После смерти Стеллы минуло более десяти дней. Ее мать возложила на меня все хлопоты о похоронах, сказавшись «чересчур нездоровой, чтобы чем-либо заниматься». Сказать по правде, я был рад удовлетворить ее просьбу, поскольку это дало мне возможность избрать место погребения. Невыносимо было даже подумать о том, что маленькое, взлелеянное моими заботами тельце будет предаваться тлению в фамильном склепе Романи – в той злополучной усыпальнице, где я сам пережил столько ужасов. Поэтому, заверив всех, кого это могло касаться, что действую по распоряжению графини, я отыскал чудесное место на открытом участке кладбища, неподалеку от того дерева, на ветвях которого разливался трелями соловей, чье пение я услышал в час величайших страданий. Здесь я нежно устроил мою крошку на последний покой в теплом чреве прогретой солнцем земли-матери, потом густо обсадил могилку сладко благоухающими фиалками и первоцветами, а на простом кресте из белого мрамора приказал выгравировать слова «Una Stella svanita» («Исчезнувшая звезда») и чуть ниже – имена родителей, дата рождения, дата смерти. С тех пор как все полагающиеся обряды были совершены, я несколько раз навещал свою жену. И всегда находил двери ее дома гостеприимно открытыми – хотя, разумеется, из соображений приличия графиня после смерти единственной дочери отказывалась принимать кого бы то ни было. Между тем она никогда не выглядела краше; утонченная томность, которую Нина теперь на себя напускала, так же идеально подходила ей, как хрупкая белизна подходит оранжерейной лилии. Целиком и полностью сознавая силу своей красоты, она прилагала все усилия, чтобы очаровать меня. Но я уже изменил свою тактику – почти перестал обращать на нее внимание и никогда не являлся с визитом, не дождавшись прежде самых настойчивых просьб графини. Все комплименты и знаки внимания с моей стороны прекратились. Теперь она увивалась за мной, принимающим ее ухаживания с безучастным молчанием. Я вжился в роль молчаливого и замкнутого человека, который предпочитал чтение какого-нибудь старинного заумного трактата по метафизике даже ее прелестному обществу; частенько, когда она настоятельно желала поговорить, я сидел в гостиной, бездумно переворачивая страницы книги, но притворяясь глубоко погруженным в чтение, в то время как Нина, сидя в бархатном кресле напротив, взирала на меня с милой задумчивостью, сочетавшей в себе уважение, нежность и восхищение – о, столь талантливая игра сделала бы честь и прославленной Саре Бернар! За это время Гвидо Феррари писал и ко мне, и к Нине. Его посланий к моей жене я, конечно, не видел; однако, по ее словам, он был «глубоко потрясен и огорчен известием о кончине малышки Стеллы». Между тем письмо, которое он адресовал мне, рассказывало совсем другую историю. Оно гласило следующее: «Уж вы-то, мой дорогой граф, легко поймете, что меня не особенно тронула смерть дочери Фабио. Останься девчонка в живых, признаюсь, ее присутствие служило бы постоянным напоминанием о некоторых вещах, которые я предпочту забыть. К тому же я ей никогда не нравился, что могло бы стать источником больших неприятностей и неудобств, так что в целом я рад, что она убралась с дороги».

Далее в письме он сообщал мне: «Мой дядя находится на пороге смерти, но, хотя эта дверь широко распахнута перед ним, все никак не может решиться войти. Если верить врачам, эти бессмысленные колебания не продлятся долго; во всяком случае, я искренне надеюсь, что ждать придется не слишком долго – иначе брошу все и вернусь в Неаполь, пожертвовав даже наследством. Потому что, признаюсь, разлука с Ниной превратила меня в обеспокоенного и очень несчастного человека, хотя я и понимаю, что под вашей надежной охраной она находится в полной безопасности».

Последний абзац я прочел жене вслух, нарочито медленно выговаривая каждое слово и внимательно наблюдая за тем, как она реагирует. Нина слушала, и по ее щекам разливался яркий румянец негодования, а брови расстроенно хмурились – все эти признаки были мне хорошо знакомы. Потом она изогнула губы в улыбке – сладкой и в то же время такой холодной – и чуть ли не прошипела:

– Должна поблагодарить вас, граф: вы открыли мне глаза на то, до каких пределов может доходить дерзость синьора Феррари. Я удивлена, что он пишет вам обо мне в такой манере! Даже сильная привязанность моего покойного мужа к нему еще не дает ему никаких мнимых прав на меня, на которые он теперь претендует. Кажется, синьор Феррари вообразил, что я на самом деле его родная сестра и что он может по-братски тиранить меня! Я начинаю всерьез сожалеть, что была с ним так терпелива и позволяла так много вольностей.

«Совершенно верно!» – подумал я и горько улыбнулся. Моя игра была в самом разгаре: ходы нужно было делать быстро, времени на колебания или раздумья больше не оставалось.

