Скрип открывающейся двери оторвал меня от размышлений. Я обернулся и увидел Винченцо – он только что вошел и стоял у порога, держа шляпу в руках.

– Ebbene! – воскликнул я с радостным видом. – Какие новости?

– Ваше сиятельство, приказ исполнен. Молодой синьор Феррари сейчас у себя в мастерской.

– Вы оставили его там?

– Да, ваше сиятельство.

И слуга принялся подробно рассказывать мне о своих приключениях.

Покинув пиршественный зал, Феррари взял экипаж и помчался прямиком к вилле Романи. Винченцо, незаметно подкравшись, ловко вскочил на задок повозки и последовал за ним.

– Прибыв на место, – продолжил камердинер, – он отпустил извозчика и яростно дернул колокольчик у ворот раз шесть или семь. Никто не отвечал. Я спрятался среди деревьев и наблюдал. В окнах виллы не горело ни огонька – все было погружено во тьму. Он позвонил снова и даже взялся трясти ворота, как будто собирался выломать их. Наконец появился бедный Джакомо, полураздетый, перепуганный до такой степени, что фонарь у него в руке подпрыгивал вверх и вниз – ни дать ни взять, свеча мертвеца[60]. «Мне нужно немедленно видеть графиню!» – потребовал молодой синьор. Джакомо заморгал, точно филин, и вдруг закашлялся, будто дьявол скребся у него в горле. «Графиня! – пролепетал он. – Она уехала!» Тут синьор набросился на Джакомо и принялся трясти его из стороны в сторону, словно мешок с зерном. «Уехала?! – завопил он, как сумасшедший. – Куда? Говори, тупица! Идиот! Болван! Пока я не свернул тебе шею!» Сказать по чести, ваше сиятельство, тут бы мне и броситься спасать бедолагу, да ваш приказ удержал и заставил таиться дальше. «Тысяча извинений, синьор! – задыхаясь от тряски, прохрипел Джакомо. – Сейчас скажу… Сейчас. Она в монастыре Благовещения Пресвятой Девы, в десяти милях отсюда… Призываю святых в свидетели, я говорю вам чистую правду… Графиня два дня как уехала». Тогда синьор Феррари отшвырнул несчастного Джакомо с такой силой, что тот рухнул на мостовую и вдребезги расколотил свой фонарь. Старик издал жалобный стон, но синьору было на это наплевать. Мне кажется, он утратил остатки рассудка. «Возвращайся в постель! – прорычал синьор. – И спи в ней, спи, пока не умрешь! Передай своей госпоже, когда увидишь, что я приходил убить ее! Проклятие этому дому и всем его обитателям!» И с этими словами он с такой прыткостью бросился через сад к большой дороге, что я с трудом поспевал за ним. Там, пройдя несколько шагов, он внезапно лишился чувств и упал на землю.

Винченцо замолчал.

– Ну, что было дальше? – спросил я.

– Ваше сиятельство, я не мог оставить его там без помощи. Натянул плащ до подбородка, надвинул шляпу, чтобы остаться неузнанным, зачерпнул воды из ближайшего источника и плеснул молодому синьору в лицо. Вскоре он пришел в себя, принял меня за случайно подоспевшего незнакомца, поблагодарил за помощь, сказав, что с ним случился приступ. Затем жадно напился из источника и продолжил свой путь.

– Вы последовали за ним?

– Да, ваше сиятельство, на небольшом расстоянии. Он заглянул в неприметную таверну в переулке и вышел оттуда с двумя мужчинами. Одежда на них приличная, а вид при этом, как у джентльменов, оказавшихся на мели. Синьор какое-то время разговаривал с ними – и, похоже, был крайне взволнован. О чем они толковали, я не расслышал, за исключением самого конца, когда эти двое незнакомцев согласились выступить в качестве секундантов синьора Феррари и тотчас же покинули его, чтобы направиться прямиком в гостиницу. Кстати говоря, они уже здесь: я видел их через приоткрытую дверь, когда входил; эти люди беседовали с маркизом Д’Авенкуром.

