Я тяжело вздохнул и возобновил свою одинокую прогулку. Внезапно я осознал все, что упустил в своей жизни. Вот существует на земле прелестная девушка, дитя с простой, бесхитростной душой, – отчего же я не встретил такую и не выбрал в жены ее вместо порочной твари, которая сгубила мою бессмертную душу? Ответ пришел сам собой. Даже если бы я повстречал подобную Лилле, когда был свободен, сомневаюсь, что смог бы оценить ее по достоинству. Мы, мужчины, обремененные высоким социальным положением, которое нужно поддерживать, не обращаем внимания на селянок; правила предписывают нам жениться на «леди», иными словами, на так называемых образованных девушках, которые так же хорошо, как и мы сами, если не больше нас, разбирались бы в светской жизни. А что в итоге? Нам достаются Клеопатры, Дю Барри, маркизы де Помпадур, в то время как неиспорченные девушки вроде этой Лиллы слишком часто становятся тягловой силой в домашнем хозяйстве какого-нибудь ремесленника или поденщика и проводят свою жизнь в повседневных тяжелых трудах, не зная и не желая знать лучшей доли, нежели скромная горная хижина, кухня сельского домика или крытый прилавок на рыночной площади. Вне всякого сомнения, этот мир ужасно устроен: в нем совершается так много ошибок; госпожа Судьба играет с нами так много, казалось бы, бессмысленных шуток, и все мы – слепые безумцы, не ведающие, куда идем изо дня в день! Я слышал, что в наши дни уже не модно верить в существование дьявола, но что мне за дело до моды! Уверен: в мире точно есть дьявол, по некой непостижимой причине правящий этой планетой, – злобный дух, которому доставляет удовольствие издеваться над нами от колыбели до могилы. И, вероятно, нигде мы не бываем до такой безграничной и безнадежной степени одурачены, как у семейного очага!

Погруженный в думы, я едва замечал дорогу под ногами, пока мерцание голубых цветов не напомнило о цели прогулки. Я достиг Ангельской пяты. Она представляла собой, как и утверждала Лилла, большой плоский камень, почти весь нагой, за исключением верхушки, где густо росли прелестные горечавки, столь редкие в этих краях Италии. Значит, именно здесь таинственный сказочный ангел прерывал свой полет, дабы благословить почитаемое святилище Монтеверджине. Я остановился и огляделся по сторонам. Вид отсюда и вправду открывался великолепный: над лоном долины, утопавшей в листве, плавно вздымались холмы, похожие на ровные волны, размеренно катившиеся вдаль, покуда их изумрудная зелень не растворялась в густых лиловых тенях среди величественных пиков Апеннин. Прямо под моими ногами расстилался городок Авеллино, маленький, но четко очерченный, словно миниатюрный ландшафт, написанный тонкой кисточкой на фарфоровом блюдце; чуть поодаль надо мной возвышалась серая башня обители Монтеверджине – единственный печальный и одинокий фрагмент этого в целом роскошного, жизнерадостного пейзажа.

Я присел отдохнуть, но не на украшенное цветами подножие ангельского трона, как поступил бы дерзкий самозванец, а на поросший травой холмик неподалеку. И тут ко мне пришло воспоминание о почтовом пакете, полученном рано поутру из Неаполя, – пакете, который я жаждал открыть, но никак не решался. Его прислал маркиз Д’Авенкур в сопровождении учтивого письма, где сообщалось, что тело Феррари без лишнего шума, хотя и с соблюдением всех религиозных обрядов похоронили на кладбище «по соседству с фамильным склепом семьи Романи».

«Поскольку, – писал Д’Авенкур, – из всего, что нам удалось выяснить, следует, что таково, похоже, было собственное пожелание покойного. По-видимому, он приходился кем-то вроде названого брата недавно скончавшемуся графу, и, узнав об этом обстоятельстве, мы предали его бренные останки земле в соответствии с чувствами, которые Гвидо, без сомнения, выразил бы, если бы во время поединка осознавал возможную близость своей кончины».