– А мне показалось, мадам, – проговорил я с напускной невозмутимостью, аккуратно складывая письмо Гвидо и пряча его в свою записную книжку, – что синьор Феррари страстно надеется в недалеком будущем стать для вас чем-то большим, чем просто братом.

О, восхитительное лицемерие женщин! Неудивительно, что из них получаются такие превосходные марионетки на театральных подмостках: актерство – часть их естественной природы, притворяться им так же легко, как дышать! Не выказав ни малейшего смущения, эта особа удивленно вскинула на меня свои искренние, чистые глазки, а затем издала презрительный смешок.

– Да что вы говорите! – воскликнула она. – В таком случае, боюсь, синьор Феррари обречен потерпеть разочарование в своих надеждах! Дорогой мой граф… – тут она встала и направилась ко мне через комнату той грациозной скользящей походкой, которая почему-то всегда напоминала мне мягкий шаг пантеры, – вы серьезно хотите сказать: его дерзость достигла таких пределов, что… право, это слишком абсурдная мысль!.. Что этот человек надеется жениться на мне?

И, опустившись в кресло рядом с моим, она спокойно посмотрела на меня с вопросительным ожиданием. Пораженный женским двуличием, я только и ответил:

– Полагаю, что так! Он намекал на это.

Она презрительно улыбнулась.

– Нечего сказать, велика честь! А вы, граф, хоть на миг подумали, что я соглашусь на его предложение?

Я молчал. Мой разум пришел в смятение, не в силах спокойно вынести встречу с подобным предательством. Как? Неужели в ней не осталось ни капли чести? Неужели все эти страстные объятия, долгие поцелуи, клятвы верности и слова нежности для нее ничего не значили? Неужели все это стерлось из ее памяти, как надпись мелом – с грифельной доски? Я почти пожалел Гвидо, угодившего в руки подобной особы! Очевидно, несчастного ожидала та же судьба, какая прежде постигла меня; с другой стороны, было бы чему удивляться! И почему я должен его жалеть? Разве я не предвидел того, что теперь происходит, заранее? И разве все это не было частью моего плана мести?

– Скажите же! – настаивала моя жена умильным голосом, прерывая мои размышления. – Вы действительно думали, что я увенчаю согласием искательства синьора Феррари?

Я должен был высказать свое мнение, продолжая разыгрывать свою роль в этой пошлой комедии. И я ответил напрямую:

– Мадам, я действительно именно так и думал. Подобный вывод казался мне естественным, учитывая ход последних событий. Синьор Феррари молод, бесспорно красив и после смерти своего дяди станет богатым наследником – чего еще можно желать? Кроме того, он был другом вашего мужа…

– Уже по этой причине я никогда не вышла бы за него замуж! – прервала меня Нина с решительным жестом. – Даже если бы он меня привлекал в достаточной мере, чего и в помине нет… «О, жалкая, коварная предательница!» – я не стала бы рисковать своим добрым именем, зная, что скажут в свете о нашем браке.

– Как, мадам? Прошу прощения, я не уловил вашу мысль.

– Разве вы не видите, граф? – продолжала она вкрадчивым голосом, словно умоляя меня поверить. – Согласись я стать женой человека, которого в обществе знали как близкого друга моего покойного мужа, испорченные люди в высших кругах наверняка станут намекать, будто между нами существовала связь еще до смерти последнего – я просто уверена, что так и начнут говорить, а я не смогла бы вынести подобных поклепов!

А пословица-то права: «На воре и шапка горит»! Нина только что косвенно подтвердила собственную вину. Совершенно честная женщина не могла бы с такой предусмотрительностью предсказать осуждение общества. Не ведая ничего о зле, она не сумела бы просчитать последствия. Излишнее ханжество выдает само себя с головой; утонченная леди, которая целомудренно содрогается при виде обнаженной статуи или картины, тем самым дает понять окружающим, что имеет на уме нечто гораздо более грубое, чем произведение искусства, которое она осуждает. Подлинная чистота не страшится людских кривотолков: она знает себе цену и уверена, что в конечном счете непременно одержит верх. Моя жена – увы мне, что приходится называть ее этим словом! – была по природе своей порочна и лжива, зато на диво последовательна в попытках обеспечить благоприятное мнение о себе в глазах близорукого света! Бедный старый мир! Как искусно ему морочат голову, и как добродушно он принимает ложь! Однако прекрасная лгунья, только что мастерски раскинувшая свои утонченные сети, желая меня в них уловить, упорно ждала моего ответа, поэтому я заставил себя ответить, хотя бы из вежливости:

– Никто не посмеет оклеветать вас, графиня, в моем присутствии.

Она ответила благодарным поклоном и милой улыбкой.