– Так-так! – обронил я. – А что стало с синьором Феррари, когда эти двое оставили его одного?

– Больше нечего добавить, ваше сиятельство. Он побрел по склону холма к себе в мастерскую, сгорбившись и повесив голову – ну прямо дряхлый старик. Один раз остановился и потряс кулаком в воздухе, будто грозил кому-то невидимому. Потом вошел внутрь, отперев дверь своим ключом, и больше я его не видел. Полагаю, он еще долго не выйдет. А когда я повернулся, чтобы отправиться к вам, то услышал звук, похожий на душераздирающие рыдания.

– И это все, Винченцо?

– Все, ваше сиятельство.

Я молчал. Было что-то в этом простом повествовании, что глубоко меня тронуло, хотя и не поколебало прежней моей непреклонности. Несколько мгновений спустя я промолвил:

– Вы хорошо справились, Винченцо. Вам известно, какое гнусное оскорбление нанес мне этот молодой человек – смыть подобное можно одной лишь кровью. Все уже устроено. От вас требуется одно – приготовьте пистолеты, которые вы почистили.

Винченцо повиновался, но, поднимая тяжелый футляр с оружием и водружая его на стол, осмелился робко заметить:

– Вашему сиятельству известно, что сейчас Рождество?

– Да, я осведомлен, – ответил я несколько холодно.

Ничуть не обескураженный, он продолжил:

– Только что, возвращаясь к вам, я повстречал большого Николо – вы его тоже, наверное, часто видели, ваше сиятельство? Он виноградарь и, как некоторые утверждают, настоящий неапольский великан. Три месяца назад он чуть не убил родного брата… Ну так вот! Сегодня этот самый Николо распивает кьянти с тем самым братом, и оба они, заметив меня, проходящего мимо, прокричали: «Эй, Винченцо Фламма! Знаешь, мы заключили мир, потому что сегодня благословенный день, рождение Иисуса Христа!»

Тут Винченцо умолк и с надеждой посмотрел на меня.

– Ну и что? – бесстрастно проронил я. – Какое отношение твой великан Николо и его брат имеют ко мне?

Мой камердинер замялся, устремил свой взгляд к потолку, потом опустил глаза и в конце концов просто ответил:

– Да хранят все святые ваше сиятельство от любого зла!

Я мрачно улыбнулся.

– Благодарю вас, дружище! Ваши намеки более чем понятны. Можете за меня не беспокоиться. Сейчас я собираюсь прилечь и отдохнуть часов до пяти или около того – и советую вам сделать то же самое. А потом принесите мне кофе.

Дружелюбно кивнув слуге, я оставил его и направился к себе в спальню, где повалился на кровать как был, не снимая одежды. Спать я не собирался: мысли были слишком сильно поглощены всем пережитым. Я хорошо понимал, что сейчас должен чувствовать Гвидо – разве я не страдал точно так же, как он? Нет, даже больше! Ведь его не похоронили заживо! Уж об этом-то я обещал себе позаботиться! Предателю никогда не придется терпеть ужасные муки, вырываясь из неотступных ледяных объятий могилы, чтобы вернуться к жизни – и обнаружить, что имя его обесчещено, а место занято узурпатором. Как ни старайся, я не смогу заставить его страдать так же, как страдал сам. А жаль! Столь внезапная смерть, и почти безболезненная, казалась мне чересчур милосердной карой. Я поднял руку в полумраке и внимательно присмотрелся, не дрожит ли она хотя бы в малейшей степени. Нет! Она была тверда как скала – я знал, что не промахнусь по живой мишени. Я уже заранее определил для себя, что целиться нужно не прямо в сердце, а чуть повыше: ведь Гвидо обязан еще немного пожить, он должен успеть узнать меня перед смертью. Этот ядовитый укус я намеревался приберечь для его последних мгновений! Неожиданно ко мне вернулись мучительные видения, одолевавшие меня больного тогда в трактире. Я припомнил гибкую фигуру, так похожую на Феррари, которая подплыла ко мне в индейском каноэ и трижды пронзила мне сердце кинжалом. А ведь так все и получилось, не правда ли? Разве Гвидо не нанес три удара? Похитил у меня любовь жены, презрел мою маленькую умершую дочь, очернил мое доброе имя. Тогда откуда взялись эти глупые идеи о жалости и прощении, которые начали ни с того ни с сего прокрадываться мне в душу? Теперь, когда слишком поздно даже задумываться об этом? Полагаю, сама идея возникла из одной лишь глупой сентиментальности, пробужденной воспоминаниями Феррари о днях нашей юности – теми теплыми воспоминаниями, которыми он, в сущности, никогда и не дорожил, как выяснилось. Размышляя обо всем этом, я, вероятно, незаметно для себя погрузился в дремоту, которая постепенно окутала меня, пока не сменилась глубоким и освежающим сном. Меня разбудил стук в дверь. Я встал и впустил Винченцо. Тот внес в комнату поднос с дымящимся кофе.

