Зима – или вернее, то, что неаполитанцы величают зимой – наступила молниеносно. По прошествии некоторого времени воздух наполнился легкой прохладой и промозглой сыростью, недостаточно холодными, чтобы взбодрить, но заметно снизившими жизненный темп и общий дух города. Однако на беззаботную и веселую часть горожан смена времен года никогда особо не влияла – они просто пили больше горячего кофе, чем обычно, и согревали ноги танцами с полуночи до ранней зари. Холера осталась в прошлом: очистка города, санитарные меры предосторожности для предотвращения новой вспышки в следующем году, о которых еще недавно твердили на каждом шагу – все это было благополучно заброшено и забыто; легкомысленные толпы со смехом перешагнули через могилы сотен умерших, как если бы это были благоухающие клумбы цветов. «Oggi! Oggi!»[40] – вот что они кричат каждый день! Неважно, что происходило вчера или что случится завтра – оставьте эти заботы святым и Мадонне!

Однако, если вдуматься, в их безумии есть рациональное зерно, ибо множество горчайших людских несчастий проистекает из пагубной привычки оглядываться назад или всматриваться вперед, но только никогда всерьез не жить настоящим. А затем пришло время карнавала, который, хотя и лишился многих своих лучших и ярких черт, все еще шумно прокатывался по улицам Неаполя подобием живописного безумства, сопровождавшего в стародавние времена его предтечу – вакханалию в честь бога Бахуса. Утром двадцать первого декабря я вспомнил о предстоящем гулянии, когда заметил несколько странных попыток Винченцо контролировать выражение своего лица, которое то и дело, несмотря на его усилия, расплывалось в лучезарной улыбке, как будто в голове парня промелькнула какая-то забавная мысль. В конце концов он выдал себя, аккуратно поинтересовавшись, не собираюсь ли я принять участие в карнавале? Я усмехнулся и покачал головой. Винченцо явно замялся, потом все-таки собрался с духом и начал:

– Тогда, может быть, ваше сиятельство позволит мне…

– Сделать из себя дурака? – перебил его я. – Без вопросов! В свободное от работы время можешь развлекаться, как тебе вздумается; обещаю никогда не требовать отчета о твоем поведении!

Он просиял от радости и в то утро прислуживал мне с еще большим усердием, чем обычно. Пока Винченцо готовил мне завтрак, я спросил между делом:

– Кстати, когда там начинается карнавал?

– Двадцать шестого числа, – ответил он с легким недоумением. – И ваше сиятельство это знает, конечно.

– Да, да, – отмахнулся я в нетерпении. – Знал, но забыл – просто из головы вон. Я уже не так молод, чтобы помнить даты подобных глупостей. Что у тебя за письма в руках?

Он почтительно подал мне небольшой поднос, полный посланий в самых разнообразных конвертах – в основном от благородных дам, просивших «оказать им честь визитом», и от торговцев, умоляющих «оказать им честь посещением». Словом, от извечных подхалимов обоего пола, как презрительно подумал я, с отвращением перебирая эту кучу бумаг, когда мой взгляд внезапно привлек один конверт необычной квадратной формы с жирной черной каймой по краям, на котором отчетливо выделялся римский почтовый штемпель. Я испустил глубокий вздох:

– Наконец-то! – и повернулся к своему камердинеру, наводившему глянец на мои чашку и блюдце. – Можешь пока выйти из комнаты, Винченцо, – коротко обронил я.

Он поклонился; через мгновение дверь бесшумно открылась и тут же затворилась за ним.

Растягивая удовольствие, я медленно вскрыл печать рокового послания от Гвидо Феррари, его смертного приговора самому себе!