– Впрочем, – продолжил я, – если это правда, что синьор Феррари нисколько вам не по нраву…

– Да, чистая правда! – воскликнула она с неожиданной горячностью. – Он груб, невоспитан, а когда выпьет лишнего – становится и того хуже; порой он просто невыносим! Я боюсь его!

Я спокойно смотрел на графиню. Лицо ее побледнело, а руки, занятые вышивкой по шелку, чуть заметно дрожали.

– В таком случае, – продолжал я, растягивая слова, – хотя мне и жаль Феррари… бедняга! Он будет безмерно разочарован! Признаюсь, что в каком-то отношении я даже рад, потому что…

– Ну, почему же? – нетерпеливо спросила она.

– Ну как же, – ответил я, изображая легкое смущение, – ведь это значит, что у кого-то другого появится больше шансов добиться руки несравненной графини Романи.

Нина легко встряхнула своей белокурой головкой, и по ее лицу пробежала мимолетная тень разочарования.

– Эти «другие», о которых вы говорите, граф, вряд ли позволят себе амбиции подобного рода, – сказала она с еле слышным вздохом. – Тем более, – тут ее глаза возмущенно сверкнули, – что синьор Феррари считает теперь своим долгом играть роль моего сторожа. Подозреваю, он старается ради себя – в высшей степени глупая и нахальная мысль! Остается только одно: я покину Неаполь до его возвращения.

– Но почему? – спросил я.

Жена густо покраснела.

– Хочу сбежать от него, – призналась она после небольшой паузы. – Скажу вам откровенно, в последнее время он доставляет мне много поводов для беспокойства. Меня донельзя утомило его внимание; и, как я уже говорила вам, он часто меня пугает. Конечно, под вашей защитой я могу быть уверена в полной своей безопасности, но не всегда могу иметь это удовольствие…

Момент настал. Я поспешил продвинуться на шаг или два вперед.

– Отчего же нет? Это зависит исключительно от вас.

Нина вздрогнула и привстала из кресла; вышивка выпала у нее из рук.

– Что вы имеете в виду, граф? – неуверенно проговорила она в смущении и тревоге. – Я вас не понимаю!

– Ровно то, что сказал, – жестким, холодным тоном отрезал я, а потом, наклонившись, поднял рукоделие с ковра и вернул жене. – Однако зачем же так волноваться! Вы сами сказали, что не всегда можете позволить себе удовольствие пребывать под моей защитой; а я полагаю, что сможете – если станете мне женой.

– Граф!.. – начала Нина, запинаясь.

Я властно поднял руку, знаком прося ее помолчать, и продолжал самым что ни на есть деловитым голосом:

– Я более чем ясно понимаю ту разницу в возрасте, которая нас с вами разделяет. У меня больше нет ни здоровья, ни молодости, ни счастливой внешности, чтобы привлечь вас. Бесчисленные невзгоды и горькие разочарования сделали из меня то, что вы видите перед собой. Но я обладаю практически неисчерпаемыми богатствами, у меня есть положение и влияние в обществе, а помимо всего этого, – тут я пристально посмотрел на нее, – у меня есть горячее желание воздать должное вашим замечательным качествам и позаботиться о том, чтобы вы получили все, чего только заслуживаете. И если вы в состоянии представить себя счастливой рядом со мной… Скажу откровенно: я не могу предложить вам страстного обожания молодого человека – кровь у меня давно остыла и пульс бьется медленно. Однако все, что в моих силах, я сделаю!

Произнеся эти слова, я замолчал и пристально посмотрел на нее. Графиня попеременно то бледнела, то заливалась краской и, казалось, на мгновение совершенно ушла в себя; затем внезапная торжествующая улыбка тронула ее губы, и она подняла на меня свои огромные прекрасные глаза, полные трогательной, задумчивой нежности. Нина осторожно отложила свое рукоделие и подошла ко мне близко-близко, так что ее ароматное дыхание обдало теплом мою щеку. Загадочный взор этой женщины околдовал меня; против собственной воли я ощутил какой-то мистический трепет, пробежавший по моим жилам.

– Вы хотите сказать, – спросила она с нежной горячностью в голосе, – что намерены жениться на мне, хотя на самом деле меня не любите?

И чуть ли не умоляющим движением коснулась белой рукой моего плеча. Ее мелодичный голос, звучавший теперь так низко, кружил мне голову. Нина тихонько вздохнула. Я молчал, отчаянно сражаясь с нелепым желанием, зарождающимся внутри, – желанием прижать это очаровательное хрупкое создание к самому сердцу, покрыть поцелуями ее губы, задушить ее в жарких объятиях! Но я подавил в себе этот безумный порыв и стоял истуканом, не отвечая ни слова. Некоторое время она наблюдала за мной – потом медленно подняла руку, лежавшую у меня на плече, и ласково провела по моим волосам.

– О да, в самом деле не любите, – прошептала графиня, – но открою вам правду: я вас люблю!