– Что, неужели уже пора? – спросил я.

– Без четверти пять, – ответил Винченцо, затем, посмотрев на меня с легким удивлением, прибавил: – Ваше сиятельство желает переменить вечерний костюм?

Я кивнул и пока пил кофе, мой камердинер подал костюм из грубого твида, который я привык носить каждый день. Затем он ушел, а я быстро переоделся, тем временем тщательно обдумывая положение дел. Ни маркиз Д’Авенкур, ни капитан Фречча никогда не знали меня под именем Фабио Романи, и было совершенно маловероятно, что секунданты, которых Феррари случайно нашел в таверне, видели меня раньше. На поле боя должен был появиться хирург – тоже, скорее всего, незнакомый. Обдумав все эти обстоятельства, я решился на смелый шаг, и заключался он в следующем: во время нашей дуэли, оказавшись лицом к лицу с Феррари, я предстану перед ним без очков, просто сниму их. Я с трудом представлял себе, какой эффект это на него произведет. Все-таки мой облик сильно изменился даже без этих маскирующих стекол – за счет седой бороды и волос. Однако я знал: выражение моих глаз оставалось прежним и не могло не поразить человека, который хорошо меня знал. Секунданты сочтут вполне естественным, что я снял дымчатые очки, чтобы видеть цель без помех; единственным человеком, для кого это станет ударом, был сам Феррари. Чем дольше я размышлял об этом, тем сильнее утверждался в своем решении. Едва я закончил одеваться, как вернулся Винченцо и, подавая мое пальто, сообщил, что маркиз меня дожидается, а к служебному входу в гостиницу подан закрытый экипаж.

– Позвольте сопровождать вас, ваше сиятельство! – взмолился преданный слуга, и голос его дрожал от волнения.

– Что ж, едем вместе, amico! – весело отозвался я. – Если маркиз не против, я возражать не стану. Но вы должны дать мне слово, что не будете вмешиваться в это дело, пусть даже невольным восклицанием.

Он с готовностью пообещал не соваться куда не просят и, когда я присоединился к маркизу, последовал за нами, неся футляр с пистолетами.

– Это надежный человек, как я полагаю? – спросил Д’Авенкур, пристально поглядев на него и сердечно пожимая мне руку.

– До гроба! – отвечал я со смехом. – С ним приключится падучая, если ему не позволят самолично перевязать мои раны!

– Вижу, вы в превосходном настроении, граф, – заметил капитан Фречча, когда мы заняли места в экипаже. – Так всегда бывает с тем, на чьей стороне правда. А вот Феррари, боюсь, теперь не до шуток.

С этими словами он протянул мне сигару, которую я охотно принял. Только мы собрались трогаться, как к нам подбежал толстый хозяин гостиницы и, ухватившись за дверцу экипажа, пробормотал доверительным шепотом:

– Ваше сиятельство, это же просто повод для кофе и коньяка? Они будут готовы к вашему возвращению. Все знаю, все понимаю!

