Авеллино – один из тех сонных, тихих и живописных городков, которые пока еще не осквернены нашествием вандалов-туристов. Обладатели «транзитных билетов» от контор Кука или Гейза никогда в нем не останавливаются – здесь нет «достопримечательностей», кроме древнего аббатства Монтеверджине, возвышающегося на скалистом холме и окутанного, словно волшебным плащом, воспоминаниями о стародавних временах и таинственной, задумчивой тишиной. Здесь так легко оглянуться в прошлое, на череду насыщенных событиями лет, вплоть до одиннадцатого века, когда аббатство возвели, как утверждают некоторые, на руинах еще более древнего храма Кибелы. Но что могут знать эти двуногие бараны и гуси, гонимые пастухами Куком и Гейзом, о Монтеверджине или Кибеле? Ничего – да им и наплевать. И тихому Авеллино, благополучно избавленному от их набегов, остается лишь радоваться, что он никак не отмечен на деловой карте «перегонов скота». Укрытый высокими Апеннинами городок, раскинувшийся на пологом склоне холма, что плавно спускается в зеленую плодородную долину, где река Сабато бурлит и сверкает белизной на фоне утесистых скал, похожих на разрушенные войной, покинутые замки, весь окружен дремотным покоем и какой-то величественностью, не идущей ни в какое сравнение с буйным весельем и безрассудством Неаполя, расположенного всего в тридцати милях отсюда: это все равно как если бы статуя обнаженной Эгерии вздумала соперничать с размалеванным восковым изображением полуодетой балерины. Мало найдется в природе зрелищ прекраснее заката, наблюдаемого с одного из холмов в окрестностях Авеллино, когда вершины Апеннин, кажется, сами разгораются от пламенеющих облаков, а долины под ними полны тех нежных фиолетовых и серых теней, которые можно увидеть на полотнах Сальватора Розы[68], в то время как сам город выглядит, словно бронзовый барельеф с какого-нибудь старинного щита, четко прорисованный на фоне ослепительно сияющих небес.

В этот уединенный уголок я и устремился, радуясь возможности передохнуть от добровольно возложенной на себя миссии возмездия, хоть ненадолго сбросить с плеч невыносимо горькое бремя и снова стать человеком, взирая на обступавшие меня горы. Потому что в их непосредственной близости все обыденное и низменное будто бы испаряется из души, а мысли обретают некую безбрежную широту, потому что для сковывавшей их обыденной прозаичности попросту не остается места; здесь повседневность лишается своей власти – величественная тишина нисходит с небес на бурные воды страстей, и сильный мужчина замирает подобно получившему выволочку мальчишке, вновь осознав себя ничтожно маленьким существом перед лицом этих царственных повелителей ландшафта, над высокими гребнями которых сияет венец лазурного купола.

Я поселился в тихом, довольно незатейливом доме и жил очень просто, пользуясь услугами одного лишь Винченцо. Честно сказать, меня утомила та вынужденная и показная роскошь, которой мне приходилось окружать себя в Неаполе во имя достижения своих целей – так что для меня было облегчением и отрадой примерить на какое-то время обличье самого заурядного бедняка. Старенький дом, в котором нашлись подходящие мне комнаты, представлял собой живописное, причудливое строение, расположенное на городской окраине, а его владелица была по-своему незаурядной личностью.

– Я римлянка, – заявила она и гордо сверкнула черными глазами; впрочем, я бы и сам тотчас догадался об этом по резким контурам ее лица, великолепно вылепленной фигуре и твердой, уверенной походке – стремительной, однако не суетливой, как это свойственно только жителям Вечного города.

Скупо, но красноречиво жестикулируя, она в нескольких словах поведала свою историю, словно заново переживая ее. Муж этой женщины работал в карьере, где добывали мрамор, и вот однажды человек, трудившийся рядом с ним, уронил на него гигантскую каменную глыбу, раздавившую несчастного насмерть.

– И я прекрасно знаю, – рассказывала она, – он убил моего Тони умышленно! Потому что и сам хотел быть со мной – если бы осмелился. Да только, понимаете, я ведь женщина простая, и любая ложь мне кажется мерзостью. Не успели еще предать земле останки моего несчастного любимого, как этот подлец-убийца явился ко мне и предложил выйти за него замуж. Я молчать не стала – бросила ему обвинение прямо в лицо! Он вздумал отпираться, врать, будто сам не знает, как эта глыба выскользнула из рук. Тогда я влепила ему пощечину, велела катиться прочь и прокляла на прощание! Теперь он мертв, и, если только святые услышали молитвы бедной вдовы – его душе нипочем не увидеть рая!

