает такой же конец? Когда возмездие совершится, не придется ли мне тоже иссохнуть, состариться и лишиться разума, а потом в один страшный день перерезать себе горло острым ножом и тем самым поставить точку в истории своей жизни? Я ускорил шаг, чтобы избавиться от навязчивых болезненных фантазий, которые так коварно завладели моими мыслями; и если прежде шум и блеск Толедо показались мне нестерпимыми, то теперь я находил в них облегчение и повод отвлечься от мрачных раздумий. Два человека в масках, разодетые в фиолетовое и золотое, молниеносно промчались мимо меня. Один из них выкрикнул какую-то банальную шутку насчет «возлюбленной» – шутку, которую я едва расслышал и на которую у меня не хватило духу или сообразительности ответить. Одна знакомая мне красавица выглянула с балкона, задрапированного яркими занавесками, и бросила к моим ногам букет алых роз; из вежливости я наклонился и поднял его, а затем снял шляпу и поприветствовал темноглазую дарительницу, но, сделав несколько шагов, отдал розы какому-то оборванному ребенку. Из всех цветов, украшающих этот мир, именно эти для меня теперь ненавистны. Как выразился английский поэт Суинберн: «Я раздружился с розами навеки!»

Жена моя никогда с ними не расставалась: даже в ту роковую ночь, когда я застал ее вместе с Гвидо, красная роза у нее на груди оказалась раздавленной в этих подлых объятиях – роза, увядшие лепестки которой я храню по сей день. Здесь, в уединенной лесной глуши, где я сейчас обитаю, они не цветут – и я очень рад этому! Деревья тут чересчур высоки, а колючие кусты и подлесок настолько плотно переплелись, что под ними растут разве что дикие травы – иными словами, грубые сорняки, которые не пристало носить на груди благородным дамам, однако, на мой личный вкус, бесконечно более приятные, нежели все эти деликатно окрашенные вместилища искусно созданных благовоний, чьи оттенки и запахи будут противны мне отныне и до скончания дней. Вы говорите, это несправедливо? И розы никак не повинны во зле, что меня постигло? Может, и так, но их аромат пробуждает память, а все, к чему я стремлюсь, – это забвение!

В тот вечер, вернувшись к себе в гостиницу, я обнаружил, что на целый час опоздал к ужину; Винченцо явно расценил это необычное обстоятельство как повод для определенного беспокойства, которое легко можно было заметить по тому, как он обрадовался моему появлению. В течение последних дней этот честный малый наблюдал за мной не без тревоги. Мое рассеянное настроение; долгие прогулки, которые я имел привычку совершать в одиночестве; вечера, которые я проводил взаперти в своей комнате за письменным столом, – все эти странности моего поведения, несомненно, мало-помалу истощили запасы его терпения до предела: я видел, что ему стоило большого труда проявлять обычную сдержанность и тактичность, а в особенности воздерживаться от каких бы то ни было расспросов. В этот раз я поужинал на скорую руку, так как несколько позже обещал присоединиться к своей жене и двум ее подругам в театре.

Когда я прибыл на место, Нина уже устроилась в ложе, сияя ослепительной красотой. На ней было какое-то мягкое блестящее облегающее платье цвета примулы, а на открытых шее и руках блистали драгоценности разбойников, которые я сам передал ей через руки Гвидо. Жена с обычной детской восторженностью приветствовала мое появление и дежурное подношение в свою честь – драгоценный букетик в перламутровой оправе, украшенной бирюзой. Я поклонился ее подругам, с обеими из которых был хорошо знаком, а затем встал рядом с ее креслом и начал глядеть на сцену. Комедия, которую в этот вечер давали, являла собой полную чушь – в основе сюжета лежала старая, заезженная история. Молодая жена, заботливый супруг в летах и любовник – разумеется, наделенный самыми «благородными» качествами и принципами. Естественно, супруг в итоге был одурачен, причем вся соль этого эпизода, по-видимому, заключалась в том, что его выставили из собственного дома в одном халате и тапочках во время проливного дождя, в то время как его половинка (чья «непорочность» постоянно подчеркивалась) наслаждалась роскошным ужином со своим весьма высоконравственным и добродетельным воздыхателем. Моя жена восторженно смеялась над неудачными шутками и несвежими эпиграммами, в особенности аплодируя актрисе, которая успешно сыграла главную роль. К слову, это была дерзкая и уже не юная кляча с бесстыжим лицом, имевшая привычку сверкать черными глазами, запрокидывать голову и бурно вздымать пышную грудь всякий раз, когда она шипела слова «Проклятое, подлое старое чудовище!» в адрес своего и без того забитого мужа, что производило ошеломительное воздействие на зрителей, симпатии которых, само собой, находились полностью на стороне обманщицы, хотя, вне всякого сомнения, именно она была неправа. Я с некоторой насмешкой наблюдал, как Нина кивает в такт музыке своей белокурой головкой и отбивает ритм расписным веером. Потом склонился над ней и вполголоса осведомился:

– Значит, постановка вам по душе?

– Да, конечно! – отвечала она, смеясь одними глазами. – Муж у нее – такой олух! Все это очень забавно.

– Мужья всегда олухи! – заметил я, холодно улыбнувшись. – Невольно подумаешь, стоит ли вообще вступать в брак, зная, что в роли мужа всегда будешь для кого-то забавен.

Нина вскинула на меня глаза.

– Чезаре! Вы же не сердитесь, правда? Конечно, такое бывает в одних комедиях!

