Пришел сочельник! День выдался на редкость промозглый, с частыми порывами колючего дождя, но ближе к пяти часам вечера погода прояснилась. Тучи, нависавшие до этого сплошным полотном тяжелого свинцового оттенка, начали рассеиваться, обнажая нежно-голубые просветы и вспыхивая яркими золотыми бликами. Море напоминало широкую атласную ленту, колеблемую ветром и переливающуюся перламутровыми оттенками. На улицы высыпали девушки-цветочницы, наполняя воздух мелодичными зазывными возгласами: «Fiori! Chi vuol fiori?»[45], протягивая прохожим свой соблазнительный товар – да не какие-нибудь связки омелы и остролиста, привычные для английского климата, а розы, лилии, ярко-желтые жонкили и нежные нарциссы. Сияющие магазины ломились от обилия букетов и корзин с плодами садов и цветами; всюду были живописно разложены так называемые etrennes – новогодние подарки на любой вкус и кошелек, от коробки конфет стоимостью в один франк до украшенной драгоценными камнями тиары за миллион. Во многих витринах красовались рождественские вертепы с лежащим в яслях младенцем Иисусом – на радость гуляющим ребятишкам, которые, полюбовавшись круглыми от восторга глазами его восковой фигуркой, бежали рука об руку в ближайшую церковь, где уже были установлены рождественские ясли в натуральную величину, и там, преклонив колени, жарко шептали молитвы «дорогому младенцу Иисусу», своему «братику», чтобы тот их не забывал, – и все это с самой искренней простотой, способной растрогать кого угодно.

Мне рассказывали, что в Англии главным зрелищем в канун Рождества являются лавки мясников и торговец домашней птицей, увешанные мертвыми тушами только что зарезанных животных, в пасти которых засунуты гроздья колючего остролиста, и на это приятное зрелище прохожие глазеют с прожорливым одобрением. Стоит ли говорить, что в таком праздновании рождения Христа нет ничего изящного, ничего живописного, ничего поэтического и тем более ортодоксального, ведь Иисус родился на Востоке, а восточные люди очень мало едят и особенно экономны в употреблении мяса. Интересно, какое отношение столь необычная демонстрация вульгарных яств имеет к приходу Спасителя, который явился человечеству в столь бедном состоянии, что ему было отказано даже в приличной крыше над головой? Возможно, англичане читали Евангелие на свой лад и поняли так, что восточные волхвы, которые, согласно преданиям, принесли божественному младенцу символические дары в виде золота, ладана и смирны, на самом деле вручили его родителям говядину, индейку и «рождественский пудинг», эту мерзкую и неудобоваримую пакость, при виде которой любой итальянец пожмет плечами с нескрываемым отвращением. В обычаях британцев, мне кажется, до сих пор присутствует что-то варварское. Что-то напоминающее об их состоянии в эпоху римских завоеваний, когда наивысшим удовольствием для них было зажарить быка целиком и налакаться пива, пока все присутствующие не повалятся под столы в состоянии перекормленных свиней, а то и куда худшем. Грубое и вульгарное изобилие по-прежнему является главной отличительной чертой обедов английских или американских выскочек; едва ли эти люди имеют представление об изысканности, которую можно привнести в процесс удовлетворения столь прозаической потребности, как еда; о множестве мелких изысканных хитростей и затей столового этикета, которые частично понятны французам, но которые, возможно, никогда не достигнут такого абсолютного совершенства вкуса и мастерства, какое можно наблюдать в застольях культурных и образованных итальянских аристократов. Некоторые из этих трапез – настоящие «пиршества богов» и сделали бы честь легендарному Олимпу. Именно такое угощение я готовил для Гвидо Феррари в честь его возвращения из Рима – приветственный и прощальный пир одновременно!

На подготовку вечера были брошены все ресурсы гостиницы, где я проживал. Знаменитый шеф-повар, настоящий мастер высшего класса, поручил подчиненным рутинные задачи общего стола для обычных постояльцев, а сам целиком посвятил свой кулинарный гений созданию роскошного ужина, заказанного мной. Владелец отеля, записывая мои пожелания насчет редких вин лучших сортов и урожаев, не смог удержаться от возгласов благоговейного изумления. Слуги с важным видом так и сновали туда и сюда, спеша исполнить мои распоряжения, а старший официант, гордившийся своим художественным вкусом, взял сервировку стола под личный контроль, и все это время никто не говорил и не думал ни о чем, кроме грандиозности моего замысла.