Произнося это вранье, она выпрямилась во весь рост и еще раз улыбнулась. Я знал, что слышу ложь, но порывисто схватил руку, обжегшую меня лаской, крепко сжал ее и воскликнул:

– Вы любите меня? Нет, нет, не могу поверить… Это невозможно!

Нина тихо рассмеялась.

– Но это чистая правда, – с чувством проговорила она. – Когда мы впервые увиделись, я сразу поняла, что непременно вас полюблю! Мой муж никогда мне не нравился, и, хотя между вами есть некоторое сходство, все же вы совершенно другой – и превосходите его во всех отношениях. Хотите верьте, хотите нет, но только вы – единственный мужчина на всем белом свете, которого я когда-нибудь любила!

Она заявила это без тени смущения, с гордостью и явным ощущением собственного достоинства. Ее манера держаться привела меня в легкое замешательство.

– Так вы станете моей женой? – спросил я.

– Стану! – ответила Нина. – И скажите… Вас ведь зовут Чезаре, не так ли?

– Да, – машинально промолвил я.

– Тогда, Чезаре, – нежно проворковала она, – я заставлю вас полюбить меня всей душой!

И, грациозно извившись всем своим гибким телом, придвинулась ближе, обратив ко мне радостное, пылающее лицо.

– Поцелуйте же меня! – потребовала графиня и замерла в ожидании.

Будто во сне, я наклонился к ней и впился в эти коварные сладкие губы! О, я с куда большей охотой прильнул бы к пасти ядовитой змеи! И все же этот поцелуй пробудил во мне что-то вроде ярости. Я обвил руками ее полулежащую фигуру и с мягким напором заставил Нину опуститься обратно в кресло, которое она только что покинула, а сам сел рядом, не разжимая объятий.

– Значит, вы действительно меня любите? – спросил я едва ли не с бешенством.

– Да!

– И я – первый мужчина, который вам по-настоящему небезразличен?

– Так и есть!

– А Феррари вам никогда не нравился?

– Никогда!

– Он хотя бы раз целовал вас, как я теперь?

– Ни разу!

Боже мой! Какой поток лжи захлестнул меня! Практически водопад! И каждое слово звучало с такой непередаваемой искренностью! Быстрота и непринужденность, с которой они слетели с языка этой хорошенькой женщины, заставили меня испытать примерно то же чувство глупого изумления, которое ощущает сельский простак, впервые увидев, как заезжий факир вытягивает у себя изо рта целые ярды разноцветной ленты. Я взял маленькую ручку (на ней все еще поблескивало обручальное украшение, купленное мною же) и бережно надел на тонкий пальчик кольцо из великолепных розовых бриллиантов. Долго же я носил с собой эту безделушку в ожидании подходящего момента, и вот наконец минута настала. Графиня выскользнула из моих объятий с восторженным возгласом.

– О, Чезаре! Какая прелесть! Вы слишком добры ко мне!

Она прильнула ко мне и поцеловала в губы, затем склонила голову на мое плечо и подняла руку к свету, чтобы полюбоваться блеском своих бриллиантов. Внезапно ее охватила тревога:

– Вы ведь не скажете Гвидо? Я имею в виду, до поры до времени?

– Ну нет, – отозвался я. – Разумеется, не скажу, пока он не вернется в Неаполь. Иначе Феррари сразу сбежит из Рима, а мы ведь не желаем увидеть его так скоро, не правда ли?

Говоря это, я почти без внимания играл ее волнистыми белокурыми локонами, внутренне сам изумляясь быстрому успеху своего плана.

Тем временем Нина погрузилась в задумчивую рассеянность, и несколько мгновений мы оба молчали. «Если бы она знала! – подумал я. – Если бы только могла представить, что ее обнимает собственный муж – человек, которого она обманывала на каждом шагу и которому изменяла, несчастный глупец, над которым она с презрением насмехалась, кто так мешал ее счастью, пока был жив, и чья безвременная смерть ее так обрадовала! Смогла бы Нина тогда улыбаться столь же обворожительно? Стала бы меня целовать?»

На какое-то время она застыла, прижимаясь ко мне, предаваясь своим размышлениям. Ее тонкие пальцы беспрестанно крутили кольцо с бриллиантами, мой подарок, а взгляд то и дело обращался ко мне.

– Вы сделаете для меня кое-что? – заговорила она вкрадчивым тоном просительницы. – Ничего особенного, сущий пустяк! Но он доставил бы мне огромное удовольствие!

– Вам стоит только сказать, – поклонился я. – Ваше дело – повелевать, мое же – повиноваться каждому слову!

– Хорошо, не могли бы вы снять эти темные очки? Всего на минутку! Мне хочется видеть ваши глаза.