Касательно же приложенного пакета Д’Авенкур продолжал:

«Высылаемые письма были обнаружены в нагрудном кармане Феррари; вскрыв первое из них в надежде найти указания на последнюю волю покойного, мы пришли к заключению, что вам как будущему супругу дамы, чьи подпись и почерк вы узнаете без труда, необходимо ознакомиться с их содержимым – не только ради вашего же блага, но и во имя справедливости к усопшему. Если прочие письма написаны в том же стиле, как это первое, которое я ненароком прочел, то можно не сомневаться: Феррари имел основания считать себя глубоко оскорбленным. Впрочем, предоставляю вам лично судить обо всем. Хотя, если наша дружба позволит мне зайти так далеко, позвольте мне дать лишь один совет: тщательно изучите приложенную переписку, прежде чем связывать себя брачными узами, на которые вы намекали на днях. Мужчина не должен ходить по краю пропасти с закрытыми глазами. Капитан Чиабатти первым уведомил меня о том, что ныне стало доподлинно известно: Феррари оставил завещание, по коему все его имущество безоговорочно переходит во владение графини Романи. Вы, разумеется, сделаете собственные выводы и, надеюсь, простите мне излишнее рвение сослужить вам службу. Остается лишь добавить, что неприятная сторона этого дела улажена гладко и без скандалов – я обо всем позаботился. Нет необходимости затягивать ваше отсутствие в Неаполе долее, чем вы сами сочтете нужным, а я, со своей стороны, буду рад приветствовать вас по возвращении. Примите уверения в глубочайшем уважении и преданности, дорогой граф.

Я осторожно свернул письмо и убрал в нагрудный карман. В моей руке лежал небольшой пакет, присланный маркизом, – пачка аккуратно сложенных писем, перевязанных узкой ленточкой и пропитанных тошнотворным запахом, который я так хорошо знал и ненавидел. Я начал перебирать их; края бумаг были залиты кровью, кровью Гвидо Феррари, как если бы последняя медленная струя пыталась уничтожить следы этих изящно начертанных строк, которые ждали теперь моего прочтения. Я неспешно развязал ленту и с методичной обстоятельностью прочел письмо за письмом. Все были от Нины и адресованы Гвидо, пока он оставался в Риме, причем на некоторых из них стояли даты тех самых дней, когда она притворялась, будто любит меня – меня, своего недавно обрученного мужа. Одно особенно страстное послание было написано в тот самый вечер, когда она принесла мне обет вечной верности! То были пламенные и нежные письма, исполненные самых пылких клятв нежности, изобилующие сладчайшими из эпитетов, пронизанные такой искренностью и лаской, что, разумеется, бдительность Гвидо была абсолютно усыплена и этот глупец имел причины считать себя в безопасности в мире своих наивных грез. Один отрывок из этой поэтичной и романтичной переписки привлек мое внимание. Он гласил:

«Зачем ты так много пишешь мне о браке, милый мой Гвидо? Мне кажется, что все восторги любви будут отняты у нас, как только жестокий свет прознает о нашей страсти. Превратившись в супруга, ты непременно перестанешь быть моим любовником, а это разобьет мне сердце. Ах, мой желанный! Я хочу, чтобы мы всегда оставались настолько же близкими, как это было при жизни Фабио – к чему же тащить банальные узы супружества в райские кущи нашего с тобой взаимного обожания?»

Я внимательно вчитался в эти слова. Разумеется, мне был понятен их тайный смысл. Нина пыталась найти подход к ныне покойному Гвидо. Она собиралась выйти за меня замуж, но при этом держать Феррари при себе в качестве вечно доступного любовника на случай одинокого вечера! О, какой изощренный и гениальный замысел! Ни один вор, ни один убийца не строил более хитроумных планов, чем она, но при этом представителей власти заботят лишь убийцы и воры. Узнав же о таком случае, как мой, закон советует: «Лучший вариант – развестись с ней». Что значит «развестись»?! «Отпустить преступницу безнаказанной»?! Другие обманутые мужчины вольны поступать, как им вздумается, но у меня свои собственные представления о справедливости!

Снова перевязав пачку писем с их отвратительным приторным ароматом и запачканными кровью краями, я вытащил последнее любезно составленное послание, которое сам получил от Нины. Конечно, мне каждый божий день приходила от нее корреспонденция – обманщица не упускала ни единой возможности! Ее письма ко мне отличали те же нежные выражения, что обманывали умершего любовника – с той разницей, что Гвидо она твердила о скуке и прозаичности брака, а передо мной живописала трогательные картины своего одиночества: как опустела ее душа после утраты «дорогого супруга» и как она рада, что скоро вновь станет счастливой женой – спутницей жизни столь благородного, честного и преданного человека! Нина уже покинула монастырь и вернулась домой; когда же ей выпадет счастье снова приветствовать меня, своего возлюбленного Чезаре, в Неаполе? Она, бесспорно, заслуживала награды за самое виртуозное вранье; я не мог взять в толк, как ей это удавалось. Меня почти восхищало ее мастерство; так порой восхищаешься искусством хладнокровного взломщика, превосходящего своих подельников ловкостью, хитростью и отвагой. Я с торжеством подумал: хотя формулировка завещания Феррари позволяла Нине заполучить и сохранить в тайне все прочие письма к нему, этой скромной пачки документальных улик, попавшей мне в руки, было более чем достаточно для моих целей. И я решил хранить их при себе вплоть до того заветного часа, когда смогу использовать каждую строчку против нее.

