При этом заявлении мои гости украдкой переглянулись, и я увидел, что они подсчитывают в уме роковое число. Все это были, без сомнения, умные и образованные светские люди, но суеверие жило у них в крови, и все, за исключением разве что Фречча и вечно невозмутимого маркиза Д’Авенкура, были явно встревожены открывшимся фактом. На Феррари это подействовало любопытным образом: он резко вздрогнул, а на лице проступили красные пятна.

– Diabolo! – пробормотал Гвидо себе под нос и, схватив свой никогда не пустовавший бокал, жадно осушил его залпом, словно в жару лихорадки, а потом отодвинул от себя тарелку нервно дрожащей рукой. Тем временем я повысил голос и весело обратился к своим гостям:

– Наш выдающийся друг Салустри совершенно прав, джентльмены. Некоторое время назад я и сам обратил внимание на не подходящее случаю число собравшихся; однако я знал, что все вы – передовые мыслители, давно освободившие свой разум от пут суеверных примет и клерикальных побасенок, ставших в наши дни уделом лишь черни. Вот почему я решил умолчать об этом. Глупое представление о том, что число тринадцать якобы приносит несчастье сидящим за столом, возникло, как вам известно, благодаря рассказам о Тайной вечере. С тех самых пор детвора и женщины, возможно, все еще верят, что один из тринадцати за столом непременно должен оказаться предателем, обреченным на смерть. Но мы, мужчины, гораздо мудрее. Никто из нас, сидящих в этой комнате, не имеет причин примерять на себя роль Христа или даже Иуды: мы добрые друзья и собутыльники, и я ни на мгновение не допускаю мысли, чтобы такая мелочь могла смутить кого-то из нас. Не будем также забывать, что сегодня сочельник, а по словам величайшего в мире поэта, Шекспира…

Эта короткая речь была встречена ропотом одобрения и громкими аплодисментами. Маркиз Гуальдро вскочил на ноги.

– Клянусь небом! – воскликнул он. – Мы же не стая перепуганных старушенций, дрожащих перед каждым избитым «дурным предзнаменованием»! Наполним свои бокалы, синьоры! Еще вина, гарсон! Per bacco! Если бы сам Иуда Искариот, прежде чем пойти и повеситься, успел попировать так, как мы с вами, его не стоило бы жалеть! Друзья мои! Выпьем за здоровье нашего благородного хозяина, графа Чезаре Оливы!

Он трижды взмахнул бокалом в воздухе; все остальные последовали его примеру и с энтузиазмом поддержали предложенный тост. Я поклонился в знак признательности – и суеверный страх, очевидно, поначалу охвативший гостей, быстро рассеялся. Разговоры, смех и веселье возобновились, и вскоре, казалось, досадное обстоятельство было полностью забыто.

Один только Гвидо Феррари все еще выглядел несколько встревоженным, но даже его беспокойство постепенно улеглось. Разгоряченный обильной выпивкой, он вздумал бахвалиться бесчисленными любовными победами, рассказывая настолько сомнительные истории, что вызвал высокомерное изумление у герцога ди Марина, который то и дело бросал на хмельного болтуна взгляды, исполненные плохо скрываемого раздражения, граничащего с презрением.

Я же, напротив, слушал его с любезной учтивостью – поддакивал и подначивал, снисходительно улыбаясь самым что ни на есть плоским шуткам и вульгарным остротам. Даже когда Феррари переходил все границы, я лишь добродушно качал головой и мягко замечал:

– Ах, молодость! Молодость! – произнося это тихим, спокойным тоном.