Я быстро поднялся с дивана и ответил ей не без некоторой холодности:

– Просите о чем угодно, mia bella[39], только не об этом. Даже самый слабый луч света, попадая в глаза, причиняет мне острую боль, которая в течение долгих часов терзает расстроенные нервы. Поэтому принимайте меня таким как есть; впрочем, даю вам слово, что ваше пожелание однажды будет исполнено…

– Когда же? – нетерпеливо вскинулась она.

Я склонился, чтобы поцеловать ей руку, и внушительно промолвил:

– Вечером после нашей свадьбы.

Нина вспыхнула и, кокетливо надув губки, отвернулась от меня.

– Ах! Еще так долго ждать!

– Надеюсь, не слишком долго, – многозначительно заметил я. – Сейчас ноябрь. Смею ли я просить вас по возможности сократить срок ожидания? Вы позволите назначить нашу свадьбу на второй месяц нового года?

– Но я так недавно стала вдовой! – слабым голосом возразила она, аккуратно прижимая к глазам надушенный носовой платочек. – И моя бедная Стелла!..

– В феврале исполнится почти шесть месяцев со дня смерти вашего мужа, – отрубил я со всей решительностью. – Для столь молодой особы, как вы, это вполне достаточный срок траура. Что же до потери единственной дочери, она лишь усугубляет ваше одиночество и тоску, поэтому для вас будет совершенно естественно, даже необходимо скорее обзавестись защитником. Свет не осудит вас, можете быть спокойны на этот счет; а кроме того, я знаю, как пресечь любую сплетню, которая перейдет за грани приличия.

Ее губы тронула улыбка триумфаторши, вполне сознающей свою победу.

– Что же, пусть будет по-вашему, – потупилась графиня с наигранной скромностью. – Если вы, известный всему Неаполю как человек, совершенно равнодушный к женщинам, вдруг решили разыграть роль нетерпеливого любовника, я возражать не стану!

Тут она озорно стрельнула в меня своими темными глазами, которые тут же вновь заволоклись томной поволокой мечтательности. Я заметил это, но сухо бросил в ответ:

– Как нам с вами обоим известно, графиня, меня нельзя считать «любовником» в общепринятом смысле этого слова; впрочем, я с готовностью признаю, что нетерпелив.

– Но почему? – спросила она.

– Потому что, – ответил я, церемонно и выразительно растягивая слова, – я хочу, чтобы вы были моей, и только моей, желаю владеть вами безраздельно и быть уверенным, что никто не может встать между нами или помешать осуществить мои планы, касающиеся вас.

Она весело рассмеялась.

– Вот и прекрасно! Это и есть любовь, хотя вы сами того не подозреваете! Ваша гордость не позволяет поверить, что вы на самом деле влюбились в меня, но, несмотря ни на что, это так – и вы все понимаете в глубине души!

Я стоял перед ней и молчал – торжественно, почти мрачно. Потом наконец произнес:

– Если это утверждаете вы, графиня, следовательно, так оно и есть. Не имея опыта в так называемых сердечных делах, я с трудом могу подобрать название чувствам, которые мной сейчас овладели; знаю лишь одно – что сгораю от желания стать полновластным хозяином вашей жизни.

Говоря это, я невольно сжал кулаки. Графиня не заметила этого, но ответила на мои слова грациозным наклоном головы и улыбкой.

– Лучшей участи я не могла бы и пожелать, – сказала она. – Не сомневаюсь, что моя жизнь будет исполнена блеска и очарования, если вы возьмете на себя труд контролировать и направлять каждый мой шаг!

– Все будет так, как вы пожелаете, – ответил я, понизив голос, и неожиданно резко переменил свой тон: – Позвольте откланяться и пожелать вам спокойной ночи, графиня. Становится поздно, а состояние моего здоровья требует раннего отхода ко сну.

Нина тоже поднялась вслед за мной и сочувственно на меня посмотрела.

– О, вы действительно так страдаете? – с нежностью спросила она. – Очень жаль это слышать! Однако, возможно, тщательная забота и уход помогут вам исцелиться. Я буду счастлива и почту за великую честь помогать вам укреплять здоровье.

– Покой и счастье, без сомнения, принесут мне немало пользы, – ответил я. – И все же предупреждаю вас, дорогая, что, принимая меня в мужья, вы связываетесь со сломленным человеком, у которого легион своенравных причуд и хронических недомоганий; человеком, который может со временем превратиться в обузу для женщины, только начинающей жить. Уверены ли вы, что приняли взвешенное решение?

– Я в этом совершенно уверена! – твердо отвечала она. – Разве я не люблю вас? И вы не всегда будете страдать: вид у вас довольно цветущий.

– В какой-то степени я, конечно, силен, – поддакнул я, бессознательно выпрямляя спину. – У меня достаточно крепкая мускулатура – зато нервная система расшатана до предела. Я… Что с вами? Вам плохо?

Графиня побледнела как полотно, ее глаза округлились от ужаса. Подумав, что она сейчас потеряет сознание, я протянул руки, чтобы предотвратить падение, но она умоляюще отвела их в сторону каким-то испуганным жестом.