Что там, в письме, советовал дружище Д’Авенкур относительно супружеских уз? «Мужчина не должен ходить по краю пропасти с закрытыми глазами»? Все правильно. Однако если его глаза открыты и он уже держит врага за горло, то край пропасти – очень удобная позиция для того, чтобы сбросить его (или ее) с обрыва навстречу смерти, преспокойно понимая, что никто ни о чем не узнает! Так что пока я предпочитал прогулки по краю пропасти, а не по ровной земле.

Я поднялся с холмика у Ангельской пяты. День клонился к закату. В маленькой церквушке внизу подо мной колокола негромко призывали к вечерней молитве; им вторили торжественные, строгие удары колоколов со стороны Монтеверджине. Я с привычным благоговением обнажил голову и замер, прислушиваясь, утопая ногами в высокой траве и душистом тимьяне, время от времени поглядывая на горную вершину, где возвышалась священная обитель, словно какой-нибудь одинокий бог памяти, размышляющий об ушедших годах. Согласно преданию, там когда-то проводили празднества в честь многогрудой Кибелы; вниз по этому самому травянистому склону, поросшему фиалками, с завываниями сбегали обнаженные жрецы, нестройно стуча в свои барабаны и сдавленными воплями оплакивая потерю Атиса, прекрасного юноши, любовника их богини. Снова неверность, даже в древней легенде! Беспокоилась ли Кибела о старике Сатурне, которому приходилась женой? Нисколько, а то и меньше того! И между тем поклонники воспевали не целомудрие, а измену; ничего-то с тех пор не меняется в этом мире!

Колокола перестали звонить; я спустился с холма и вернулся к себе тенистой долиной, напоенной ароматом сосновой смолы и болотного мирта. Приблизившись к воротам незатейливого, но живописного жилища синьоры Монти, я услышал смех и хлопки в ладоши, невольно обернулся к фруктовому саду и увидел, как Винченцо, в рубашке с закатанными до плеч рукавами, усердно колет крепкие поленья одно за другим, в то время как Лилла стоит неподалеку, весело аплодирует и нахваливает его работу. Казалось, мой слуга был в своей стихии: он орудовал топором с размеренностью и энергичностью, чего я едва ли ожидал от человека, которого привык видеть исполняющим не слишком обременительные обязанности камердинера, с коими управилась бы и женщина. Несколько мгновений я наблюдал за ним и прелестной девушкой, оставаясь незамеченным.

«Если этот маленький зарождающийся роман не омрачат никакие препятствия со стороны, – подумал я, – он расцветет пышным цветом, и Винченцо будет гораздо счастливее своего хозяина». Он был истинным тосканцем, судя хотя бы по тому, как орудовал топором; я ясно видел, что ему по душе жизнь среди холмов и полей – жизнь простого садовника и землепашца, полная невинных радостей, столь же сладкая, как самые спелые яблоки. Я попытался вообразить, какое будущее ожидает его рядом с Лиллой. Дни неиссякаемого довольства, наполненные свежим воздухом и ароматом цветов, и тихие вечера, протекающие под бренчание мандолины и песенки жены и детей.