И вот на стол подали десерт, а вместе с ним появились дорогие вина, которые я велел до поры до времени придержать. Все это было по очереди распробовано, оценено по достоинству и принято с неизменным восторгом. Стоит также упомянуть уникальное шампанское стоимостью почти сорок франков за бутылку – игристое и мягкое на вкус, но с огненным характером. Этот напиток обладал настолько соблазнительным вкусом, что все пили его без меры, и вскоре даже самые сдержанные гости пришли в состояние некоторого возбуждения. Антонио Бискарди, застенчивый и скромный художник, вместе со своим сокурсником Криспьяно Дульчи, обычно тишайшим молодым человеком, внезапно разволновались и наговорили кучу откровенных глупостей, касающихся искусства. Капитан Фречча заспорил с маркизом Д’Авенкуром о тонкостях фехтования на мечах, иллюстрируя свои слова ловкими ударами десертных ножей в мякоть сочных персиков, которые лежали у них на тарелках. Луциано Салустри непринужденно откинулся в кресле, так что его благородная голова покоилась на бархатных подушках, и тихим размеренным голосом читал одно из своих стихотворений, ни в малейшей степени не заботясь о том, слушают его соседи или нет. Бойкий язык маркиза Гуальдро работал гладко и безостановочно, хотя рассказчик часто терял нить своих историй и запутывался в лабиринте противоречивых утверждений. Довольно крупный нос шевалье Манчини заметно покраснел, когда он принялся хохотать без видимой причины – короче говоря, стол превратился в бурлящий водоворот возбуждения и лихорадочного безумия, который от простого прикосновения или неуместного слова мог перерасти в яростную бурю разногласий. Из всей компании только герцог ди Марина и я были, как обычно, спокойны: он отказался от шампанского, а что касается меня, то я пропустил все великолепные вина и выпил не более двух бокалов слабого кьянти.

Окинув шумное собрание внимательным взглядом, я отметил раскрасневшиеся лица и оживленную жестикуляцию гостей, прислушался к многоязыкой разноголосице, напоминавшей о вавилонском столпотворении, сделал глубокий вдох и прикинул, что самое малое через две-три минуты смогу выложить на стол козырную карту, которую так терпеливо держал в руках весь вечер.

Все это время я не спускал глаз с Феррари. Этот пустозвон отодвинул стул подальше от моего и, понизив голос, доверительно беседовал со своим соседом, капитаном де Амалем, – его речь звучала негромко и хрипловато, но все же я отчетливо расслышал сквозь шум, как он в грубоватых выражениях расписывал телесные прелести некой женщины – оставалось только теряться в догадках, какой именно. И вдруг меня обожгла ужасная мысль: я с яростью осознал, что он говорит о внешнем совершенстве моей жены с этим де Амалем, ничтожным бретером, для которого не существовало ничего святого ни на земле, ни на небе. Кровь закипела и ударила в голову – до сих пор помню, как она пульсировала у меня в висках, оставив руки и ноги совсем ледяными. Я поднялся со своего места и постучал по столу, призывая собравшихся к тишине и требуя внимания, но некоторое время смех и споры не умолкали, так что я не смог добиться, чтобы меня услышали. Герцог пытался меня поддержать, но и его старания пропали втуне. Наконец Феррари заметил мои усилия. Он обернулся и, схватив десертный нож, принялся колотить им по столу и по своей тарелке так громко и настойчиво, что шумный смех и разговоры разом оборвались. Момент настал. Я вскинул голову, поправил очки на переносице, встал и заговорил четко и твердо, прежде всего украдкой взглянув на Феррари. Тот снова лениво развалился в кресле и закуривал очередную сигарету.

– Друзья мои, – начал я, встречая с улыбкой обращенные на меня вопросительные взгляды, – я позволил себе прервать ваше веселье всего на мгновение, но не с тем, чтобы укоротить его, а скорее наоборот, чтобы придать ему новый импульс. Как всем известно, сегодня вечером я собрал вас, оказавших мне честь своим присутствием, дабы поприветствовать нашего общего друга, синьора Гвидо Феррари…

Тут мою речь прервали громкие хлопки в ладоши и одобрительные возгласы, в то время как сам Феррари небрежно пробормотал между затяжками:

– Tropp’ onore, amico, tropp’ onore!

А я между тем продолжал:

– Этот молодой и весьма одаренный джентльмен, который, как мне кажется, пользуется всеобщим уважением, вынужден был по некоторым семейным обстоятельствам отсутствовать в нашем кругу в течение долгих недель, и, я уверен, он сам отлично понимает, как сильно нам недоставало его любезного общества. Однако, во всяком случае, вам, как и мне, наверняка будет приятно узнать, что Гвидо вернулся в Неаполь куда более состоятельным человеком, чем был, когда покидал наш славный город. Наконец-то фортуна воздала ему по заслугам, и теперь, с обретением богатства, он сможет вкусить блага жизни, причитающиеся по справедливости за все его неоспоримые достоинства!

Раздались новые аплодисменты и возгласы удовольствия. Сидевшие рядом с Феррари подняли бокалы и выпили за его здоровье. На все эти любезности он отвечал небрежным, самодовольным кивком головы. Я еще раз вгляделся в бывшего друга – о, какой удовлетворенный и безмятежный вид! Гвидо полулежал среди бордовых подушек мягкого кресла, слегка запрокинув красивую голову, с бокалом шампанского в руке и сигарой во рту. Его полуприкрытые глаза были прикованы к незанавешенному окну, за которым сверкал в лунном свете Неаполитанский залив.