– Пьесы, дорогая моя, часто представляют собой не что иное, как отражение нашей реальной жизни, – сказал я. – Но будем надеяться, что бывают исключения из этого правила и что не все мужья такие глупцы.

Она выразительно и мило улыбнулась, поигрывая цветами, которые я ей подарил, и снова перевела взгляд на сцену. Я больше ничего не сказал, но весь остаток вечера пребывал в несколько подавленном настроении. Когда мы выходили из театра, одна из дам, сопровождавших Нину, беспечно обронила:

– Кажется, вы сегодня скучны и не в духе, граф?

Я натянуто улыбнулся.

– Ни в коем разе, синьора! Надеюсь, вы не всерьез обвиняете меня в столь чудовищной неучтивости? Да если бы я заскучал в вашем обществе, то показал бы себя неблагодарнейшим представителем своего пола.

Подруга Нины вздохнула с некоторой досадой. Эта женщина была очень молода и очень красива, а также, насколько я знал, невинна, и обладала более вдумчивым и поэтичным характером, нежели большинство ее товарок.

– Ох уж этот язык комплиментов, – сказала она, пристально глядя на меня своими ясными, откровенными глазами. – У вас врожденный талант! И все же мне часто кажется, что вы проявляете вежливость, пересиливая себя.

Я воззрился на нее с некоторым недоумением.

– Пересиливая себя? Синьора, прошу меня простить, но не могли бы вы выразиться яснее?

– Я хочу сказать, – продолжала она, по-прежнему глядя мне прямо в глаза, хотя слабый румянец уже начинал проступать сквозь чистую бледность ее нежной кожи, – что на самом деле мы, женщины, вам не нравимся; вы говорите нам приятные вещи и стараетесь вести себя рядом с нами как можно любезнее, но в глубине души испытываете к нашей сестре отвращение: вы настроены скептически, считаете, что мы все до одной лицемерны.

Я ответил сдержанным смехом.

– Право, синьора, ваши слова ставят меня в очень неловкое положение. Если бы я поведал вам о своих истинных чувствах…

Она прервала эту фразу прикосновением веера к моему плечу и невесело улыбнулась:

– …То сказали бы: «Да, вы правы, синьора. Я не могу смотреть на представительниц вашего пола, не заподозрив предательства». Ах, синьор граф, мы, женщины, действительно не лишены недостатков, однако ничто не способно заглушить наше внутреннее чутье! – Тут она остановилась, взгляд ее сверкающих глаз потеплел, а голос немного смягчился: – Молю Бога, чтобы супружество принесло вам счастье.

Я молчал. Не стал даже тратить вежливых слов на благодарность за доброе пожелание. Неужели эта девчонка сумела так быстро и безошибочно разгадать мои тайные помыслы? Это вывело меня из равновесия. В конце концов, разве я настолько бездарный актер? Я смерил ее недобрым взглядом, когда она чуть оперлась на мою руку, а потом отрывисто и резко сказал:

– Женитьба – это просто комедийная пьеска. Из тех, что мы смотрели сегодня вечером. Через несколько дней меня назначат на главную роль посмешища, иными словами, мужа.

И рассмеялся. Моя юная спутница удивленно, почти даже испуганно вздрогнула. Потом на ее прелестном личике промелькнуло что-то вроде гадливости. Однако мне было все равно – о чем беспокоиться! К тому же мы приблизились к выходу, и у нас просто не осталось времени на дальнейшие разговоры.

Экипаж моей жены подали к парадному крыльцу; я помог и ей, и обеим подругам занять места, после чего почтительно замер возле дверцы с непокрытой головой и пожелал им всем «весело провести время». Нина просунула в окошко свою крошечную, унизанную драгоценностями ручку – я наклонился и легонько поцеловал ее. Быстро отдернув ладонь, жена выбрала из букета белую гардению и протянула мне с колдовской улыбкой.

И вот роскошный экипаж сияющим вихрем унесся прочь. В моих ушах еще цокали копыта гарцующих лошадей и грохотали колеса, а я уже остался один под широким портиком величественного здания, один среди напирающей толпы зрителей, продолжавших выходить из театра. Рука по-прежнему сжимала благоухавшую гардению. Я ощущал себя, словно человек, охваченный лихорадкой, который находит странный цветок в одном из своих болезненных видений.

Прошла минута-другая, и я внезапно опомнился, отшвырнул от себя цветок, в приступе дикого бешенства раздавил его каблуком. От измятых лепестков заструился пронзительный аромат, как если бы под моими ногами кто-то разлил сосуд с благовонием. Было в этом что-то приторное, тошнотворное; где и когда я в последний раз вдыхал этот тонкий запах? Вспомнил! Гвидо Феррари явился на званый ужин в честь моего возвращения с точно таким же цветком на лацкане фрака; гардения так там и оставалась в момент убийства!

Я зашагал вперед, в сторону гостиницы. На улицах царили веселье и музыка, но мне совершенно не было дела до них. Я скорее чувствовал, нежели видел тихое небо, склоняющееся надо мной, усеянное бесчисленными миллионами лучезарных миров; до моего слуха смутно доносился мягкий плеск и ропот журчащих волн, с которым смешивались нежные аккорды искусно игравшей мандолины, эхом долетавшие откуда-то с берега. Душа моя находилась как бы в оцепенении. Мой разум, всегда державшийся настороже, на этот раз был изнурен до предела. Руки и ноги ныли от усталости, и когда наконец я в полном изнеможении упал на кровать, то сразу же закрыл глаза и забылся беспробудным тяжелым сном смертельно уставшего человека.