«Мой лучший друг, – гласили беглые строки, – как вы уже догадались по черной рамке на моем конверте, у меня отличные новости. Слава богу, дядя мой наконец-то преставился! Я остался его единственным и безоговорочным наследником. Больше меня здесь ничто не держит, и я, разумеется, поспешу вернуться в Неаполь, как только улажу кое-какие юридические вопросы с душеприказчиками. Думаю, что могу планировать возвращение на двадцать третье или двадцать четвертое число текущего месяца – впрочем, о точной дате, а возможно, и часе моего приезда я заблаговременно извещу вас, послав телеграмму. Будьте так добры, не рассказывайте об этом графине, поскольку я хочу, чтобы мое прибытие стало для нее приятным сюрпризом. Бедняжка, она так настрадалась от одиночества в разлуке со мной! И теперь у меня единственное желание: увидеть при встрече первую вспышку восторга и удивления в ее чу́дных глазах! Вы меня поймете, ведь правда, дружище? Или вам это кажется ребячеством с моей стороны? В любом случае, я счел бы весьма неучтивым держать вас в неведении о моем возвращении домой – а вы, я уверен, подыграете мне в моем желании скрыть эту новость от Нины. Представляю, в каком она будет восторге и какой веселый карнавал мы устроим этой зимой! Кажется, у меня еще никогда не было так легко на сердце. Возможно, это все потому, что в карманах заметно потяжелело? Я рад этим деньгам, потому что они ставят меня на ступеньку выше по сравнению с ней, и хотя все письма Нины ко мне были полны восхитительных нежностей, я все же чувствую, что теперь она будет думать обо мне еще лучше, ведь теперь мы стали немного ближе друг к другу. Что касается вас, мой дорогой граф, то по возвращении я сочту своей первой обязанностью вернуть с процентами ту довольно внушительную сумму, которую вам задолжал, – таким образом честь моя будет восстановлена, а вы, я уверен, с этих пор будете лучшего мнения о всецело преданном вашей воле ГВИДО ФЕРРАРИ».

Вот что было в письме, и я перечитывал его снова и снова. Некоторые фразы врезались мне в память, будто выжженные каленым железом. «Хотя все письма Нины ко мне были полны восхитительных нежностей…» О, жалкий глупец! Обманутый, бесцеремонно обманутый, как и я в свое время! Она, эта предательница из предательниц, не желая дать Гвидо ни малейшего повода для подозрений или ревности насчет своего поведения во время его отсутствия, писала ему, без сомнения, медоточивые письма, переполненные ласковыми эпитетами и клятвами в постоянстве – и это в то самое время, когда согласилась выйти за меня замуж… Боже правый! Что за адская пляска смерти! «По возвращении я сочту своей первой обязанностью вернуть с процентами ту довольно внушительную сумму, которую вам задолжал…» (вот уж действительно, долг за тобой довольно внушительный, Гвидо, ты даже не представляешь насколько!), «…таким образом честь моя будет восстановлена…» (как и моя, отчасти), «…а вы, я уверен, с этих пор будете лучшего мнения о всецело преданном вашей воле…» Возможно, так и случится, Гвидо, – когда моя воля исполнится до конца, и конца ужасного, я стану думать о тебе более благосклонно. Но не раньше! А пока я серьезно задумался на несколько минут, после чего сел и написал следующий ответ:

«Caro amico! Рад слышать о вашей удаче и еще более доволен тем, что скоро вы осчастливите нас вашим присутствием! Я в восторге от вашей задумки устроить небольшой сюрприз для графини и намерен учесть ваши пожелания по этому поводу. Но и вы, со своей стороны, должны оказать мне небольшую услугу: с тех пор как вы уехали, мы тут буквально умирали со скуки, и я собираюсь возобновить веселье, устроив двадцать четвертого числа (в канун Рождества) ужин в честь вашего возвращения – эпикурейскую трапезу только для джентльменов. Поэтому прошу вас оказать мне услугу, назначив ваше возвращение на этот день, а по прибытии в Неаполь сначала наведаться ко мне в гостиницу и подарить удовольствие первым приветствовать вас надлежащим образом. Сообщите мне телеграфом, что вы решите, а также час прибытия вашего поезда, и мой экипаж встретит вас на вокзале. Разумеется, начало торжества можно назначить в соответствии с вашими пожеланиями; что скажете о восьми часах? После ужина можете отправиться на виллу Романи, когда вам будет угодно – надеюсь, эта маленькая задержка лишь подсластит ваше наслаждение удивлением и восторгом заждавшейся дамы. Уверен, что вы не откажетесь исполнить маленькую старческую прихоть. Ваш до гроба ЧЕЗАРЕ ОЛИВА».

