Без четверти восемь начали прибывать мои званые гости; все прибыли, кроме двоих – братьев Респетти. Пока мы их ждали, в зал вошел Феррари в вечернем костюме, излучая уверенность красавца, сознающего, что выглядит он безупречно. Даже я не мог отрицать его обаяния – в конце концов, сам когда-то, в счастливом прошлом, поддался этим чарам, слепой и наивный глупец! Собравшиеся джентльмены, многие из которых были его друзьями, восторженно приветствовали возвращение Феррари в Неаполь. Они обнимали его с чисто итальянской восторженностью – все, за исключением величавого герцога ди Марина, который лишь учтиво поклонился и спросил, зимуют ли в Риме некоторые знатные семейства. Феррари разливался перед ним соловьем, являя свое обычное красноречие и непринужденность манер, когда мне вручили записку с пометкой «Срочно». В ней Карло Респетти в изысканных выражениях приносил глубочайшие извинения за то, что неотложные дела лишали его и брата чести разделить со мной трапезу. Я позвонил в колокольчик, давая знак не задерживать ужин, и объявил гостям о вынужденном отсутствии двух приглашенных.

– Жаль, что Франческо не смог прийти, – проговорил капитан Фречча, подкручивая кончики длинных усов. – Он ценит хорошее вино, а еще больше – приятное общество.

– Caro Capitano! – вступил мелодичный голос маркиза Гуальдро. – Вы же знаете, наш Франческо никуда не ходит без любимого Карло. Карло не может прийти – следовательно, Франческо тоже не желает. Вот если бы все люди были настолько дружны между собой!

– Будь это так, – рассмеялся Луциано Салустри, поднимаясь из-за рояля, на котором что-то тихонько наигрывал, – половина человечества не знала бы, куда девать время. Вот вы, например, – повернулся он к маркизу Д’Авенкуру, – с трудом находили бы для себя занятие.

Маркиз только улыбнулся в ответ и пренебрежительно отмахнулся – к слову сказать, рука у него была удивительно маленькая, изящная, чуть ли не хрупкая. И все же люди, видевшие, как Д’Авенкур владеет шпагой – будь то поединок ради забавы или смертельная схватка, – говорили о невероятной силе и гибкости его запястий.

– Несбыточные мечты, – возразил он на замечания Гуальдро и Салустри, – все эти фантазии о том, будто люди могут побрататься в общем хлеву и сделаться равными. Взгляните хотя бы на классовые различия! Происхождение, воспитание и образование выковывают из человека благородное чувствительное существо, известное под названием джентльмена, и никакие социалистические теории не опустят его до уровня грубого хама, чей приплюснутый нос и вульгарные черты выдают плебея еще до того, как он раскроет рот. Мы не властны над этим. И даже будь властны – едва ли стали бы что-то менять.

– Вы совершенно правы, – сказал Феррари. – Породистого скакуна в плуг не запрягают. Я всегда полагал, что поводом для первой в истории потасовки – между Каином и Авелем – послужила не столько зависть, сколько какие-нибудь классовые различия. Допустим, Авель был, ну например, чернокожим, а Каин – белым, или наоборот. Это объяснило бы взаимную расовую неприязнь, сохранившуюся до наших дней.

Герцог ди Марина значительно кашлянул и пожал плечами:

– Та первая драка, если верить тому, что написано в Библии, была чрезвычайно вульгарна. Что-то вроде кулачного боя за первенство. Ce n’était pas fin[50].

Гуальдро рассмеялся от восторга:

– Как это на вас похоже, герцог! Всецело разделяю ваши чувства! Только представьте себе, как дюжий мясник Авель водружает на жертвенник смердящие туши и начинает их возжигать, а напротив него зеленщик по имени Каин поджаривает капусту, репу, морковь и прочую ботву с огорода! Вот это была картина! Бессмертным обитателям Олимпа от нее поплохело бы! Впрочем, иудейское божество, вернее, отъевшийся жрец, его представлявший, проявило некоторый вкус – я лично тоже предпочитаю аромат жаркого противной вони подгоревших овощей!