А я возобновил свою речь:

– Тем не менее, джентльмены, сегодня я собрал вас за этим столом не только для того, чтобы приветствовать и поздравить синьора Феррари, как мы уже сделали, – точнее сказать, это лишь отчасти было целью нашего сегодняшнего торжества. Есть еще и другая причина, о которой я с удовольствием вам сейчас расскажу и которая, поскольку дело касается моей персоны и моего личного счастья, я уверен, заслужит ваше сочувствие и добрые пожелания.

На этот раз воцарилась тишина – все внимательно ловили каждое слово.

– То, что вы услышите, – продолжал я спокойно, – возможно, вас удивит. Вы знали меня как человека немногословного и, боюсь, несколько бесцеремонного в обращении…

Тут со всех концов стола послышались возгласы: «Нет, нет!» – вперемешку с витиеватыми комплиментами.

Я поклонился с довольным видом и, когда шум немного затих, добавил:

– Во всяком случае, вы вряд ли сочли бы меня мужчиной, способным пленить сердце дамы.

Теперь мои гости начали переглядываться в немом удивлении и любопытстве. Феррари вынул сигару изо рта и уставился на меня с совершенно остолбенелым видом.

– Да, – произнес я задумчиво, – старик, да еще наполовину ослепший в придачу… Кажется невероятным, чтобы красавица удостоила его взгляда, хотя бы и мимолетного. Но на моем пути повстречалась – позвольте мне выразиться, как шевалье Манчини, – не просто дама, а сущий ангел, и, знаете, ей моя внешность показалась не столь уж отталкивающей. И… словом… я женюсь!

Повисло молчание. Феррари слегка приподнялся с кресла – казалось, он собирался что-то сказать, но, видимо, передумав, смолчал; лицо у него побледнело. Тем временем секундное замешательство собравшихся быстро рассеялось, и все, кроме Гвидо, взорвались хором поздравлений, перемежающихся добродушными шутками и смехом.

– Распрощайтесь с весельем, граф! – воскликнул нетрезвым голосом шевалье Манчини. – Кто однажды расслышал райскую музыку в шелесте женского платья, тот может навек забыть о пирах вроде нынешнего!

И он удрученно покачал головой.

– Клянусь всеми богами! – вскричал Гуальдро. – Вот это новость, я потрясен! Не думал, что вы из тех, кто готов променять свободу на женщину. Всего одну женщину! Когда свобода дарует вам их десятками!

– Ах… – сентиментально протянул Салустри, – но если это жемчужина совершенства… алмаз без изъяна…

– Бросьте, Салустри, caro mio, вы на полуслове заснули! – оборвал его Гуальдро. – Это вино говорит, а не вы. Бутылка вас одолела, amico. Вы, любимец всех неаполитанок, и вдруг – об одной! Buona notte, bambino![58]

Я по-прежнему стоял, возвышаясь надо всеми, опираясь обеими руками о стол.

– Все, что сказал наш достопочтенный Гуальдро, – продолжил я, – совершенно справедливо. Меня знали как мужчину, который чурался прекрасного пола. Но когда прекраснейшая из женщин всеми правдами и неправдами пытается соблазнить меня… когда она пускает в ход свои несравненные чары, добиваясь моего внимания… осыпает совершенно особыми милостями, давая понять, что притязания на ее руку и сердце не будут расценены как дерзкая самонадеянность с моей стороны… Что еще остается, кроме как с признательностью принять дар провидения? Я был бы неблагодарнейшим из смертных, отвергнув столь драгоценный дар небес, и, признаюсь, у меня нет ни малейшего желания отказываться от того, что я считаю несомненным счастьем. А потому прошу вас оказать мне любезность – наполнить бокалы и выпить за здоровье и счастье моей невесты.

Гуальдро первым вскочил с места, высоко подняв свой бокал. Все последовали его примеру. Феррари поднялся, пошатываясь; напиток в его руке почти расплескивался от дрожи.

Герцог ди Марина с учтивым жестом обратился ко мне:

– Вы, конечно, окажете нам честь, назвав имя прекрасной дамы, за здоровье которой мы все готовы выпить с подобающим благоговением?