Закончив и подписав письмо грубоватым почерком, который был теперь неотъемлемой частью моей маскировки, я сложил его, запечатал и надписал римский адрес Феррари, а затем позвал Винченцо и велел незамедлительно отправить конверт. Как только он отправился выполнять поручение, я сел за свой еще не тронутый завтрак и попытался поесть как обычно. Однако мысли мои витали чересчур далеко, и аппетита не было. Я сосчитал на пальцах дни: оставалось четыре, всего четыре… Вплоть до… чего? Одно было несомненно: я должен увидеть свою жену, или, правильнее сказать, свою суженую – причем увидеть сегодня же. Я стал размышлять о том, как продвинулся в своих ухаживаниях с того самого вечера, когда она призналась мне в любви. Мы виделись часто, хотя и не каждый день; ее поведение выражало поочередно ласку, обожание, стыдливость, благосклонность и один или два раза – страстную влюбленность, хотя последний порыв я всегда с холодностью сдерживал. Ибо хоть я и многое был способен вынести, любая вспышка показных чувств с ее стороны вызывала у меня отвращение и пробуждала в сердце такую всепоглощающую ненависть, что порой, когда Нина принималась нежничать сильнее обычного, я боялся, как бы мой сдерживаемый гнев не прорвался наружу и не заставил прикончить ее на месте, как ядовитую змею, размозжив ненавистный череп, а ведь это была бы слишком легкая смерть для подобной особы. Я предпочитал добиваться ее благосклонности исключительно при помощи подарков; тем более что руки моей жены всегда охотно принимали все, что я или другие могли предложить. Будь это редкая драгоценность или простой цветок – она никогда ни от чего не отказывалась, ведь самыми сильными ее страстями были тщеславие и сребролюбие. Блестящие камешки из разоренной сокровищницы Кармело Нери, безделушки, специально созданные для нее по моим эскизам, кружева, роскошные вышивки, букеты цветов из лучших оранжерей, позолоченные коробки с дорогими сластями – Нина не брезговала ничем, принимала все с каким-то жадным ликованием, которого не трудилась даже скрыть от меня – более того, давала понять, что ожидает таких подношений по праву. В конечном итоге все то, чем я теперь обладал, утратило для меня всякое другое значение, кроме одного – возможности послужить делу возмездия, которое я для нее предуготовил. Я изучал натуру Нины с критической холодностью, наблюдал врожденные пороки, искусно скрытые под напускной добродетелью; с каждым днем она все ниже опускалась в моих глазах, и я смутно удивлялся, как я мог полюбить столь грубую и вульгарную женщину! Она определенно красива – и что же с того? Красотками бывают и жалкие падшие создания из тех, что во множестве продают себя на перекрестках за звонкое золото – впрочем, даже они, несмотря на свое преступное ремесло, не столь отвратительны, как та особа, с которой я связал свою жизнь. Банальная красота лица и телесных форм покупается так же легко, как цветок на улице; но верное сердце, чистая душа, возвышенный ум – словом, все то, что способно сделать из женщины ангела, не продается в лавках и слишком редко встречается в жизни. Ведь красота, хотя бы и столь эфемерная – это ловушка для смертных: она будоражит кровь вопреки нашей воле и разуму. Такова уж наша мужская природа. Как случилось, что даже я, всей душой ненавидевший существо, которое когда-то пылко любил, по-прежнему не мог смотреть на ее внешние прелести без того, чтобы внутри не пробудилась глупая страсть, в которой было что-то убийственное, и почти звериный восторг – чувства, которые я был не в состоянии контролировать, хотя и презирал себя за них, пока они длились!

И у сильнейшего из нас есть слабое место, и коварные женщины отлично знают, где именно мы наиболее уязвимы. Один точно рассчитанный булавочный укол – и все барьеры осторожности и сдержанности разрушены, а мы готовы душу отдать за улыбку или поцелуй. Разумеется, в Судный день, выслушав окончательный (и боюсь, не самый лицеприятный) приговор в свой адрес, мы сможем оправдаться перед Творцом словами первого обманутого мужчины: «Жена, которую Ты мне дал, она соблазнила меня, и я ел[41]»!

Не теряя времени, я поспешил на виллу Романи. Я отправился туда в своем экипаже, прихватив с собой обычное любовное подношение в виде большой раззолоченной корзины, полной белых фиалок. Их восхитительное благоухание напомнило мне счастливое майское утро, когда родилась моя Стелла – и тут же в памяти всплыли слова, сказанные Гвидо Феррари по этому поводу. Какими загадочными они казались мне тогда, и как безжалостно прояснился их смысл сейчас! Приехав на виллу, я застал свою невесту еще в будуаре, одетую, по случаю раннего утра, по-домашнему просто, если можно так сказать о длинном одеянии из белоснежного кашемира, отороченного лебяжьим пухом и фламандскими кружевами. Ее пышные волосы свободно ниспадали на плечи; она удобно устроилась в бархатном кресле перед пылающим дровяным камином и что-то читала. Вся ее грациозная поза выражала изящество и роскошную непринужденность, но как только горничная объявила о моем приходе, графиня вскочила на ноги и подошла ко мне с очаровательным приветствием, в котором, как обычно, прозвучало что-то от величия императора, принимающего смиренных подданных. Я преподнес ей цветы и проговорил несколько формальных, заученных комплиментов, предназначенных скорее для ушей камеристки, задержавшейся в комнате, а затем добавил, понизив голос:

– У меня важные новости; можно поговорить с вами наедине?