Тут он подмигнул с видом завзятого заговорщика, многозначительно прижав указательный палец к ноздре[61]. Мы от души посмеялись, заверив, что восхищены его проницательностью, и он остался стоять на широких ступенях, сияя от гордости, провожая нас взглядом, покуда экипаж не скрылся из виду.

– Судя по всему, – заметил я, – он не считает дуэль серьезным делом.

– Еще бы! – отозвался Фречча. – Он так часто слышал о показных поединках, что уже не в состоянии распознать настоящий. Д’Авенкур тоже кое-что смыслит в этом, хотя он-то всегда убивал своих противников. Впрочем, чаще всего достаточно пощекотать друг друга кончиком шпаги, так чтобы проступила хоть мизерная капелька крови, и честь удовлетворена! После чего дуэлянтам подают кофе с коньяком, как и намекнул наш дородный друг.

– Это все просто курам на смех, – заметил маркиз, вынимая сигару изо рта и самодовольно разглядывая свою изящную гибкую белую руку. – Совершенно нелепые времена! Но лично я решил: никто никогда не сделает из меня дурака. Видите ли, дорогой граф, в наши дни дуэлянты чаще дерутся на шпагах, а не на пистолетах. И все почему? Жалкие трусы воображают, будто бы шпагой сложнее убить человека. На самом деле, ничего подобного. Я давным-давно взял за правило: любой, кто посмел оскорбить меня, в живых не останется. Годами я изучал фехтование как искусство и уверяю вас: насадить человека на шпагу – проще простого. Мои противники только диву даются, с какой же легкостью я с ними управляюсь!

Фречча рассмеялся.

– Де Амаль – ваш верный ученик, не так ли, маркиз?

– С сожалением вынужден сказать: это так! Но ведь он чудовищно неуклюж. Сколько раз я умолял его проглотить свою шпагу, но только не обращаться с ней так бестолково. Тем не менее он тоже убивает своих врагов, но делает это в духе настоящего мясника – ни капли изящества и утонченности. Я бы сказал, он достойная ровня тем двоим, кого Феррари пригласил к себе в секунданты.

Тут я вздрогнул, вынырнув из раздумий, в которые был погружен, и полюбопытствовал:

– Что за люди?

– Один именует себя капитаном Чабатти, другой – кавалером Дурси, к вашим услугам, – равнодушно ответил Фречча. – Оба – мастера́ крепко выругаться и тяпнуть стаканчик; их речь пестрит расхожими фразами вроде «наш достопочтенный друг Феррари» или «обиды, смываемые лишь кровью» – сплошная напыщенность и бахвальство! Эти типы с одинаковым рвением встали бы на любую сторону в споре.

Он снова закурил, и мы втроем погрузились в молчание. Поездка показалась нам очень долгой, хотя на деле расстояние было невелико. Наконец мы проехали мимо Каза Гирланде – великолепного замка, принадлежавшего знатному дворянину, в прежние времена приходившемуся мне добрым соседом. Затем экипаж спустился по пологому склону в небольшую долину, где расстилалась достаточно просторная и ровная зеленая лужайка. С этого места были едва различимы зубчатые башенки моего собственного дома, виллы Романи. Здесь мы остановились. Винченцо, сидевший рядом с извозчиком, проворно спрыгнул с козел и помог нам выйти. Затем экипаж отъехал в укромный уголок за деревьями. Мы осмотрелись по сторонам и заметили, что помимо нас на место прибыл только один человек.

Это оказался хирург – щеголеватый жизнерадостный немец небольшого роста, говоривший на ломаном французском и еще более неправильном итальянском. Он сердечно пожал всем нам руки, а когда узнал, кто я такой, отвесил глубокий поклон и весьма любезно заулыбался.

– Лучшее, что могу пожелать вам, синьор, – сказал он, – это чтобы в моих услугах не возникло нужды. Вы отдохнули? Прекрасно – сон укрепляет нервы. Ах! Вы дрожите! Действительно, утро прохладное.