Около шести часов я, как и было условлено, послал экипаж на железнодорожную станцию встречать Феррари, и уже после этого по приглашению моего хозяина отправился осмотреть подмостки, подготовленные для одной из ключевых сцен грядущей трагедии, чтобы своими глазами увидеть, в рабочем ли состоянии все декорации, освещение и остальные эффекты. Чтобы избежать беспорядка в своих апартаментах, я выбрал для званого ужина зал на первом этаже гостиницы, который часто сдавали для свадебных пиршеств и прочих подобных мероприятий; он был восьмиугольной формы и не слишком велик; я велел украсить его самым изысканным и роскошным образом. Стены были задрапированы полотнищами золотистого шелка и малинового бархата, в промежутках блистали высокие зеркала, украшенные хрустальными канделябрами, в которых под розоватыми абажурами мерцали сотни крошечных огоньков. В глубине зала разместили для всеобщего обозрения миниатюрную оранжерею, полную редких папоротников и тонко благоухающих экзотических цветов, в центре которой с равномерным и мелодичным журчанием бил фонтан. Позже здесь должен был скрыто играть целый струнный оркестрик в сопровождении хора мальчиков, чтобы мои гости могли наслаждаться нежной музыкой, таинственно льющейся из ниоткуда. Лишь одно из высоких французских окон оставили незашторенным, его просто обрамили бархатом, словно бесценную картину, и через него открывался изумительный вид на Неаполитанский залив, белеющий в холодном лунном свете.

Стол, накрытый к ужину на пятнадцать персон, сверкал роскошными серебряными приборами, венецианским стеклом и пестрел редчайшими цветами. Пол был застелен бархатным ковром, по ворсу которого рассыпали крупинки амбры, так что при ходьбе ноги словно погружались в мягкий мох, пропитанный ароматом тысячи весенних цветов. Сами стулья, на которых предстояло сидеть гостям, имели роскошную форму и мягко набитые спинки, позволявшие откинуться поудобнее или полулежать с комфортом. Одним словом, все было устроено с пышностью, достойной пира восточного владыки, но при этом с таким изысканным вкусом, что ни одну деталь нельзя было назвать лишней. Я остался вполне доволен, но, зная, как неразумно слишком расхваливать слуг за то, за что им и так платят, выразил удовлетворение хозяину отеля простым небрежным кивком и одобрительной улыбкой. И он, ловивший каждый мой жест с раболепным трепетом, принял этот знак снисхождения с восторгом, как если бы получил его от самого короля. Ясно было, что мое показное равнодушие к его трудам лишь укрепило его мнение о моей значительности. Затем я удалился к себе в апартаменты, чтобы облачиться в вечерний костюм, и увидел, что Винченцо самым усердным образом очищает мой фрак от мельчайших пылинок. Все прочие предметы моего туалета он уже бережно разложил на покрывале кровати, оставалось их только надеть. Я открыл несессер, достал оттуда три запонки, каждая – из цельного бриллианта редкой чистоты и блеска, и протянул их слуге, чтобы он прикрепил их к моей манишке. Некоторое время я внимательно наблюдал, как он любовно полирует их рукавом своего пальто, а потом вдруг позвал:

– Винченцо!

Он вздрогнул.

– Ваше сиятельство?

– Сегодня вечером вы будете стоять за моим стулом и помогать разливать вино.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Так вот, – продолжил я, – уделяйте особое внимание синьору Феррари, который сядет от меня по правую руку. Проследите, чтобы его бокал никогда не пустовал.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– И помните, что бы при вас ни говорили или ни делали, – спокойно продолжал я, – вы не должны обнаруживать ни страха, ни удивления. Имейте в виду: с начала ужина и до тех пор, пока я не разрешу отойти от стола, вам следует находиться там, где я приказал.

Честный малый слегка смутился, но ответил как прежде:

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

Я улыбнулся, подошел ближе и положил руку на его плечо:

– Как насчет пистолетов, Винченцо?

– Пистолеты вычищены и готовы к использованию, ваше сиятельство, – ответил он. – Я убрал их на место.

– Хорошо! – кивнул я с одобрением. – Можете идти. И подготовьте гостиную к приему моих друзей.