– Да, я как раз собирался задать тот же вопрос, – прозвучал хриплый голос Феррари. Губы предателя пересохли, слова давались ему с трудом. – Возможно, мы с ней еще не знакомы?

– Напротив, – отчеканил я с ледяной улыбкой, не сводя с него пристального взгляда. – Вы все хорошо знаете ее имя! Достопочтенные синьоры! – Мой голос звучал выразительно, внятно и громко. – За здоровье моей нареченной, графини Романи!

– Обманщик! – завопил Феррари, словно умалишенный, и в бешенстве швырнул бокал шампанского мне в лицо.

В одно мгновение все погрузилось в хаос. Гости разом покинули свои места за столом и окружили нас. Я стоял прямо и совершенно спокойно, вытирая носовым платком тоненькие струйки вина, стекавшие с одежды. Бокал просыпался осколками к моим ногам, при падении вдребезги разбившись о край стола.

– Вы пьяны или помешались, Феррари? – крикнул капитан де Амаль, хватая его за руку. – Понимаете, что вы наделали?

Феррари озирался по сторонам, словно затравленный тигр. Лицо его пылало, как у человека, которого вот-вот хватит апоплексический удар, вены на лбу вздулись, как натянутые канаты, хриплое дыхание прерывалось, точно после долгого бега. Яростно вращая глазами, Гвидо наконец уставился на меня.

– Будьте вы прокляты! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, а затем, внезапно повысив голос до визга, вскричал: – Я своими руками вырву сердце из вашей груди, но заставлю вас умыться собственной кровью! – и рванулся вперед, намереваясь броситься на меня.

Маркиз Д’Авенкур перехватил его другую руку, сжал ее, словно в железных тисках, и внушительно произнес:

– Что-то вы слишком торопитесь, дорогой. Мы тут собрались не ради убийства. Какой дьявол вселился в вас и толкнул на оскорбление хозяина пира?

– Спросите у него! – брызгал слюной Феррари, вырываясь из рук французов. – Он сам прекрасно знает! Его спросите!

Все взгляды обратились ко мне с немым вопросом. Я молчал.

– В сущности, благородный граф не обязан давать никаких объяснений, – заметил капитан Фречча, – даже если допустить, что они у него имеются.

– Уверяю вас, друзья мои, – сказал я, – мне совершенно неизвестна причина этой вспышки, кроме того, что молодой джентльмен сам предъявлял претензии на руку дамы, чье имя так его разволновало!

На мгновение мне показалось, что Феррари задохнется.

– Претензии? – ахнул он. – Претензии?! Gran Dio! Нет, вы только послушайте! Послушайте этого жалкого негодяя!

– Ах, basta![59] – презрительно воскликнул шевалье Манчини. – И только-то, Феррари? Сущая безделица! Раньше вы были благоразумнее! Как же так? Ссориться с прекрасным другом из-за женщины, которая предпочла его вам! Ma che! Женщин вокруг – пруд пруди, а друзей настоящих мало.

– Если, – продолжил я, методично вытирая пятна вина с сюртука и жилета, – если вспышка синьора Феррари – всего лишь следствие естественного разочарования, я готов его простить. Он молод и запальчив; пусть извинится, и я охотно забуду об этом досадном инциденте.

– Клянусь честью! – с негодованием произнес герцог ди Марина. – Свет еще не видел великодушия, подобного вашему, граф! Позвольте заметить, что после столь неджентльменского поведения это нечто совершенно выдающееся.

Побледневший как смерть Феррари переводил взгляд с одного на другого в немой ярости, силясь вырваться из рук Д’Авенкура и де Амаля.

– Невежды! Отпустите сейчас же! – прошипел он свирепо. – Я вижу, вы все тут настроены против меня!

Оказавшись на воле, он шагнул к столу, налил стакан воды и залпом выпил. Затем повернулся ко мне: подбородок вздернут, глаза пылают гневом и болью.

– Обманщик! – крикнул он вновь. – Проклятый двуличный обманщик! Вы украли ее, вы обвели вокруг пальца меня – богом клянусь, за это вы поплатитесь жизнью!

– С удовольствием! – ответил я с насмешливой улыбкой, жестом останавливая поспешные восклицания окружающих, возмущенных этой новой нападкой. – С величайшей охотой, дорогой синьор! Но извините, я все-таки не понимаю, в чем вы усмотрели повод для подобной обиды. Леди, давшая согласие стать моей невестой, не питает к вам ни малейшей привязанности – она сама мне это сказала. Возникни у меня хоть какое-нибудь сомнение на сей счет, я, возможно, и отступил бы – но, учитывая сложившиеся обстоятельства, чем именно я вам так насолил?