Меня и вправду немного знобило, но вовсе не по причине рассветной прохлады. Дело было в другом: я внезапно проникся уверенностью, отчетливой вплоть до леденящего ужаса, что сегодня убью человека, которого когда-то очень любил. Мне почти хотелось почувствовать хотя бы призрачную тень опасности самому оказаться убитым, но нет! Чутье подсказывало, что нет ни малейшего шанса. У меня защемило сердце, и когда я подумал о ней, ядовитой змее с глазами, сверкающими, как бриллианты; о той, которая сотворила все это зло, – ярость моя вспыхнула с десятикратной силой. Я презрительно задумался о том, что же она сейчас поделывает в тихом монастыре, где освященная гостия[62], уже открытая, сверкает на алтаре, словно утренняя звезда. Я даже не сомневался в том, что графиня еще почивает, зная, что час для нее был слишком ранний, чтобы демонстрировать напускную святость. Она спала – и, по всей вероятности, самым безмятежным сном праведницы, в то самое время как ее муж и любовник призывали смерть рассудить их. Со стороны города донеслись шесть размеренных и отчетливых ударов колокола. Последний отзвук еще печально дрожал на ветру, когда среди моих спутников возникло легкое движение. Я поднял глаза: Феррари приближался в сопровождении двух своих секундантов. Он медленно шагал, закутавшись в плотный плащ и надвинув шляпу на самые брови. Я не мог разглядеть выражения его лица, так как он ни разу не повернул головы в мою сторону, а просто встал поодаль, прислонившись к стволу дерева с голыми ветвями, лишенными листьев. Секунданты с обеих сторон принялись отмерять расстояние.

– Мы с вами уговорились о дистанции, джентльмены, – промолвил маркиз. – Двадцать шагов, полагаю, будет достаточно?

– Двадцать шагов, – бесстрастно ответил один из друзей Феррари, потрепанный мужчина средних лет со свирепо торчащими усами, которого я принял за капитана Чабатти.

Они продолжили тщательно отмерять шаги в молчании. Тем временем я повернулся спиной ко всей компании, снял очки и спрятал их в карман. Затем слегка надвинул шляпу, чтобы изменение не бросалось резко в глаза, и, вернувшись на свое прежнее место, стал дожидаться. Рассвет уже занялся, хотя солнце еще не взошло – небо отливало опаловым блеском, и лишь на востоке розовела тонкая полоска, словно развевающийся по ветру флажок на копье, возвещающий о приближении героя. Слышалось тихое щебетание просыпающихся птиц, трава искрилась миллионами крошечных капель морозной росы. Мною овладело какое-то странное спокойствие. На какое-то время я почувствовал себя механическим автоматом, движимым чьей-то чужой, а не своей личной волей. Все страсти внутри угасли.

Пистолеты зарядили. Маркиз, окинув взглядом поле с деловитой бодростью, предложил:

– Полагаю, теперь соперники могут занять места?

Согласившись с этим предложением, Феррари отошел от дерева, к которому до этого прислонялся с видом заранее утомленного человека, и направился к позиции, указанной секундантами. Он сбросил шляпу и пальто – и я отметил про себя, что Гвидо так и не переменил вечернего платья. Лицо у него осунулось и болезненно побледнело, а глаза, под которыми залегли темные круги, горели острой и горькой тоской. Он жадно схватил протянутый ему пистолет и внимательно, с мрачным интересом начал его осматривать. Тем временем я тоже сбросил шляпу и пальто – и маркиз бросил на меня одобрительный взгляд.

– А без очков вы гораздо моложе, граф, – заметил он, вручая мне оружие.

Я безучастно улыбнулся и занял место на указанном расстоянии ровно напротив Феррари. Тот все еще был занят осмотром своего пистолета и не сразу поднял голову.

– Все готово, джентльмены? – холодно и учтиво спросил Фречча.

– Совершенно, – последовал ответ.

Маркиз Д’Авенкур вытащил носовой платок. Тут Феррари поднял голову и впервые посмотрел мне в лицо. Великие небеса! Смогу ли я когда-нибудь позабыть ужасную перемену, произошедшую с его бледным лицом – растерянный, безумный взгляд, выражение замешательства, исказившее все черты? Противник мой пошатнулся. Губы его зашевелились, как будто силясь что-то сказать.