Нина улыбнулась в знак согласия и, предложив мне изящным жестом руки присесть, немедленно отослала горничную прочь. Как только за девушкой затворилась дверь, я приступил сразу к делу, не дожидаясь, пока жена вновь займет свое кресло перед камином:

– Я получил письмо от синьора Феррари.

Она чуть заметно вздрогнула, но не сказала ни слова, только склонила голову и подняла красиво изогнутые брови с вопросительным выражением, как у человека, который хочет спросить: «В самом деле? И каким образом это касается меня?»

Я смерил ее пристальным взглядом, а затем продолжил:

– Гвидо вернется через два-три дня. И знаете, ему отчего-то кажется, вернее, он просто уверен, – прибавил я с легкой улыбкой, – что вы будете счастливы его видеть.

На этот раз Нина чуть привстала со своего места, шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но сдержалась и, побледнев как полотно, вновь бессильно опустилась на лиловые бархатные подушки.

– Если же, – заговорил я, – вы имеете основания думать, что синьор Феррари, когда ему станет известно о нашей с вами помолвке, способен доставить вам неприятности, руководствуясь разочарованным честолюбием, тщеславием или корыстью (ведь вы, вне всякого сомнения, никогда не поощряли этого человека), я предложил бы вам на несколько дней отправиться в гости к друзьям, пока его раздражение не уляжется. Как вам такой план, что скажете?

Она сделала вид, что задумалась на какое-то время, после чего, подняв на меня прекрасные глаза, исполненные томной покорности, промолвила:

– Я поступлю так, как вам будет угодно, Чезаре! Синьор Феррари, конечно, опрометчив и вспыльчив, и к тому же достаточно самонадеян, чтобы… Но что это мы все про меня? Вы совершенно не заботитесь о себе! Несомненно, вам тоже грозит опасность подвергнуться оскорблениям с его стороны, когда Гвидо узнает правду.

– Буду начеку! – невозмутимо ответил я. – Кроме того, мне будет легко простить любую вспышку негодования с его стороны, ведь это же совершенно естественно! Лишиться всякой надежды завоевать любовь такой восхитительной женщины – боюсь, это станет серьезным испытанием для его горячей головы и пылкого нрава. Бедняга! – вздохнул я с доброжелательной мягкостью и покачал головой. – Кстати, он упоминает, что получал от вас какие-то письма. Это правда?

Я задал вопрос как бы между делом, но, видимо, застал ее врасплох. У графини перехватило дыхание, она впилась в меня встревоженным взглядом, но, увидев по-прежнему бесстрастное выражение на моем лице, немедленно овладела собой и ответила:

– Ах да! Мне пришлось написать ему раз или два по вопросам, связанным с делами покойного мужа. К сожалению, Фабио сделал его одним из доверенных лиц своего состояния в случае смерти, и теперь благодаря особому положению Гвидо якобы имеет некоторую власть над моими действиями, хотя все это – одна видимость. Если я правильно поняла, он преувеличил количество полученных от меня писем? Зная дерзость этого человека, я ничуть не удивлена.

Хотя последнее замечание было обращено ко мне и прозвучало почти как вопрос, я предпочел пропустить его мимо ушей и ничего не ответил, а вместо этого вернулся к первоначальной теме.

– Так что вы решили? – уточнил я. – Останетесь на вилле или отлучитесь на несколько дней?

Графиня поднялась, подошла ко мне и, опустившись на колени, крепко сжала мою ладонь своими маленькими ручками.

– С вашего позволения, – мягко начала она, – я отправлюсь в монастырь, где меня воспитывали. До него отсюда всего восемь или десять миль, и я думаю, – тут она изобразила на лице самое умильное выражение невинности и благочестия, – думаю, мне будет приятно побыть в уединении, посвятить себя на некоторое время исключительно религиозным занятиям, прежде чем вступать в следующий брак. Милые монахини! Они были бы так рады вновь увидеть меня, и я уверена, что вы не станете возражать, ведь правда? Это лучший способ подготовиться к тому, что нас ждет впереди.