– Все в порядке, – пробормотала она слабым голосом, – внезапное головокружение… Чего только не померещится! Скажите, Романи случайно не приходятся вам родней? Только что, когда вы так резко выпрямились, то сделались очень похожи… на Фабио! Мне показалось, – тут она вздрогнула, – что я увидела его призрак!

Я подвел ее к стулу и распахнул окно, чтобы впустить немного воздуха, хотя вечер выдался очень свежий.

– Вы устали и перевозбудились, – невозмутимо произнес я. – Вас подвело чересчур живое воображение. Нет, я не состою в родстве с Романи, хотя, возможно, мне присущи определенные особенности их поведения. Многие мужчины в этом похожи между собой. Но вы не должны поддаваться подобным фантазиям. Не волнуйтесь, посидите спокойно, и скоро вам полегчает.

Я налил в стакан воды и подал ей. Графиня медленно отпила несколько глотков, откинувшись на спинку стула, на который я усадил ее, и мы помолчали, глядя в темнеющее за окном ноябрьское небо. Луна давно взошла, но ее скрывали плывущие по небу облака, между которыми тут и там появлялись разрывы, открывая нашим глазам сияющий мертвенно-бледный лик – как будто на нас взирал дух давно обманутой и жестоко убитой леди. Усиливающийся ветер уныло завывал среди увядающих лиан и шелестел тяжелыми ветвями гигантского кипариса, что высился на лужайке подобно призрачному великану-плакальщику, закутанному в черные одеяния и, верно, ожидающему лесной погребальной тризны по своим собратьям. Время от времени падали крупные капли дождя – ни дать ни взять внезапные слезы, насильно выжатые из черного сердца небес. Моя жена вздрогнула.

– Закройте окно! – попросила она, оглянувшись, так как я продолжал стоять за ее стулом. – Мне уже гораздо лучше. Я вела себя очень глупо. Не знаю, что на меня нашло, но на мгновение я так испугалась – до ужаса испугалась вас!

– Не самые приятные слова по отношению к будущему супругу, – глухо заметил я, закрывая и запирая окно по ее просьбе. – Похоже, мне следует настаивать на извинениях?

Она нервно хохотнула, поигрывая бриллиантовым колечком.

– Еще не слишком поздно, – продолжал я. – Если, по здравом размышлении, вы передумали за меня выходить, достаточно только сказать об этом. Я приму свою судьбу хладнокровно и не упрекну вас ни в чем.

При этих моих словах она очевидно переполошилась и, поднявшись со стула, умоляюще положила руку мне на плечо.

– Вы же не обиделись, правда? – сказала она. – Честно говоря, ничего я на самом деле не испугалась – это была нелепая прихоть; не знаю даже, как вам объяснить, это все от внезапного счастья… Но теперь я вполне здорова. Лишиться вашей любви – о нет, ни за что на свете! Вы должны мне поверить! – и ласково прикоснулась губами к моей ладони.

Я аккуратно высвободил руку и погладил Нину по волосам с почти отеческой нежностью, а затем негромко сказал:

– Если так, значит, мы договорились, и все хорошо. Позвольте совет: вам следует хорошенько выспаться этой ночью; нервы у вас ослабли, вот и пошаливают немного. Желаете, чтобы я держал пока нашу помолвку в секрете?

Пару секунд она размышляла, потом ответила:

– В ближайшее время, пожалуй, это будет лучше всего. С другой стороны, – прибавила жена с тщеславной усмешкой, – любопытно было бы посмотреть, как все прочие женщины начнут ревновать и завидовать моему счастью! И все же, если новость дойдет до кого-нибудь из наших друзей – кто знает? Она может случайно достигнуть ушей Гвидо в Риме, и…

– Понимаю! Вы можете целиком положиться на мое благоразумие и осторожность. Спокойной ночи, графиня!

– А вы можете называть меня Ниной, – пролепетала она чуть слышно.

– В таком случае, Нина, – проговорил я с некоторым усилием после легкого поцелуя, – спокойной ночи еще раз! И пусть ваши сны будут обо мне!