Мы дружно рассмеялись – и в этот миг распахнулись двери. Главный официант возвестил торжественным тоном, подобающим его статусу:

– Le diner de Monsieur le Conte est servi! [51]

Я возглавил шествие к пиршественному залу, а гости последовали за мной, оживленно болтая и перекидываясь шутками на ходу. Все пребывали в благодушном настроении; никто пока не заметил зловещей пустоты, образовавшейся из-за отсутствия братьев Респетти. Однако от моего наблюдения не ускользнуло, что теперь число собравшихся на ужин составляло тринадцать персон вместо изначальных пятнадцати. Тринадцать человек за столом! Я мысленно задавался вопросом, нет ли в этой компании суеверных людей? Феррари, насколько мне было известно, не принадлежал к их породе – разве что нервы у него слегка расшатались после дядиной смерти. А впрочем, я решил не привлекать внимание веселящихся к дурному предзнаменованию; а в том случае, если кто-нибудь и заметит – всегда можно будет вышутить верующих в подобный вздор. Впрочем, сам я был глубоко потрясен – зловещее число обрело для меня странный, роковой смысл. Я так погрузился в размышления, что едва не пропустил слова герцога ди Марина, шагавшего рядом со мной и, очевидно, расположенного к несколько фамильярной беседе, вопреки своей обыкновенной сдержанности.

Дверь в столовую распахнулась, и нас встретили сладостные звуки музыки. Гости замерли в изумлении, окидывая взглядом роскошную обстановку. Притворившись, будто не слышу их восторженных восклицаний, я занял место во главе стола. По правую руку от меня расположился Гвидо Феррари, слева – герцог ди Марина. Музыка зазвучала громче и торжественнее, а когда гости расселись, хор юных голосов грянул неаполитанский «мадригал». Насколько смогу, приведу для вас по памяти его строки:

Воодушевленные аплодисменты вознаградили усердие невидимых певцов, и, когда музыка стихла, беседа за столом оживилась.

– Клянусь небом! – воскликнул Феррари. – Если этот царский пир устроен в мою честь, amico, то я его не заслуживаю. Он достоин встречи двух королей!

– Что же! – ответил я. – Разве есть короли лучше честных людей? Будем надеяться, что мы заслуживаем взаимного уважения.

Он бросил на меня благодарный взгляд и замолчал, внимая изысканным комплиментам герцога ди Марина, восхищавшегося безупречным вкусом в сервировке стола:

– Без сомнения, граф, вы много путешествовали по Востоку. Ваш пир напоминает мне восточную сказку «Ватек[52]», которую я читал в юности.

– Вот именно! – поддакнул Гвидо. – Должно быть, Олива и есть сам Ватек!

– Вряд ли, – отвечал я с холодной усмешкой. – Потусторонние переживания меня не занимают. Моя действительность и без того полна чудес.

Антонио Бискарди, художник с утонченными и мягкими чертами лица, вежливо подал голос:

– Думаю, вы правы, граф. Красота природы и человеческого мира так разнообразна и многогранна, что, не будь в каждом из нас этой неугасимой жажды бессмертия, мы были бы вполне довольны миром в том виде, каков он есть.

– Вы говорите как истинный служитель искусства и к тому же человек уравновешенный, – вмешался маркиз Гуальдро, поспешивший расправиться со своим супом, чтобы иметь возможность поговорить, поскольку беседы составляли его главную страсть. – А вот я никогда не доволен. Мне всего мало! Таким уж я уродился. Вижу прекрасные цветы – хочу, чтобы их было еще больше, любуюсь восхитительным закатом – мечтаю о сотнях таких же, не менее восхитительных, а встречаю прекрасную женщину…

– И желаете бесконечное число таких же или не менее прелестных! – рассмеялся француз-капитан де Амаль. – En vérité[53], Гуальдро, вам бы турком родиться!