Я схватил ее ласковые руки и крепко сжал их, глядя на нее, облаченную в белое и застывшую на коленях подобно мраморной статуе какой-нибудь юной святой молитвенницы.

– Быть по сему! – проговорил я хриплым, суровым голосом. – Да, это лучшее из всех возможных приготовлений! Никому не известно, что может случиться завтра; мы не можем сказать, что нас ожидает – жизнь или смерть, поэтому самое мудрое – готовиться и к тому, и к другому, вознося словами покаяния и молитвы! Ваш возвышенный порыв меня восхищает, дорогая! Во что бы то ни стало отправляйтесь в монастырь! Я приеду и разыщу вас, как только возмущение и обиды нашего друга Феррари сойдут на нет, сменившись тихой покорностью року. О да, ступайте в монастырь и там, среди добрых и благочестивых монахинь, возносите мольбы за себя, а также… за меня и за упокой души вашего умершего мужа! Бесхитростные, искренние слова, произнесенные такими чистыми устами, как ваши, полетят в небеса, как стрелы! А что касается молодого Гвидо… Не беспокойтесь; обещаю, он больше не станет вам докучать!

– Ах, вы его не знаете! – пролепетала Нина, осыпая поцелуями мои руки, по-прежнему крепко сжимавшие ее запястья. – Боюсь, он доставит вам еще много хлопот.

– Во всяком случае, у меня найдутся средства заставить его замолчать, – сказал я, отпуская Нину и глядя на нее, поднявшуюся с колен, застывшую передо мной, такую гибкую и нежную, словно белый ирис, что колышется на ветру. – Ведь вы никогда не подавали Гвидо ложных надежд, а следовательно, и сетовать ему не на что.

– Верно! – поддакнула она с готовностью и невозмутимой улыбкой. – Но я такое нервное существо! Вечно воображаю заранее страшные бедствия, которых потом не случается. Итак, Чезаре, когда вы хотите, чтобы я удалилась в монастырь?

Я безразлично пожал плечами и процедил с равнодушным видом:

– Ваша покорность моей воле в некоторой мере очаровательна и чрезвычайно мне льстит, но я вам не господин – по крайней мере, в настоящее время! Выбирайте время сами и устраивайте ваш отъезд по личному усмотрению.

– Тогда, – решилась графиня, – я уеду сегодня же. И чем скорее, тем лучше, потому что чутье мне подсказывает: Гвидо нас разыграет, вернувшись раньше, чем мы ожидаем. Да, отправляюсь в дорогу немедленно.

– В таком случае не стану мешать вашим приготовлениям, – произнес я с церемонной учтивостью и поднялся, собираясь уйти. – Позвольте еще раз заверить: я полностью одобряю ваш выбор. Если вы сообщите настоятельнице монастыря, что я ваш обрученный жених, – смею надеяться, мне позволят приехать и увидеться с вами?

– Ну конечно! – ответила Нина. – Монахини очень добры, для меня они сделают все что угодно. Вообще, этот орден посвятил себя беспрестанным молитвенным бдениям, и правила там достаточно строги – но только не в отношении бывших воспитанниц, а я к тому же была всеобщей любимицей.

– Это естественно! – отозвался я. – Скажите, и вы тоже присоединитесь к их молитвенным бдениям?

– О да!

– Нужно обладать такой незапятнанной душой, как у вас, – произнес я с ироничной усмешкой, которой она не заметила, – чтобы молиться перед лицом всезнающего Господа, не сгорая от угрызений совести! Завидую вашему счастью. Лично я бы не смог… Но вы, вероятно, куда ближе к ангелам, чем мы думаем. Обещаете молиться за мою душу?

Она подняла на меня взгляд, проникнутый благочестивой нежностью. – Непременно буду!

– Благодарю вас! – проговорил я, с трудом подавив в себе горькое презрение и отвращение к жалкой лицемерке. – Благодарю вас от всего сердца, от всей души! Addio!

Нина подошла, или, точнее, подплыла ко мне в своих развевающихся белых одеждах, окутанная золотым ореолом волос, переливавшихся отблесками жаркого пламени и зимних солнечных лучей, проникавших в окно. Графиня подняла на меня чарующий взгляд, полный колдовского томления, и надула алые губки.

– Ни одного поцелуя перед уходом? – только и сказала она.