Все это она говорила, сверкая глазами, с гневным напором, распахивая сильными загорелыми руками широкие створки окна в гостиной, которую я занимал, и приглашая меня полюбоваться садом. Моему взгляду предстал участок, сверкавший свежей зеленью листвы, – около восьми акров плодородной земли, сплошь засаженной яблонями.

– Да, чистая правда! – воскликнула эта женщина, обнажив свои белые зубы в довольной улыбке, когда я высказал восхищение, которого она, впрочем, ожидала по праву. – Наш Авеллино издавна славится вкусными яблоками, но, благодарение Пресвятой Деве, в этом году во всей округе никто не может похвастать такими плодами, как у меня. Можно сказать, за счет продаж урожая я и кормлюсь. Этого почти хватает на жизнь, да плюс еще доходы от дома, когда удается найти господ, желающих у меня поселиться. Жаль, что к нам не слишком часто заглядывают путешественники – то художник какой-нибудь, то поэт. Людей подобного сорта быстро утомляет безудержное веселье, и они рады возможности отдохнуть. Ну, а простолюдинов я даже на порог не пускаю – и вовсе не из гордости, нет! Видите ли, когда у вас подрастает дочь, лишняя осторожность не помешает.

– Значит, у вас есть дочь?

Ее упрямое лицо немного смягчилось.

– Одна-единственная, моя Лилла. Она – мое благословение, так я считаю, причем огромное и незаслуженное. Мне часто кажется, что именно благодаря ее заботам деревья так хорошо плодоносят, да и яблочки растут крепкими, сладкими. А уж когда она везет их на рынок, сидя на телеге и управляя лошадками, и улыбается, невольно подумаешь, что торговля идет удачно благодаря ее личику.

Я только улыбнулся ее материнским восторгам и вздохнул. В моей душе не осталось веры в добро – и в Лиллу я тоже не мог поверить. Моя квартирная хозяйка, синьора Монти, как ее все называли, заметила, что я выгляжу утомленным, и предоставила меня самому себе – к слову, с того дня и за все время моего пребывания в ее доме мы виделись лишь несколько раз. Винченцо, сделавшись моим мажордомом, или вернее, став ради меня своего рода услужливым рабом, неизменно заботился о моем удобстве в мельчайших деталях и угадывал все желания с предупредительной заботливостью, которая трогала сердце и в то же время доставляла мне удовольствие. Так я провел в уединении целых три дня, прежде чем слуга отважился заговорить со мной: он быстро понял, что я упорно избегаю любого общества и подолгу брожу в одиночестве по лесам и холмам – и, не осмеливаясь нарушить мое затворничество, довольствовался тем, что безмолвно заботился о моих плотских нуждах. Но вот однажды, убирая со стола остатки легкого завтрака, Винченцо решил задержаться в комнате.

– А что, ваше сиятельство еще не видели Лиллу Монти? – с какой-то застенчивостью спросил он.

Я посмотрел на слугу с некоторым удивлением. На его смуглых щеках выступил румянец, а в глазах появился необычный блеск. Впервые за все это время я осознал, что мой камердинер – молодой человек, причем довольно привлекательный.

– Какую Лиллу Монти? – переспросил я рассеянно. – Ах, вы имеете в виду дочь хозяйки? Нет, не видел. А почему вы спрашиваете?

Винченцо улыбнулся.

– Прошу прощения, ваше сиятельство! Просто она такая красивая, а в моей провинции есть одна поговорка: «Даже если у вас на сердце тяжелый камень – посмотрите на миловидное личико, и вам станет легче!»

Я сделал нетерпеливый жест.

– Вздор, Винченцо! Красота – проклятие этого мира. Обратитесь к истории человечества, и вы найдете немало примеров того, как она загубила судьбы и доброе имя величайших завоевателей и мудрецов, угодивших в ее коварные сети.