Может ли мужчина желать себе лучшей доли? Какая жизнь надежнее сохранит здоровье тела и душевный покой? Я задался вопросом, как бы помочь ему обрести нехитрое счастье. Это я-то, ожесточившийся от долгих мучительных размышлений о суровой мести! Впрочем, разве даже в таком состоянии невозможно доставить радость ближнему? Если все получится – может быть, это хоть ненадолго облегчит ужасное бремя, отягчающее мой разум и сделавшееся еще невыносимее после смерти Гвидо, как если бы его кровь, пролившись на землю, породила новый сонм злющих фурий, бичи которых с удвоенным гневом и неистовой свирепостью хлестали меня, подстрекая как можно скорее свершить задуманное возмездие. И все же, если бы я мог сейчас позволить себе хоть один добрый поступок, разве не засиял бы он подобно яркой звезде посреди бури и мрака в моей душе? И тут Лилла рассмеялась, причем премило! Так смеются только очень маленькие дети. Что же ее развеселило? Я с любопытством посмотрел в ее сторону и увидел, что девушка забрала топор у Винченцо, подняла над головой своими маленькими ручонками и храбро пытается подражать его сильному, решительному удару; тем временем мой слуга стоял в сторонке, улыбаясь с видом снисхождения, к которому примешивалось немалое восхищение стройной гибкой фигуркой, облаченной в синюю юбку и алый корсаж, любовно согретые и позлащенные лучами заходящего солнца. Бедняжка Лилла! Перочинный нож оставил бы более заметные царапины, чем ее доблестные удары по твердому узловатому старому пню, который она пыталась расколоть надвое. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся от затраченных усилий, она казалась даже красивее обычного. В конце концов запал иссяк, и девушка вернула топор Винченцо, весело посмеиваясь над своей неспособностью рубить дрова и грациозно отряхивая фартук от щепок и пыли. Тут оклик матери заставил ее быстро убежать обратно в дом, а Винченцо остался работать с таким же усердием, как и обычно. Я подошел; он увидел, что я приближаюсь, и с видом легкого смущения оторвался от своего занятия.

– Нравится вам такая работа, друг мой? – мягко спросил я.

– Старая привычка, ваше сиятельство, не более того. Напоминает о днях моей юности, когда я помогал своей матери по хозяйству. Ах, как приятно было там жить, в старом доме в окрестностях Фьезоле… – Взгляд его стал задумчивым и печальным. – Это было еще до того, как меня забрали в солдаты. Теперь все кануло в прошлое, ничего не вернуть. Но иногда нет-нет, да вспоминаешь.

– Понимаю. И, без сомнения, вы были бы рады вернуться к жизни своего детства?

Он как будто слегка удивился.

– Но не покидать же вас, ваше сиятельство!

Я ответил с довольно печальной улыбкой:

– Не покидать меня? Даже ради женитьбы на Лилле Монти?

Его смуглые щеки вспыхнули, но он покачал головой.

– Это невозможно! Лилла меня и слушать не стала бы. Она еще дитя.

– Но скоро станет женщиной, уж поверьте мне! Вот привыкнет к вашему обществу, и все переменится. Впрочем, времени впереди достаточно. Вы были абсолютно правы, она прекрасна, но что еще лучше, чиста – подумайте об этом, Винченцо! Известно ли вам, как редко встречается это качество в женщине? Почитайте ее, как Бога; пусть ее юная жизнь будет священна для вас.

Он набожно поднял глаза к небесам.

– Ваше сиятельство, я скорее сброшу с алтаря Пресвятую Мадонну, чем обижу Лиллу или напугаю ее!

Я улыбнулся и, не прибавив больше ни слова, направился в дом. Я уже мысленно решил даровать этой маленькой любовной идиллии шанс на успех – и только для этого, а не по каким-либо другим соображениям задержался в Авеллино гораздо дольше, чем намеревался вначале.

Винченцо служил не на страх, а на совесть и был достоин вознаграждения. Я не без радости примечал, что мои усилия помочь ему не пропадают втуне. Я часто беседовал с Лиллой на отвлеченные темы, которые занимали ее милую головку, и постоянно наблюдал за этой девушкой, когда она не замечала моего пристального взгляда. Со мной она была откровенна и беспечна, словно ручная малиновка. Однако через несколько дней я обнаружил, что Лилла начала стесняться упоминать имя Винченцо; краснела, когда он к ней приближался, конфузилась, обращаясь к нему за какой-либо помощью, – и по всем этим малоприметным штришкам распознавал зарождавшиеся в ней чувства, как человек узнаёт по тонкой розовой полоске у горизонта, что близится утренняя заря.

Однажды днем я вызвал синьору Монти к себе в номер. Она пришла на зов, удивленная и немного встревоженная: неужели меня как жильца что-нибудь не устраивает? Уняв ее хозяйские страхи, я немедленно перешел к делу.

– Хочу поговорить с вами о вашей дочери, маленькой Лилле, – ласково сказал я. – Вы когда-нибудь думали о том, чтобы отдать ее замуж?

Ее решительные темные глаза наполнились слезами, а губы задрожали.

– Разумеется, – ответила она с задумчивой грустью, – но я молилась, возможно, по глупости, чтобы дочка подольше не покидала меня. Я так сильно люблю мою Лиллу, для меня она всегда останется ребенком, милой маленькой девочкой! Мысли о ее замужестве причиняют мне столько печали, что стараюсь гнать их прочь.