Она ответила благодарной улыбкой, а когда я выходил из комнаты, помахала мне на прощание. На ее ручке коротко полыхнули огнем мои бриллианты. Ореол сияния розовых светильников под расписным потолком очень выгодно подчеркивал изысканную красоту графини, придавая ей неземное сияние и утонченность. Когда я вышел из дома на свежий воздух, отяжелевший от грозного мрака и предчувствия надвигающейся бури, мой мысленный взор продолжал рисовать пленительные черты лица и фигуры; передо мной, как мираж, струились блестящие локоны, похожие на маленьких огненных змеек; изгибы точеных рук, казалось, так и манили к себе, а на губах еще догорали следы обжигающих поцелуев. Поглощенный мучившими меня мыслями, я шагал и шагал куда-то – все дальше, без остановки, в течение долгих часов. Наконец разразилась гроза; дождь полил как из ведра, но, не обращая внимания на ветер и непогоду, я продолжал одиноко бродить, как покинутый всеми беглец. Казалось, я был единственным человеком, уцелевшим в темной пучине ярости древних стихий. Вой ветра и громовые раскаты, разгневанный грохот волн, торопившихся разбиться о берег, бурные потоки воды, хлеставшие мою непокрытую голову – всего этого я не ощущал и не слышал. В жизни каждого смертного случаются такие минуты, когда простые телесные чувства немеют перед напором нестерпимой внутренней агонии, когда возмущенная душа, уязвленная какой-нибудь гнусной несправедливостью, ненадолго забывает о своем убогом и тесном жилище, вылепленном руками создателя из глины и праха. Полагаю, в ту ночь на меня снизошло похожее настроение, поскольку я шел и шел, но почти не осознавал своего движения. Ужасное, щемящее одиночество и безмолвие, казалось, непроницаемо окутывали меня со всех сторон – потому что царили в моей душе. Даже злобные стихии будто бы отступали передо мной, для которого не осталось во всей необъятной вселенной ничего, кроме мрачного, гнетущего ужаса, называемого Отмщением. Внезапно туман в сознании рассеялся без следа; я больше не двигался бездумно, оцепенело, словно глухой слепец. Перед глазами ярко вспыхнула молния, за которой последовал звучный раскат грома, и я увидел, к какому концу привело меня безумное путешествие! Тяжелые створки ворот, причудливые очертания ландшафта за ними, белесоватое призрачное мерцание, недвижно застывшее, наводящее на мысли о верстовых столбах, проступивших из хладного мрака… Я с пугающей ясностью понял, куда попал. Это было кладбище! Я смотрел сквозь железные заграждения с лихорадочным интересом человека, наблюдающего, как поднимается занавес в последней сцене трагедии. Молния еще раз прорезала небо и на мгновение высветила в отдалении далекий силуэт мраморного склепа Романи. Там драма началась – но чем же она закончится? Во мраке передо мной мучительно медленно проступило лицо почившей дочери, такое юное и в то же время такое торжественное, когда его осенила предсмертная улыбка, исполненная потусторонней мудрости и покоя. Меня вдруг пронзило странное чувство жалости: я пожалел о том, что ее маленькое окоченевшее тельце лежит не под сводами усыпальницы, а в сырой земле, под этим безжалостным ливнем. Мне захотелось извлечь Стеллу из этой холодной постели, отнести в какой-нибудь дом, наполненный светом, теплом и смехом, отогреть в самых крепких объятиях и вернуть ее к жизни; пока эти бессмысленные химеры дразнили мой разум, горючие слезы мало-помалу наворачивались мне на глаза и наконец устремились вниз, обжигая щеки. Эти слезы принесли облегчение – взвинченные нервы постепенно расслабились, и ко мне постепенно вернулось обычное самообладание. Намеренно отвернувшись от манящих к себе могильных камней, я направился сквозь ревущую бурю обратно в город – но на этот раз уже уверенной поступью, точно зная, куда иду. Было уже за полночь, когда я добрался до своей гостиницы; впрочем, по меркам Неаполя это не так уж поздно, и любопытство толстого француза-швейцара возбудило не столько мое ночное возвращение, сколько грязный и вымокший вид.

– Ах, господи! – воскликнул он. – И как это почтенный господин не нашел укрытия от ужасной грозы! Почему же месье не послал за своим экипажем?

Я оборвал его причитания, сунув пять франков в руку, всегда готовую протянуться за чаевыми, и заверив, что прогулка в плохую погоду доставила мне массу новых ощущений; в ответ швейцар широко улыбнулся и начал поздравлять меня с той же горячностью, с какой только что выражал сочувствие. Когда я поднялся к себе в апартаменты, Винченцо, конечно же, округлил глаза, увидев меня в столь растрепанном состоянии, но благоразумно удержал язык за зубами. Верный камердинер помог мне быстро сменить мокрую одежду на теплый халат, а затем принес стакан подогретого портвейна с пряностями – и все это он проделал с такой невозмутимой серьезностью, что я внутренне расхохотался, восхищаясь выдержкой этого парня. Перед самым отходом ко сну я бросил Винченцо наполеондор. Он задумчиво и вопросительно посмотрел на монету, а затем спросил:

– Ваше сиятельство желает что-то купить?

– Всего лишь твое молчание, друг мой, не больше и не меньше того! – со смехом ответил я. – Хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил одно: для нас обоих будет лучше всего, если ты станешь подчиняться беспрекословно, без ненужных вопросов. Счастлив тот слуга, который, каждый вечер наблюдая своего хозяина в стельку пьяным, клянется посторонним, что никогда еще не прислуживал столь трезвому и благоразумному джентльмену! Таков твой характер, Винченцо; оставайся при нем, и мы никогда не поссоримся.