– Собственно, почему бы и нет? – парировал Гуальдро. – Турок – натура тонкая и чувствительная. Кофе они заваривают куда вкуснее нашего. А что может быть пленительнее гарема? Мне кажется, он похож на благоухающую оранжерею, где можно свободно прогуливаться весь день, срывая то роскошную лилию, то скромную фиалку, то…

– Колючий терновник? – подначил его Салустри.

– Возможно, и так! – рассмеялся маркиз. – Ради волшебной розы стоит рискнуть.

При этих словах шевалье Манчини, в петлице которого красовался орден Почетного легиона, поднял голову. Это был худощавый мужчина с проницательным взором и умным лицом, которое хоть и казалось строгим на первый взгляд, мгновенно покрывалось сетью смешливых морщин.

– Несомненно, в этой идее есть нечто заразительное, – заметил он, по привычке взвешивая каждое слово. – Я всегда считал, что брак в его нынешнем понимании – огромная ошибка.

– А, вот почему вы так и не женились? – уточнил Феррари.

– Certissimamente![54] – Суровое выражение шевалье сменилось саркастичной усмешкой. – Я поклялся никогда не связывать себя законными узами, которые обязывают всю жизнь целовать одну женщину. В моем теперешнем положении я могу вволю целоваться со всеми.

Эту реплику встретили взрывом смеха и возгласами «О-о-о!». Однако Феррари, похоже, не оценил шутки.

– Всех? – переспросил он с сомнением. – Вы имеете в виду всех, кроме замужних?

Шевалье водрузил на переносицу очки и уставился на Гвидо с комической строгостью.

– Когда я сказал всех, я имел в виду всех, – отчеканил он. – А замужних в особенности. Бедняжки так страдают без внимания, что часто сами же на него и напрашиваются. А что здесь такого? Их супруги, скорее всего, и думать забыли о нежностях после первых месяцев брака.

Я рассмеялся:

– Как вы правы, Манчини! Встречаются, конечно, простофили, которые сохраняют пылкость годами, но за подобную глупость они тем более заслуживают быть обманутыми – и обычно их обманывают в первую очередь! Не правда ли, amico? – добавил я, обращаясь к Феррари. – Вы сами не раз говорили об этом.

Он выдавил из себя кривую улыбку и помрачнел. Я заметил, как ему неприятен оборот, который приняла наша беседа, и, чтобы сменить общий тон, подал знак музыкантам. В тот же миг в воздухе полились звуки медленного чувственного венгерского вальса. Ужин был в самом разгаре: аппетит гостей разжигали изысканные блюда, приготовленные с мастерством первоклассного повара, и редкие вина лились рекой.

Винченцо, следуя моим указаниям, стоял за спинкой моего кресла, следил за тем, чтобы бокал Феррари не пустовал, и время от времени предлагал герцогу ди Марина попробовать новое вино. Однако последний, будучи человеком воздержанным и осторожным, по примеру мудрейших из итальянцев, никогда не смешивал между собой горячительные напитки. Он сохранял верность выбранному в самом начале ужина сорту – благородному кьянти – и пил его вволю, причем на аристократически бледном лице не проступило и тени румянца. Теплый и мягкий букет вина лишь ярче зажег его взор и развязал язык, сделав из герцога красноречивого собеседника – не хуже маркиза Гуальдро. Сам же маркиз, не имевший за душой и скудо, но ежедневно пировавший за чужой счет в обмен на счастье оказаться в своей компании, к этому времени уже вовсю развлекал соседей искрометными остротами и зажигательными историями.

Веселье гостей нарастало по мере подачи все новых блюд; взрывы смеха то и дело прерывали гул оживленных разговоров, сливаясь со звоном бокалов и стуком приборов о фарфоровые тарелки. То и дело над столом раздавался голос капитана Фречча, произносившего свои любимые ругательства с мелодичностью и выразительностью ведущего оперного тенора; порой элегантный французский голос маркиза Д’Авенкура, с его певучим парижским акцентом, возвышался над прочими голосами; а тосканская речь поэта Луциано Салустри лилась мелодичными каденциями, как если бы он декламировал строки Данте или Ариосто, а не вел светскую беседу. Я принимал участие во всеобщем веселье, но основное внимание уделял Феррари и герцогу – в особенности, конечно, первому, оказывая обоим ту высшую любезность, какой званый гость только может ожидать от хозяина. Приближалась минута, когда должны были подать дичь, а невидимый хор мальчиков только что завершил очаровательную песенку под аккомпанемент мандолин – как вдруг над столом повисла странная, необъяснимая тишина. Зловещее затишье, словно в комнату вошел кто-то облеченный серьезной властью и приказал: «Молчать!» Никто не решался заговорить или пошевелиться. Многослойные бархатные ковры заглушали даже поступь официантов. Единственным звуком оставался мерный плеск фонтана, игравшего среди зарослей папоротников и цветов.