– Понимаю и разделяю ваши чувства, – сказал я. – И все-таки, предположим, ваша дочь выйдет замуж за человека, который будет вам вместо родного сына и который не разлучит ее с вами?.. Например, за Винченцо?

Синьора Монти улыбнулась сквозь слезы.

– Винченцо! Хороший он парень, очень хороший, мне-то он по душе; но он и не смотрит на Лиллу – настолько предан службе вашему сиятельству.

– Да, его преданность мне известна, – ответил я. – И все же я верю, скоро вы убедитесь, что он влюблен в вашу Лиллу. Винченцо не заговаривает об этом лишь потому, что боится обидеть вас и встревожить ее; зато его взгляды красноречивее слов, да и ее, кстати, тоже. Вы добрая женщина и хорошая мать; понаблюдайте за ними обоими, и скоро сами поймете, есть ли между ними какие-то чувства или же нет. Вот, возьмите! – С этими словами я протянул запечатанный конверт. – Здесь вы найдете банкноты на сумму в четыре тысячи франков. – Синьора Монти негромко вскрикнула от изумления. – Это приданое Лиллы, за кого бы она ни вышла замуж, хотя я думаю, что она выйдет за Винченцо. Не стоит благодарности, деньги не имеют в моих глазах ни малейшей ценности; и этот поступок – единственная для меня радость за многие тяжелые месяцы. Прошу вас подумать насчет Винченцо, он замечательный молодой человек. А от вас мне нужно только одно: сохраните в тайне наш небольшой секрет вплоть до того дня, когда ваша красавица-дочь отпразднует свадьбу.

Прежде чем я успел остановить ее, восторженная женщина схватила мою руку и поцеловала ее. Затем вскинула голову с прирожденным достоинством свободолюбивой римской матроны; ее тяжелая грудь вздымалась, а сильный голос дрожал от сдерживаемого волнения.

– Спасибо вам, синьор, – просто сказала она, – за попечение о моей Лилле! Не то чтобы моя малышка нуждалась в чем-нибудь кроме того, что заработали руки ее матери, хвала святым небесным покровителям, которые хранят нас обеих! Но это особое благословение божье, ниспосланное нашей семье через вас, и я сочла бы себя недостойной всякого благополучия, если бы не проявила признательность. Прошу прощения, ваше сиятельство, но мои глаза сразу подметили, что вы пережили большую печаль. Добрые дела облегчают всякое горе! Мы с Лиллой будем молиться о вашем счастье до последнего вздоха, который слетит с наших губ. Поверьте, имя нашего благодетеля будет денно и нощно возносимо перед ликами святых, и кто знает: может быть, рано или поздно из этого выйдет какой-нибудь толк!

Я слабо улыбнулся.

– Из этого непременно выйдет толк, моя прекрасная синьора, хотя я и не заслуживаю такого ходатайства. Лучше помолитесь… – я тяжело вздохнул, – …за усопших, чтобы им отпущены были грехи.

Добрая женщина посмотрела на меня с трепетом и состраданием, пробормотала еще пару раз: «спасибо» и «благослови вас Господь», вышла из комнаты. Через несколько минут появился Винченцо. Я весело обратился к нему:

– Разлука – лучшее испытание для любви. Займитесь приготовлениями к нашему отъезду, Винченцо! Послезавтра мы покидаем Авеллино.

Так мы и поступили. Лилла выглядела немного подавленной, но Винченцо казался очень довольным; по их лицам и загадочной улыбке синьоры Монти я понял, что все идет хорошо. Я не без сожаления расставался с этим прекрасным горным городком, зная, что никогда больше не увижу его. На прощание я ласково коснулся нежной щеки Лиллы и в последний (насколько мне было известно) раз заглянул в это милое, искреннее юное лицо. И все же сознание того, что я сделал хоть что-то доброе, наполнило мое утомленное сердце чувством удовлетворения и покоя – а ведь я ничего подобного не испытывал с тех самых пор, как умер и восстал из мертвых.

В последний день января я вернулся в Неаполь, где отсутствовал более месяца, и все многочисленные знакомые восторженно приветствовали мое возвращение. Маркиз Д’Авенкур информировал меня правильно: история с дуэлью осталась в прошлом, стала почти забытым происшествием. Карнавал был в самом разгаре, на улицах разыгрывались сцены фантастического веселья и кутежа; всюду звучала музыка, песни; горожане танцевали, закатывали пирушки и маскарады. Но я отстранился от шумного разгула и погрузился в необходимые приготовления к собственной свадьбе.