– Раз! – крикнул Д’Авенкур.

Мы подняли оружие.

– Два!

Испуганное и растерянное выражение лица Феррари заметно усилилось, когда он пристально посмотрел на меня, прицеливаясь. Я встретил его взгляд без страха – и гордо улыбнулся. Было видно, что Гвидо колеблется; рука его задрожала.

– Три!

Белый платок упал на землю. Наши выстрелы грянули одновременно. Пуля соперника просвистела мимо, надорвав мне рукав и оцарапав плечо. Дым рассеялся – Феррари все еще стоял напротив, уставившись в пустоту безумным, отсутствующим взором. Пистолет выпал из его руки. Внезапно Гвидо вскинул руки, содрогнулся и со сдавленным стоном повалился ничком на траву. Хирург бросился к нему, перевернул на спину. Феррари был без сознания, но его темные глаза были широко раскрыты и слепо устремлены к небесам. Грудь рубашки уже пропиталась кровью. Мы все столпились вокруг.

– Удачный выстрел? – поинтересовался маркиз с безразличием опытного дуэлянта.

– Да, очень даже удачный! – ответил доктор, покачав головой, закончив осматривать рану. – Просто отличный! Он умрет через десять минут. Пуля насквозь пробила легкие близко от сердца. Безусловно, честь восстановлена!

В тот миг с губ умирающего сорвался глубокий страдальческий вздох. Сознание и осмысленность вернулись в его жутко закатившиеся, неестественно широко открытые глаза. Гвидо обвел нас всех, одного за другим, недоумевающим взглядом, и наконец его взор остановился на мне. Тут он как-то странно оживился и сделал отчаянную попытку заговорить, но только беззвучно зашевелил губами. Врач, внимательно следивший за движениями Феррари, влил ему в рот бренди. Напиток ненадолго придал ему сил, и он приподнялся неимоверным усилием воли.

– Дайте мне поговорить, – едва слышно выдохнул он, – с ним! – И он указал на меня, продолжая бормотать, как во сне: – С ним… одним… одним!.. Без свидетелей!

Немного смутившись его просьбой, мужчины, окружавшие нас, удалились на почтительное расстояние, чтобы не слышать нас. Я подошел и опустился рядом с умирающим на колени, нависая над ним и загораживая собой утреннее небо. Его безумные глаза, полные ужаса и мольбы, встретились с моими.

– Во имя всего святого, – осипшим голосом прошептал он, – кто вы?

– Ты меня знаешь, Гвидо! – твердо ответил я. – Я – Фабио Романи, которого ты когда-то называл своим другом! Я – тот, чью жену ты украл! Чье имя оклеветал! Чью честь растоптал! Посмотри на меня внимательно! Пусть твое собственное сердце тебе скажет, кто я такой!

Он издал глухой стон и еле заметно приподнял руку.

– Фабио?.. Фабио?.. – захрипел он. – Он умер… Я видел его в гробу…

Я надвинулся на него еще ближе и с леденящей ясностью произнес:

– Меня похоронили заживо. Понимаешь ли, Гвидо? Заживо! Я спасся, неважно как, и вернулся домой, чтобы узнать о твоем предательстве и моем бесчестии! Рассказывать дальше? Хочешь?

Ужасная дрожь сотрясла его тело – голова беспокойно металась из стороны в сторону, над бровями проступили крупные капли пота. Нервы мои были натянуты до предела, вот-вот разорвутся и лопнут. Я вытянул из кармана чистый платок, чтобы осторожно промокнуть его лоб и губы, и улыбнулся, как женщина, готовая в любой момент поддаться истерике.

– Помнишь ли ты аллею, – продолжал я, – милую старую аллею, где поют соловьи? Я видел тебя там, Гвидо, с ней!.. В ту самую ночь, когда восстал из мертвых… Она была в твоих объятиях. Ты целовал ее… говорил обо мне… играл ожерельем на ее белой груди!