Хор негодующих голосов прервал мою речь.

– Стыдитесь, Феррари! – воскликнул Гуальдро. – Граф говорит как истинный джентльмен и человек чести. Будь я на его месте, вы не услышали бы ни слова в свое оправдание. Я не унизился бы до переговоров с вами – ни за что, клянусь небом!

– Я тоже! – сухо добавил герцог.

– И я! – подхватил Манчини.

– Несомненно, – произнес Луциано Салустри, – Феррари принесет извинения.

Воцарилась тишина. Все с тревогой смотрели на Феррари. Внезапность разгоревшейся между нами ссоры отрезвила присутствующих быстрее холодного душа. Лицо Феррари уже не просто побелело, а приобрело синюшный оттенок. Он горько, глумливо расхохотался. Затем твердым шагом приблизился ко мне, смерил взглядом, полным бессильного, но страстного желания мести, и тихо отчетливо произнес:

– Вы утверждаете, что… вы утверждаете, что она никогда не любила меня… это вы-то! И я еще должен просить прощения?! Вор, трус, предатель – вот вам мои извинения!

Тут он с такой силой влепил мне пощечину, что бриллиантовое кольцо на пальце (мое кольцо) рассекло мне кожу. Когда на ней проступила кровь, все присутствующие разразились гневными криками! Я повернулся к маркизу Д’Авенкуру.

– На это можно дать только один ответ, – промолвил я с ледяным равнодушием. – Синьор Феррари сам напросился. Маркиз, вы окажете мне честь устроить это дело?

Маркиз поклонился.

– С величайшим удовольствием!

Феррари окинул всех безумным взглядом и выкрикнул:

– Фречча, вы будете моим секундантом?

Капитан Фречча пожал плечами.

– Покорнейше прошу меня извинить, но совесть не позволяет мне принимать участие в столь неправедном деле, как ваше. Впрочем, я с радостью присоединюсь к Д’Авенкуру на стороне графа, если он позволит.

Маркиз сердечно принял его, и они завели серьезный разговор. Между тем Феррари обратился к своему бывшему другу де Амалю, но тот тоже отказался сыграть роль его секунданта, как и все остальные. Уязвленный в своих лучших чувствах, Гвидо кусал губы от злости, совершенно не представляя, как вести себя дальше. Тогда маркиз подошел к нему с холодной учтивостью и вполголоса произнес две-три фразы. Выслушав его краткое наставление, Феррари резко развернулся и вышел вон, не удостоив никого из присутствующих ни взглядом, ни словом прощания.

В тот же миг я тронул за локоть своего камердинера, который, повинуясь приказу, сохранял бесстрастный вид, хотя в душе наверняка был потрясен всем увиденным, и прошептал:

– Проследите за этим человеком. Только не показывайтесь ему на глаза.

Винченцо повиновался мгновенно – едва дверь закрылась за Феррари, как исчез и он. Маркиз Д’Авенкур приблизился ко мне.

– Ваш соперник отправился искать двоих секундантов, – сообщил он. – Как вы поняли, никто здесь не смог или не пожелал его поддержать. Крайне прискорбный инцидент.

– Ужасно неприятный, – подхватил де Амаль, который хотя и не принимал активного участия в происходящем, зато, судя по его виду, наслаждался разыгравшейся сценой.

– Что касается меня, – произнес герцог ди Марина, – я удивлен, что наш благородный друг мог проявить столько снисхождения к этому молокососу. Его самомнение невыносимо!

Остальные гости выразили схожие мысли, явно стремясь показать, что они целиком и полностью на моей стороне. Но я продолжал молчать, не желая показывать всем, как сильно радует меня успешный ход этого дела в соответствии с моим планом. Маркиз еще раз обратился ко мне:

– А пока мы здесь дожидаемся секундантов, которые должны в скором времени подойти, – он взглянул на часы, – Фречча и я предварительно обсудили кое-какие детали. Теперь почти полночь. Мы предлагаем провести дуэль завтра ровно в шесть утра. Вас это устраивает?

Я согласно кивнул.

– Как оскорбленная сторона, вы имеете право на выбор оружия. Скажем, например…

– Пистолеты, – кратко ответил я.