Он вышел, а я принялся наводить лоск, на этот раз подойдя к своему туалету с необычайной разборчивостью. Вечерний фрак далеко не каждому к лицу, но есть мужчины, которые даже в нем выглядят великолепно, и, несмотря на определенное сходство в одежде, их никогда не спутать с официантами. Других же, хотя они и выглядят более-менее сносно в повседневном наряде, неудобный темный костюм превращает в само воплощение плебейства. К счастью, я принадлежал к первой категории: строгий черный цвет, широкая накрахмаленная манишка кипенно-белого цвета и классический галстук шли мне, пожалуй, даже чересчур хорошо. Для моих целей было бы лучше казаться несколько старше, солиднее. Как только я закончил одеваться, грохот колес во дворе заставил кровь прилить к моему лицу, а сердце – лихорадочно заколотиться в груди. Тем не менее я вышел из своей комнаты с невозмутимым выражением на лице, сохраняя величавую поступь, и возник на пороге гостиной как раз в тот момент, когда двери ее широко распахнулись и восклицание: «Синьор Феррари!» – возвестило о прибытии долгожданного гостя. Гвидо вошел, улыбаясь; лицо его светилось хорошим настроением и радостным предвкушением – он даже выглядел красивее, чем обычно.

– Eccomi qua![46] – воскликнул Феррари, восторженно тряся мне обе руки. – Дорогой мой граф, я безумно счастлив вас видеть! Все-таки вы восхитительный человек! Что-то вроде доброго джинна из «Тысячи и одной ночи», у которого только и заботы, что приносить счастье смертным. Как поживаете? Вы замечательно выглядите!

– Могу ответить вам тем же, – весело сказал я. – Сегодня вы похожи на красавца Антиноя, как никогда.

Гвидо рассмеялся, польщенный, и сел, снимая перчатки и расстегивая дорожное пальто.

– Что ж, большие деньги кого угодно приведут в отличное настроение, а значит, и внешний вид, – сказал он. – Но, дорогой мой, вы уже в вечернем костюме – quel preux chevalier![47] Я решительно недостоин находиться рядом! Вы настаивали, чтобы я зашел к вам сразу по приезде, но мне необходимо переодеться. Ваш слуга забрал мой чемодан, а там мой парадный костюм. Дайте мне минут десять – и я готов.

– Сначала выпейте вина, – предложил я, наливая его любимое монтепульчано. – У нас в запасе уйма времени. Еще только семь, а ужин начинается в восемь.

Он принял из моих рук бокал и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ и прибавил:

– Мне доставляет огромное удовольствие принимать вас, Феррари! Я ждал вашего возвращения с огромным нетерпением, почти как…

Он замер с бокалом у губ, глаза его вспыхнули от удовольствия.

– Как она? Piccinina! Как же я мечтал увидеть ее снова! Клянусь вам, amico, будь моя воля – сразу бы помчался на виллу Романи, однако я обещал, что сначала загляну к вам, и, в сущности, попасть туда к ночи будет ничем не хуже… – тут Гвидо с намеком усмехнулся, – а может быть, даже и лучше!

Я сжал кулаки, но ответил с притворной веселостью:

– Ma certamente! Гораздо, гораздо лучше! Кажется, Байрон однажды сказал, что женщины, как звезды, прекраснее всего по ночам? Вы найдете ее такой же, как всегда, – безусловно цветущей и совершенно очаровательной. Должно быть, причина в ее искренней, чистой душе, которая придает лицу такую небесную красоту! Полагаю, для вас будет утешением узнать, что я – единственный мужчина, кому графиня разрешала навещать себя во время вашего отсутствия!

– Слава богу! – воскликнул Феррари, осушив перед этим бокал. – А теперь скажите, дорогой граф, кто из поклонников Бахуса ужинает с нами сегодня? Per Dio, положа руку на сердце: я сейчас куда больше склонен поужинать в славной компании, чем спешить к любовным утехам!

Я хрипло рассмеялся.

– Разумеется! Любой разумный мужчина предпочтет хорошую попойку даме, будь она хоть сто раз красавицей! Вы спрашиваете, кто мои гости? Думаю, вы всех знаете. Во-первых, герцог Филиппо Марина.

– Клянусь небом! – вскинулся Гвидо. – Вот истинный джентльмен до мозга костей, чьи манеры бросают вызов всей нашей вселенной, чтобы та устыдилась самой себя и своих небезупречных повадок! Неужели он снизойдет до трапезы на людях? Дорогой граф, вам следовало заблаговременно спросить его об этом!

– Затем, – продолжил я, не обращая внимания на то, что меня перебили, – синьор Фраскетти и маркиз Джулиано.

– А вот Джулиано выпить не промах, – фыркнул Феррари, – а если еще и примется смешивать горячительные напитки – того и гляди, нанижет всех официантов на свою шпагу еще до окончания ужина.