Феррари затрепетал под моим взглядом, будто в судорожном припадке.

– Скажи мне… скорее! – выдохнул он. – Она знает… кто ты?

– Пока еще нет! – протянул я. – Но скоро узнает – когда я женюсь на ней!

В его воспаленных глазах вспыхнула горькая мука.

– О боже, боже! – воскликнул Гвидо со стоном, похожим на вопль дикого зверя, попавшего в капкан и страдающего от боли. – Это ужасно, слишком ужасно! Пощади меня, пощади…

Хлынувшая горлом кровь помешала ему договорить. Его дыхание шелестело все тише и тише; по лицу разливалась мертвенная бледность, вестница приближающейся кончины. Феррари дико уставился на меня, шаря по земле руками, будто искал что-то важное и утраченное. Я взял в руки его слабеющую трясущуюся ладонь и крепко сжал ее.

– Остальное ты знаешь, – тихо произнес я. – И понял, в чем заключается моя месть! Но теперь все кончено, Гвидо, все кончено! Она одурачила нас обоих. Да простит тебя Бог, как прощаю я!

Он улыбнулся, и его быстро мутнеющие глаза осветились той самой юношеской мягкостью, которая когда-то завоевала мое сердце без остатка.

– Все кончено… – пролепетал умирающий каким-то плачущим голосом. – Все кончено! Боже… Фабио… прости…

Ужасная судорога скрутила его тело, исказила черты лица, из горла вырвался хрип. Гвидо вытянулся, содрогнулся в последнем вздохе – и умер. Первые лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь темные, поросшие мхом сосновые ветви, позолотили его густые волосы и придали насмешливый блеск широко раскрытым незрячим глазам. На сомкнутых губах застыла улыбка. Жгучее, удушающее ощущение подступило к моему горлу, как если бы непослушные слезы пытались прорваться наружу. Я все еще сжимал руку своего друга и врага – она похолодела в моей ладони. На пальце по-прежнему сверкал фамильный бриллиант – кольцо, которое она ему подарила. Я снял его с мертвеца, потом нежно, почти благоговейно поцеловал безжизненную кисть и бережно опустил ее. Заслышав приближающиеся шаги, я поднялся с колен и выпрямился, скрестив руки на груди, взирая без слез на окоченевшее тело. Подошли остальные. Минуту царила тишина.

– Полагаю, он умер? – тихо спросил наконец капитан Фречча.

Не в силах заставить себя говорить, я ответил кивком.

– Он принес вам свои извинения? – осведомился маркиз.

Я снова кивнул.

Повисла еще одна пауза, исполненная тягостного молчания. Застывшее улыбающееся лицо мертвеца словно заранее насмехалось над любыми речами. Доктор наклонился и умело закрыл остекленевшие умоляющие глаза – и тогда мне вдруг показалось, что Гвидо всего лишь уснул, что его можно разбудить одним лишь прикосновением. Маркиз Д’Авенкур взял меня под руку и шепнул:

– Возвращайтесь в город, дружище, выпейте вина – вид у вас положительно нездоровый! Ваше явное раскаяние делает вам честь, принимая во внимание обстоятельства… Однако что тут поделать? Это был честный поединок. Вспомните, какое оскорбление он вам нанес! Я бы посоветовал вам покинуть Неаполь на пару недель – к тому времени все как-нибудь забудется. Я знаю, как улаживают подобные дела; предоставьте все мне.

Я поблагодарил его, сердечно пожал ему руку и повернулся, чтобы уйти. Винченцо ждал меня рядом с экипажем. Медленной поступью покидая поле, я позволил себе остановиться на мгновение и обернуться. Небосвод озарился золотым сиянием прямо над неподвижной фигурой, распростершейся на траве; ровно в эту минуту очень близко от места, где только что перестало биться горячее сердце, маленькая птичка вылетела из невидимого гнезда и взмыла в небеса, восторженно щебеча, навстречу теплу и лучезарному великолепию живого нового дня.