Он угрюмо кивнул. Вероятно, вспомнил в этот момент, как я объявил на последней пирушке о своей предстоящей женитьбе, и силился оправдать кажущееся несоответствие между произнесенными мною тогда словами и нынешним замечанием. Впрочем, Винченцо был слишком хорошо вышколен, чтобы высказать подобные мысли вслух, поэтому произнес только:

– Без сомнения, вы совершенно правы, ваше сиятельство. А все же любому человеку приятно смотреть на цветущие розы, сияние звезд в небесах, легкую пену на гребнях блистающих волн; вот так же радостно видеть и Лиллу Монти.

Я повернулся на стуле, чтобы внимательнее всмотреться в слугу, и румянец на его щеках разгорелся еще сильнее под моим пристальным взглядом. Я рассмеялся с горькой печалью:

– Неужто вы влюблены, мой друг? Не слишком ли скоро? Три дня – и вы уже пали жертвой улыбки этой самой Лиллы! Мне искренне жаль!

Он горячо перебил меня:

– Ваше сиятельство ошибаются! Я не посмел бы… Она слишком невинна – ни о чем не подозревает! Знаете, она словно птенчик в гнезде, такая же мягкая и нежная; слова любви напугают ее; а я… я бы счел себя последним негодяем, если бы дерзнул их произнести.

Что же, подумалось мне, стоит ли насмехаться над этим беднягой! Почему, раз моя собственная любовь обратилась в пепел и прах, я должен глумиться над простаком, который вообразил, будто обнаружил золотое яблоко Гесперид? Винченцо, бывший солдат, а нынче наполовину курьер на посылках, наполовину мой камердинер, в душе был поэтом; степенная задумчивость, свойственная всем тосканцам, сочеталась в нем с любовной пылкостью, что беспрестанно пламенеет под маской наружной сдержанности. Я постарался изобразить заинтересованность.

– Если я вас правильно понял, Винченцо, – промолвил я с добродушной шутливостью, – вид Лиллы Монти с лихвой возмещает вам ту часть неаполитанского карнавала, которую вы добровольно пропускаете, находясь тут со мной. Вот только не знаю, почему вы хотите, чтобы я увидел этот образец непорочности, разве что надумали заставить меня пожалеть об утраченной молодости?

На его лице мелькнуло странное смущенное выражение. Наконец мой слуга собрался с духом и твердо проговорил:

– Ваше сиятельство должны извинить меня: я видел то, чего, вероятно, не следовало бы видеть, но…

– Но что? – подначил я.

– Ваше сиятельство, вы не утратили свою молодость.

Я снова повернул к нему голову; Винченцо смотрел на меня с некоторой опаской – должно быть, боялся вспышки хозяйского гнева.

– Что ж! – невозмутимо произнес я. – Вы так полагаете? И почему же?

– Ваше сиятельство, я видел вас без очков в тот день, когда вы дрались с несчастным синьором Феррари. Я наблюдал за тем, как вы стреляли. У вас прекрасные и грозные глаза, но это глаза молодого человека, хоть волосы и седые.

Я молча снял очки и положил их на стол рядом с собой.

– Раз уж вы видели меня без них однажды, значит, терять уже нечего, – мягко заметил я. – Эти стекла нужны мне, они служат некой особой цели. Здесь, в Авеллино, в них нет необходимости. Так что с этого момента я полагаюсь на вашу честность. Однако предупреждаю, берегитесь не оправдать моего доверия.

– Ваше сиятельство! – воскликнул Винченцо с неподдельной болью в голосе и огорченным видом.

Я встал и положил руку ему на плечо.

– Ладно! Тут я погорячился, забудем об этом. Вы честный человек, достаточно послуживший своей родине, чтобы знать цену верности и долгу. Но утверждая, что я не утратил юности, вы заблуждаетесь, Винченцо! Я лишился ее – она убита во мне великим горем. Телесная сила, гибкость суставов, ясный взгляд – все это лишь оболочка: но в сердце, в душе воцарился холод и горечь покинутой старости. О нет, не улыбайтесь; я поистине очень стар – настолько стар, что утомился от собственного долголетия; впрочем, все-таки не настолько, чтобы не ценить вашу привязанность, друг мой, и… – тут я выдавил из себя кривую улыбку, – когда увижу эту девушку, Лиллу, то со всей откровенностью скажу вам, что о ней думаю.