Луна, отливавшая морозной белизной за незашторенным окном, отбрасывала на одну из бархатных драпировок длинный бледно-зеленый луч, напоминавший протянутую с мольбой руку призрака. Иллюзию дополнял и усиливал контраст с ярким пламенем восковых свечей. Гости переглядывались между собой с каким-то неловким смущением. Я хотел уже было заговорить, чтобы развеять неприятное наваждение, но отчего-то вдруг совершенно растерялся, не смог придумать ничего уместного и подходящего к случаю. Феррари рассеянно крутил между пальцами свой бокал, герцог раскладывал крошки вокруг тарелки маленькими аккуратными кучками. Безмолвие тянулось так долго, что казалось, повисло в воздухе удушающей тяжестью.

Внезапно Винченцо, исполняющий в этот вечер обязанности главного дворецкого, громко хлопнул пробкой шампанского! Все вздрогнули, будто выстрел прозвучал у самых ушей, и тут же раздался хохот маркиза Гуальдро:

– Corpo di Bacco! Наконец-то вы пробудились от сна! Неужели вас всех поразило вдруг немотой, мои дорогие amici, что вы так пристально и с такой восхитительной серьезностью уставились вдруг на скатерть? Клянусь святым Антонием и его свиньей, но мне померещилось на минуту, будто я пирую по ту сторону Стикса, а вы, друзья мои, все поголовно мертвы!

– И мысль об этом заставила даже вас прикусить язык, что само по себе является совершенно необъяснимым чудом! – рассмеялся Луциано Салустри. – Кстати, кто-нибудь слышал одно симпатичное поверье на этот счет? Когда на шумной пирушке воцаряется внезапная тишина – это ангел незримо входит, даруя каждому из присутствующих благословение.

– Ну, эта история древнее самой церкви, – сказал шевалье Манчини. – Она безнадежно устарела, потому что мы давно перестали верить в ангелов. Теперь мы зовем их женщинами.

– Браво, mon vieux gaillard![55] – воскликнул капитан де Амаль. – Полностью разделяю ваши чувства, с одной незначительной разницей. Вы верите, что женщины – это ангелы, тогда как я знаю, что они – сущие бесы; но разве одно другому мешает? Не будем же мы ссориться из-за слов – a votre sante, mon cher![56]

И он осушил свой бокал, кивнув Манчини, который последовал его примеру.

И тут раздался спокойный, неторопливый голос капитана Фречча:

– Возможно, наше молчание было вызвано инстинктивным ощущением, что с нашей приятной компанией кое-что неладно. Есть одна неувязочка. Дерзну предположить, что наш благородный хозяин специально не счел нужным упоминать об этом.

Все головы повернулись в его сторону.

– Что вы имеете в виду?

– Какая еще неувязочка?

– Объяснитесь! – произнесли хором сразу несколько голосов.

– Право, пустяк, – лениво ответил Фречча, с восторгом гурмана разглядывая фазанье жаркое на блюде, которое поставили перед ним. – Уверяю вас, только малосведущие плебеи стали бы придавать значение подобному обстоятельству. А всему причиной великолепные братья Респетти, это их отсутствие вызвало… Впрочем, с какой стати я должен нарушать ваше спокойствие? Лично я не суеверен, но кто знает, возможно, кто-то из вас…

– Я понял, что вы имеете в виду! – поспешил перебить его Салустри. – Нас ровно тринадцать человек за этим столом!