– À la bonne heure! Тогда назначим место: я предлагаю открытую поляну за холмом слева от Каза Гирланде, между ним и виллой Романи. Там тихо, уединенно, и можно не опасаться, что нам помешают.

Я снова молча кивнул.

– Итак, решено, – продолжил маркиз учтивым тоном. – В шесть утра, оружие – пистолеты, а дистанцию определим позже, когда прибудут остальные секунданты.

Я выразил полное согласие с перечисленными условиями и пожал руку своему любезному соратнику. Затем окинул взглядом остальных гостей и улыбнулся, увидев их встревоженные лица.

– Джентльмены, – сказал я, – мне искренне жаль, что наш пир прервался не самым приятным образом, тем более что это вынуждает меня попрощаться с вами. Примите благодарность за ваше общество и дружескую поддержку! Я ни в коем разе не верю, что в последний раз имею честь принимать и развлекать вашу компанию; но если даже и так, то я, по крайней мере, унесу с собой в иной мир приятнейшие воспоминания. Если же, напротив, останусь в живых после утренней стычки – надеюсь увидеть всех вас на свадьбе, и тогда уже ничто не омрачит нашего веселья. А покуда… Желаю спокойной ночи!

Они обступили меня, с горячностью пожимая руку и заверяя в полной солидарности со мной при сложившихся обстоятельствах. Герцог проявил особенную сердечность, дав понять, что, откажись другие, он сам, несмотря на высокое положение и миролюбивый нрав, вызвался бы моим секундантом. Наконец я отделался от них и оказался в тишине своих покоев. Там я просидел в одиночестве более часа, ожидая возвращения Винченцо, которого отправил следить за Феррари. Слышно было, как гости по двое и по трое покидают гостиницу; как маркиз и капитан Фречча спокойно заказали горячий кофе в отдельную комнату, где им предстояло дожидаться остальных секундантов. Временами до меня доносился взволнованный говор официантов, которые оживленно обсуждали последние события, убирая остатки великолепного пиршества, за коим, хотя никто, кроме меня, об этом не знал, изначально заняла свое место смерть. Тринадцать человек за столом! Один из них – предатель, и один должен умереть. Я точно знал, кто это будет. У меня не было ни тени сомнения относительно исхода грядущей дуэли. Мне не суждено пасть – мой час еще не пробил, в этом я был абсолютно уверен! О нет! Все судьбоносные силы Вселенной будут хранить и оберегать меня, пока возмездие не свершится. И еще я с наслаждением думал о том, как стрелы горчайшей агонии пронзают сердце Феррари прямо сейчас. Ах, какой у него был вид, когда я сказал, что графиня его никогда не любила! Я даже отчасти жалел беднягу, одновременно упиваясь его страданиями. Теперь он терзался так же, как терзался я сам: его обманули, как обманули меня. Каждая судорога его лица, каждый вздох истерзанного муками тела доставляли мне ни с чем не сравнимое удовольствие! Отныне каждый миг его жизни превратился для Гвидо в пытку. Что же! Скоро всему этому настанет конец – по крайней мере, в этом отношении я решил проявить мягкосердечие. На случай, если дуэль вдруг окажется для меня роковой, я достал перо и бумагу и начал писать последние распоряжения. Они были весьма лаконичны – я знал, что в них не будет нужды. Но ради формальности закончил, запечатал конверт и надписал: «Герцогу ди Марина». Взглянул на циферблат – пробил час, а Винченцо все еще не возвращался.

Я подошел к окну, отодвинул штору и невольно залюбовался открывшимся передо мной восхитительно мирным пейзажем. Луна была в зените и ярко светила; тысячи раздробленных отражений на мелких волнах залива превратили водную поверхность в сверкающую кольчугу воина, собранную из стальных полированных звеньев. То тут, то там на мачтах стоящих на якоре бригов и рыбацких лодок тускло мерцали красные и зеленые огоньки, похожие на упавшие и гаснущие звезды. Всюду царила тяжелая, неестественная тишина. Она угнетала меня, и я широко распахнул окно, чтобы впустить свежий воздух. Послышался далекий перезвон колоколов. Люди прогуливались по улицам, время от времени останавливаясь, чтобы поздравить знакомого или друга и обменяться добрыми пожеланиями. С щемящей болью в сердце я припомнил, какой нынче день. Ночь минула, и, хотя рассвет еще даже не забрезжил – но уже настало рождественское утро!