– Что касается смешивания напитков, – холодно парировал я, – тут ему до вас далеко, caro mio.

– Да, но меня-то давно ни от чего не пробирает! – возразил он. – А его – еще как! В Неаполе мало кто может сравниться в этом с вашим покорным слугой!

Пристально наблюдая за его лицом, я продолжал перечислять гостей:

– Затем – капитан Луиджи Фречча.

– Что?! Этот неугомонный забияка? – воскликнул Гвидо. – Тот, что через слово мечет то языческие, то христианские проклятья, даже не замечая разницы между ними!

– А также прославленные синьоры Криспьяно Дульчи и Антонио Бискарди, художники, как и вы, – вставил я.

Он едва заметно нахмурился, но затем усмехнулся:

– Желаю им приятного аппетита! Было время, я завидовал их мастерству… Теперь могу позволить себе быть великодушным. Пусть забирают себе весь мир искусства – мне он больше не нужен. Я распрощался с кистью и палитрой, живописные экзерсисы остались в прошлом.

«Чистая правда», – подумал я, глядя в упор на его холеную руку, которой он подкручивал свои темные усики. На пальце сверкало, как звезда, фамильное бриллиантовое кольцо Романи. Гвидо вдруг поднял глаза.

– Продолжайте, граф, я сгораю от нетерпения! Кто там следующий?

– Еще парочка «забияк», как вы их величаете, – ответил я. – И притом французов: маркиз Д’Авенкур и красавчик капитан Эжен де Амаль.

Феррари удивленно всплеснул руками.

– Per Bacco! Два знаменитых парижских дуэлянта! Для чего вам могли понадобиться такие лихие союзники? Признаюсь, ваш выбор меня озадачивает.

– А мне-то казалось, что это ваши друзья, – спокойно ответил я. – Если помните, вы сами меня с ними и познакомили. Я ничего не знаю об этих джентльменах, за единственным исключением: они слывут приятными собеседниками. Что же касается их предполагаемого мастерства, то я не склонен верить слухам. В любом случае мой пиршественный стол навряд ли станет ареной для фехтования.

Гвидо рассмеялся.

– Согласен! Правда, эти сорвиголовы постараются все для этого сделать – они готовы затеять дуэль из-за поднятой брови. А кто еще будет?

– Неразлучные братья-скульпторы Карло и Франческо Респетти, кавалер Манчини – ученый и литератор, Луциано Салустри – поэт и музыкант, и великолепный маркиз Ипполито Гуальдро, чьи речи, как вам известно, пленяют душу сильнее, чем голос Аделины Патти. А мне остается только добавить… – произнес я с легкой усмешкой, – …имя синьора Гвидо Феррари, верного друга и преданного влюбленного. Теперь вся компания в сборе.

– Последний! Итак, всего пятнадцать человек, включая нас с вами, – весело подытожил Феррари, загибавший все это время пальцы. – Per la madre di Dio![48] С такой роскошной публикой и таким хозяином, умеющим принять и развлечь с королевским размахом, вечер получится незабываемым! Неужели же вы, amico, затеяли этот пир, только чтобы отпраздновать возвращение такого недостойного человека, как я?

– Исключительно ради этого, – ответил я.

Гвидо вскочил со стула и сжал обеими руками мои плечи.

– À la bonne heure![49] – воскликнул он. – Но почему, ради всех святых и дьявола, я удостоился такой вашей милости?

– Почему вы удостоились моей милости? – медленно повторил я. – Дорогой Феррари, разве я один восхищаюсь вашими превосходными качествами? Разве вы не всеобщий любимец? Разве не вы сами говорили, что покойный друг, граф Романи, считал вас самым близким человеком на свете после жены? Ну же! Зачем вы так недооцениваете себя?

Феррари медленно убрал руки с моих плеч и поморщился, точно от боли. После некоторого молчания он произнес:

– Опять этот Фабио! Как преследуют меня его имя и память! Я уже говорил вам, это был обычный круглый дурак. Возможно, именно его глупость отчасти и привела к тому, что он слишком сильно ко мне привязался. А знаете, я часто думал о нем в последнее время…

– В самом деле? – Я притворился, будто не могу закрепить в петлице веточку японской айвы и полностью поглощен этим занятием. – И почему же?

На его лице появилось задумчивое, серьезное выражение, смягчившее обычно дерзкий блеск его глаз.