Винченцо склонил голову, порывисто схватил мою руку и поцеловал ее, а затем стремительно вышел из комнаты, чтобы скрыть слезы, которые выступили у него на глазах от моих слов. Я видел, как ему жаль меня, и не без оснований подозревал, что тайна, окружавшая мою жизнь, лишь усиливала преданность этого человека. В целом же я был доволен возможностью предстать перед ним в своем истинном обличье, поскольку испытал облегчение, избавившись на время от затемненных стекол; с того дня и на всем протяжении моего пребывания в Авеллино я больше ни разу не надевал их.

И вот в один прекрасный день я увидел Лиллу. Это случилось во время прогулки возле старинной церкви, расположенной на скалистом холме и окруженной вековыми каштанами, где, как мне было известно, хранилась картина «Бичевание Христа», приписываемая кисти Фра Анджелико[69]. В маленьком святилище было безлюдно и пусто, когда я вошел – и замер на пороге, тронутый простотой этого места, оглушенный глубокой тишиной. На цыпочках я направился в угол, где висела картина, но тут мимо меня легким шагом проплыла девушка с корзиной душистых зимних нарциссов и папоротника адиантума. Что-то в ее грациозных, бесшумных движениях заставило меня проследить за ней взглядом; незнакомка повернулась ко мне спиной и, преклонив колени у алтаря Девы Марии, возложила цветы на его нижнюю ступень. На ней был крестьянский наряд – простая синяя юбка до колен и алый корсаж, оттененный белым платком, повязанным на плечах; густые каштановые волосы были уложены в толстые блестящие косы вокруг ее маленькой изящной головки.

Я мысленно решил, что должен увидеть ее лицо, и с этой целью вернулся к церковным дверям, чтобы подождать, пока она выйдет. Вскоре девушка приблизилась той же легкой, несмелой поступью, которую я отметил прежде, и моему взору предстали без утайки чистые, милые черты ее свежего лица. Что такого было в этом ясном, искреннем взоре, что заставило меня непроизвольно склонить голову в почтительном приветствии перед незнакомкой? Не знаю. Но точно не красота, поскольку, хотя селянка и выглядела прелестно, мне на моем веку встречались и более миловидные; нет, здесь было нечто необъяснимое, редкое – некая девичья сдержанность и очаровательное достоинство, которых я прежде не встречал у представительниц слабого пола. Ее щеки слегка зарделись, когда она скромно ответила на мое приветствие; за дверями церкви девушка остановилась, все еще сжимая в белых пальчиках четки с коричневыми резными бусинами. Она замешкалась на мгновение, затем заговорила застенчиво, но живо:

– Если ваше сиятельство пройдет еще немного вверх по холму, то найдет лучший вид на горы.

Что-то знакомое в ее облике, некое неуловимое сходство с матерью безошибочно подсказало мне, с кем я имею дело. Я улыбнулся.

– А! Так вы и есть Лилла Монти?

Она снова залилась краской.

– Да, синьор. Я Лилла.

Я позволил своему испытующему и почти печальному взгляду задержаться на ней. Винченцо нисколько не покривил против истины: девушка была прекрасна, причем не вымороченной тепличной красотой так называемого высшего света с его надуманными условностями, но прелестью и свежим сиянием, которыми природа одаривает счастливых избранников, живущих с ней в совершенной гармонии. Я повидал немало изысканных женщин – дамочек с формами и лицом Юноны, с глазами василисков, притягивающими и подчиняющими себе души мужчин, но никогда еще не наблюдал столько духовной чистоты, как в этой простой крестьянской девушке, которая безо всякого страха, но при этом со скромностью взирала теперь на меня невинно-вопрошающим взглядом, какой бывает у ребенка, повстречавшего что-то новое и непривычное. Мой пристальный взгляд слегка смутил ее; она с очаровательной учтивостью повернулась и начала спускаться с холма. Я негромко окликнул ее:

– Возвращаетесь домой, fanciulla mia?[70]

Мой добродушный и покровительственный тон придал беглянке уверенности. Она охотно ответила:

– Да, синьор. Матушка ждет моей помощи, пора готовить ужин для вашего сиятельства.

Я приблизился и взял Лиллу за руку, в которой она держала четки.

– Как же так?! – шутливо воскликнул я. – Малышка Лилла, вы по-прежнему трудитесь как пчелка – даже теперь, когда сезон сбора яблок закончился?