Он учтиво улыбнулся и, не говоря ни слова, спрятал в карман мою золотую монету – все же это был истинный тосканец! Покажите мне сентиментального слугу, чьи возвышенные чувства не позволят ему принять дополнительные деньги «на чай», – и я покажу вам прожженного плута, можете не сомневаться. Я никогда не верил в подобный вздор. Всякий труд должен быть оплачен, а что в наше время сложнее, чем быть честным? Можно подумать, на свете есть что-нибудь тяжелее, чем помалкивать о чужих делах! Это титанический подвиг, и он заслуживает вознаграждения! Можно еще положиться на камердинера, которого щедро умасливаешь в дополнение к основному жалованью; но если ему недоплачивать, все небесные и земные силы разом не заставят его держать язык за зубами. Оставшись наконец-то в спальне один, я еще некоторое время не мог заставить себя лечь спать. Для начала избавившись от темных очков, которые так верно служили мне, я с некоторым любопытством уставился на себя в зеркало. Винченцо было строго-настрого запрещено входить в мою спальню по ночам или ранним утром, пока я еще не одет – нельзя, чтобы он застал меня однажды врасплох без этого атрибута, составляющего главный элемент моей маскировки, ведь в противном случае, полагаю, даже его вышколенное хладнокровие дало бы серьезный сбой. Потому что без дымчатых стекол я выглядел тем, кем и был на самом деле – молодым человеком, пышущим силой, несмотря на седую бороду и волосы. Лицо, которое в первое время после болезни и похорон казалось таким изможденным, осунувшимся, теперь округлилось, понемногу приобретая цветущий румянец; в то время как мои глаза, зеркало души, сияли ясностью и огнем в знак телесного здоровья и благополучия.

Угрюмо разглядывая свое отражение, я задавался вопросом: как получилось, что я не похож на больного? Страдания, которым постоянно подвергалась моя душа, хотя и сопровождались своего рода мрачным удовлетворением, несомненно, должны были оставить больше неизгладимых отпечатков. Впрочем, уже доказано: далеко не всегда люди с ввалившимися глазами и выражением безысходности на землистом лице действительно находятся в бедственном положении – чаще всего они страдают несварением желудка или разлитием желчи и не знают более серьезного горя, чем невозможность удовлетворить свой аппетит изысканными деликатесами на столе. Бывает, человек наделен превосходным телосложением и конституцией атлета на пике формы; его лицо и внешний вид могут свидетельствовать о совершенной внутренней гармонии жизненных сил; в то же время нервы его могут быть настолько натянуты, что он терзается более острой душевной болью, чем если бы его тело медленно резали на части зазубренными ножами – и все это не оставит следов на его лице, пока молодость продолжает поддерживать его плоть и кровь.

Так было и со мной. Интересно, что бы сказала она, моя Нина, если бы увидела меня теперь, так сказать, без маски, в тишине холостяцкой спальни. Эта мысль повлекла за собой другую, заставившую меня мрачно улыбнуться. Я ведь помолвлен! Помолвлен с моей собственной женой; обручен во второй раз с одной и той же женщиной! Да, но какая пропасть между нынешним и первым моим сватовством! В ту пору я был просто невероятным глупцом – обожающим, страстным и преданным! Зато теперь не найти жениха более мрачного, высокомерного, холодного, бессердечного до предела! Близилась кульминация моей мести. Я смотрел в свое будущее, как смотрят на море в подзорную трубу, и мог наблюдать, как развязка надвигается на нас подобно кораблю-миражу – ни быстро, ни медленно, но молчаливо и неотвратимо. Я был в состоянии предсказать любой шаг, перечислив их в нужном порядке, не оставляя малейшей возможности только для одного – провала. Сама природа – солнце, луна и звезды, стремительная смена времен года – все это, по-видимому, было на моей стороне и на стороне справедливого правосудия. Преуспевший в двуличии человек может какое-то время утаивать истину, однако в конце концов правда непременно восторжествует. Однажды решившись, будьте тверды, неуклонно следуйте к своей цели, и вы с изумлением обнаружите, с какой удивительной легкостью все получается, – но только не поддавайтесь врожденной слабости, заставляющей вас колебаться. Знаю, что раньше я был очень слаб – да, слаб, иначе жена и ближайший друг никогда бы не обвели меня вокруг пальца; зато теперь… теперь меня направляла мощь демона, живущего где-то внутри. Моя рука уже вцепилась железной хваткой в две лживые, недостойные жизни, и разве я не поклялся «не дрогнуть, не отступить, не знать покоя, пока месть не свершится во всей полноте»? Поклялся, воистину! Небо и земля, свидетели той патетичной клятвы, требовали от меня теперь ее неукоснительного исполнения.