– Я видел, как умер мой дядя, – тихо продолжил Феррари. – Это был ветхий старик, почти обессиленный… но его борьба со смертью была ужасна – нет, беспощадна! Я до сих пор наяву вижу его перекошенное желтое лицо, скрюченные конечности, когтистые пальцы, рвущие пустоту… Потом – жуткая гримаса, отвисшая челюсть, остекленевший взгляд… Фух! Меня чуть не стошнило от этого зрелища!

– Ну, ну! – успокаивающе произнес я, продолжая поправлять бутоньерку и втайне удивляясь новой страсти, бурлящей в непостоянном уме моей жертвы. – Несомненно, зрелище было тягостным… но вы вряд ли слишком скорбели: он довольно пожил на свете, и, как бы банально это ни прозвучало… все мы однажды умрем.

– Скорбел?! – воскликнул Феррари, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Да я радовался! Это был старый подлец, погрязший во всех мыслимых пороках. Нет, я совершенно не сокрушался. Но, видя его яростную борьбу за каждый вздох, я… сам не знаю почему… вдруг вспомнил о Фабио.

Глубоко изумившись в душе, но скрыв свои чувства под маской равнодушия, я рассмеялся.

– Честное слово, Феррари, простите за прямоту, но воздух Рима, кажется, затуманил ваш трезвый рассудок! Признаюсь, не понимаю вашей логики.

Он испустил тяжкий вздох.

– Боюсь, что действительно не понимаете! Я и сам себя понимаю с трудом. Но если старику было так мучительно покидать эту жизнь, чего же тогда натерпелся Фабио! Мы вместе учились, ходили в обнимку, словно школьницы… Он был молод и полон сил, даже крепче меня физически. Представляю, как он боролся за жизнь, напрягая каждый нерв до предела. – Феррари замолчал и содрогнулся. – Клянусь небом, смерть могла бы быть и помилосерднее к нам! Это так ужасно!

Во мне проснулось нечто вроде презрительного сострадания. Неужели передо мной не только предатель, но еще и заячья душонка? Я похлопал его по руке.

– Простите, мой юный друг, если я откровенно скажу: ваши мрачные излияния меня несколько утомили. Не сказал бы, что время перед торжественным ужином так уж подходит для исповеди! И позвольте напомнить: вам еще нужно переменить костюм.

Мягкая насмешка в моем тоне заставила Феррари поднять взгляд и улыбнуться. Его лицо просветлело, он провел рукой по лбу, словно стирая неприятные мысли.

– Кажется, я перенервничал, – произнес он с кривой улыбкой. – Последние часы меня преследуют тревожные предчувствия.

– Неудивительно! – ответил я, пожимая плечами. – После зрелища, что вы описали, при всех этих жутких воспоминаниях… Вечный город отдает могильным холодом. Отряхните прах Цезарей с ваших подошв и наслаждайтесь жизнью, пока она длится!

– Прекрасный совет! – улыбнулся Гвидо. – И следовать ему нетрудно. Осталось только принарядиться для торжества. Вы позволите?

Я вызвал звонком своего камердинера и предоставил его в полное распоряжение синьора Феррари. Гвидо исчез в сопровождении Винченцо, на прощание кивнув мне с улыбкой. Я наблюдал за его удаляющейся фигурой со странной щемящей жалостью – впервые с тех пор, как мне стало известно все о его предательстве, в душе пробудилось чувство подобного рода. Его намек на те времена, когда мы были студентами – и «расхаживали в обнимку, словно школьницы», как он выразился, – растрогал меня гораздо сильнее, чем я был готов признать. Верно: тогда мы были счастливы – два беззаботных юнца, перед которыми расстилался весь мир, словно беговая дорожка на ипподроме. В то счастливое время она еще не омрачила чистые небеса наших доверительных отношений. Еще не явилась на сцену со своим фальшивым ангельским личиком, чтобы превратить меня в слепого безумного глупца, а его – в обманщика и лицемера. Это она была во всем виновата, во всех несчастьях и ужасах. Свалилась на нас обоих, словно чума, и отравила две жизни. За это ей полагалась самая суровая кара, которую она, несомненно, получит. А все-таки лучше бы ни Гвидо, ни мне никогда не встречать эту женщину! Ее красота, словно острый меч, рассекла узы дружбы, которая, когда связывает двух мужчин, бывает прочнее и благороднее женской любви. Впрочем, сожалеть было бесполезно: зло ведь уже свершилось. У меня оставалось мало времени на раздумья; каждый миг приближал меня к концу драмы, который я задумал и ясно предвидел.