Девушка мелодично рассмеялась.

– О, я люблю работать! Это очень полезно для настроения. Люди становятся такими сердитыми, когда начинают сидеть сложа руки. Многие даже болеют по той же причине. Честное слово! – Тут она важно кивнула головой. – Такое часто случается. Старый Пьетро, сапожник, слег в постель, когда не осталось башмаков для починки – вот так-то! Он послал за священником и сказал, что умрет, причем не от недостатка денег (о нет! у него их много, он весьма богат), а потому, что ему больше нечем себя занять. Тогда мы с матушкой разыскали несколько продырявленных башмаков и снесли ему; Пьетро прямо в постели сел и взялся чинить их, и до сих пор здоровее многих! А мы следим, чтобы он всегда оставался при деле.

Лилла опять рассмеялась – и снова приняла серьезный вид.

– Да, вот так-то! – прибавила она, многозначительно покачав головой, увитой блестящими косами. – Без работы никак нельзя. Матушка говорит, что хорошие женщины никогда не устают, а ленятся только дурные люди. И это напоминает мне, что пора спешить домой и готовить кофе для вашего сиятельства.

– Так это вы варите для меня кофе, малютка? – уточнил я. – Разве Винченцо не помогает вам?

Легкий намек на румянец окрасил ее прелестные щеки.

– Хороший он, этот Винченцо, – скромно сказала она, опустив ресницы. – Таких, как он, мы называем buon’ amico – добрый друг, честное слово! Но, знаете, его так радует, когда я готовлю кофе и для него, он тогда прямо светится! Говорит, у меня очень здорово получается! Впрочем, может быть, ваше сиятельство предпочитает, чтобы кофе варил Винченцо?

Я рассмеялся. Она была так наивна и так серьезна в отношении своих мелких обязанностей – совсем дитя.

– Нет, Лилла, это большая честь – знать, что вы лично готовите для меня. Теперь я буду наслаждаться едой еще больше, зная, какие добрые руки над ней трудились. Но вам не стоит излишне баловать Винченцо: пожалуй, вы совершенно вскружите бедняге голову, если будете слишком часто варить ему кофе.

Девушка удивленно округлила глаза. Она даже не поняла моей шутки. Очевидно, в ее представлении Винченцо был всего лишь добродушным молодым человеком и поклонником ее кулинарных талантов; смею предположить, Лилла обращалась с ним точно так же, как обращалась бы с представительницами своего пола. Казалось, она задумалась над моими словами, как человек, решающий головоломку, затем, очевидно, решила, что игра не стоит свеч, и легонько встряхнула головой, как бы отгоняя докучные мысли.

– Может, ваше сиятельство желает посмотреть на Ангельскую пяту? – весело поинтересовалась она, уже собираясь уйти.

Я никогда не слышал об этом месте и спросил, что она имеет в виду.

– Это недалеко отсюда, – объяснила она. – Тот самый вид, о котором я вам говорила. Чуть выше по холму вы увидите плоский серый камень, покрытый голубыми горечавками. Никто не знает, как они там растут, – но только цветут круглый год, и зимой, и летом. Люди говорят, что один из великих божьих архангелов нисходит с небес раз в месяц в полночь благословить Монтеверджине, и стоит он как раз на том камне. А везде, где ступают ангелы, – там, конечно, растут цветы, и никакая буря не может их уничтожить, да что я говорю, даже лавина не может. Поэтому люди зовут это место Ангельской пятой. Вот увидите, ваше сиятельство, вам понравится; и добираться туда всего лишь десять минут пешком.

И с любезной улыбкой, такой же милой и легкой, как цветок на ветру, Лилла покинула меня, наполовину сбежав, наполовину протанцевав вниз по склону и распевая во весь голос от счастья, переполнявшего ее невинное сердце. Чистые нотки, схожие с трелями жаворонка, донеслись до моих ушей в то время, как я стоял наверху и печально следил за ней взглядом. Теплое послеполуденное солнце любовно играло на ее каштановых волосах, придавая им золотисто-бронзовый оттенок, подчеркивало белизну ее шеи и рук и ярче подсвечивало алый корсаж, пока она спускалась по травянистому склону и наконец совершенно скрылась из вида за пышными древесными кронами.