На следующее утро я сдержал свое обещание и пришел на вокзал проводить Феррари. Он выглядел бледным и изможденным, хотя, увидев меня, несколько приободрился. Против обыкновения, он был раздражителен – сварливо бранился с носильщиками по поводу багажа, упирался из-за каждого пустяка и назойливо спорил с ними, словно вздорная старуха, тугая на ухо. Его взвинченные нервы, очевидно, были на пределе, и я испытал облегчение, когда он наконец-то вошел в свое купе. Заметив, что Феррари держит в руке книгу в желтой бумажной обложке, я полюбопытствовал:

– Что-нибудь интересное?

– Честно говоря, понятия не имею, – отозвался он равнодушно. – Только что купил, чтобы полистать в дороге. Очередная вещица Виктора Гюго.

И он показал мне титульный лист.

– «Последний день приговоренного к смерти», – прочитал я вслух, очень тщательно выговаривая слова. – А что, занимательно! Отличный выбор вы сделали. Очень увлекательное произведение!

Поезд вот-вот собирался тронуться, когда Феррари высунулся из окна вагона и знаком подозвал меня подойти поближе.

– Помните! – шепнул он напоследок. – Я вверяю Нину вашим заботам!

– Ни о чем не беспокойтесь! – ответил я. – Сделаю все, что в моих силах, чтобы заменить вас!

Он крепко сжал мою руку. Его бескровные губы дрогнули, изогнувшись в тревожной улыбке. Это были последние слова, которыми мы обменялись. Поезд издал предупредительный гудок и тронулся с места, а через минуту скрылся из вида. Я остался один, совершенно один, и у меня были развязаны руки. Теперь я мог делать со своей женой все, что мне заблагорассудится! Мог бы даже убить ее, если бы захотел, и никто не остановил бы меня. Мог, например, навестить ее в тот же вечер, объявить о себе всю правду, бросить ей в лицо обвинение в супружеской неверности и вонзить нож в сердце!

Любой итальянский суд присяжных отыскал бы в этом деле «смягчающие обстоятельства». С другой стороны, почему? Почему я должен идти под суд как убийца, пусть даже из самых правильных побуждений? Нет! Мой замысел с самого начала отличался безупречностью, оставалось только придерживаться его и, запасшись терпением, осуществлять, хотя именно терпение мое было уже на исходе. Предаваясь всем этим размышлениям, я шагал от вокзала домой – и вдруг, к своему изумлению, увидел перед собой Винченцо. Тот буквально налетел на меня, едва не сбил с ног. Запыхавшись от быстрой ходьбы, камердинер подал мне от Нины записку с пометкой «Срочно». Внутри торопливым почерком жены были написаны следующие слова: «Пожалуйста, приезжайте немедленно. Стелла очень больна и хочет видеть вас».

– Кто это принес? – спросил я, ускоряя шаг и подавая знак Винченцо держаться рядом со мной.

– Старик Джакомо, ваше сиятельство. Он обливался слезами, чуть ли не волосы на себе рвал. Сказал, что у маленькой donzella начался жар в горле – я думаю, он имеет в виду дифтерию. Девочке стало плохо посреди ночи, но сиделка решила, что в этом нет ничего серьезного. Сегодня утром ей стало хуже, и жизнь малютки в опасности.

– За доктором, конечно, послали?

– Да, ваше сиятельство. Джакомо так и сказал. Но…

– Что «но»?! – перебил я его.

– Ничего такого, ваше сиятельство! Вот только старик сказал, что доктор пришел слишком поздно.

Мое сердце горестно сжалось, к горлу подступили рыдания. Я остановился как вкопанный и велел Винченцо кликнуть извозчика. Вскочив в один из тех обычных экипажей, что повсюду стоят на главных улицах Неаполя в ожидании седоков, я велел как можно быстрее доставить меня на виллу Романи и, предупредив своего Винченцо, что не вернусь в гостиницу до позднего вечера, вскоре уже мчался во весь опор по дороге, ведущей в гору. По прибытии на виллу я нашел ворота распахнутыми, словно в ожидании моего визита, а когда приблизился к парадному крыльцу дома, Джакомо лично встретил меня в дверях.

– Как ребенок? – бросил я в нетерпении.

Дворецкий не ответил, только мрачно покачал головой и указал на мужчину с добродушным лицом, который в это время как раз спускался по лестнице. Я тут же узнал его – это был известный английский врач, живший по соседству. Услышав мой вопрос, он поманил меня за собой в боковую комнату и притворил дверь.

– Дело в том, – заявил доктор без обиняков, – что тут чрезвычайно запущенный случай. Очевидно, девочка в последнее время находилась в ослабленном состоянии – вот и стала легкой добычей, подхватила витавшую рядом инфекцию. Организм у нее от природы крепкий, это заметно сразу; и если бы за мной послали вовремя, когда симптомы только начали проявляться, малышку было бы можно спасти. Однако няня, по ее же собственным словам, не посмела войти в спальню матери и беспокоить ее после полуночи, чтобы позвать к ребенку… К сожалению, теперь я бессилен.

Я слушал доктора – а перед глазами все расплывалось, как будто во сне. Верная старенькая Ассунта не осмелилась постучаться в дверь спальни своей хозяйки после полуночи, даже когда единственная дочь госпожи тяжело заболела и мучилась! О, я хорошо знал причину этого, чересчур хорошо! Стало быть, в то самое время как Феррари утолял свой чувственный голод восторженными объятиями и долгими романтическими прощаниями, мою девочку оставили тяжко страдать от боли и лихорадки без материнской заботы и утешения. Не то чтобы ее материнская ласка действительно многого стоила… И все же в ту минуту я оказался достаточно глуп, чтобы сокрушаться о том, что не осталось даже слабой искорки доброты и чуткости в сердце этой женщины, на которую я истратил всю силу своей первой и единственной в жизни любви.

Доктор молча смотрел на меня, пока я стоял в глубокой задумчивости, и после паузы снова заговорил.

– Девочка очень хотела вас видеть, – сказал он, – и я убедил графиню послать за вами, хотя она очень не хотела этого делать – боялась, что вы можете подхватить болезнь. Безусловно, всегда есть риск…

– Не думайте, что перед вами трус, месье, – перебил я его, – хотя многие из нас, итальянцев, проявили себя малодушными паникерами во время холеры, особенно по сравнению с неустрашимыми бравыми англичанами. Но исключения все же встречаются…

Доктор учтиво улыбнулся и поклонился.

– Тогда мне нечего больше добавить, кроме одного: лучше бы вам прямо сейчас навестить мою маленькую пациентку. Я вынужден отлучиться на полчаса, но по истечении этого времени непременно вернусь.

– Останьтесь! – взмолился я, схватив его за руку. – Может, есть хоть какая-нибудь надежда?

Он серьезно посмотрел на меня.

– Боюсь, что нет.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?

– Ничего, разве только укутывать ее потеплее и обеспечить покой, насколько это сейчас в наших силах. Я оставил няне лекарства, они помогут облегчить боль. Когда вернусь, я смогу точнее оценить состояние девочки по возвращении – к тому времени должен наступить кризис.

Через пару минут он вышел из дома, и молоденькая служанка проводила меня в детскую.

– Где графиня? – шепотом спросил я, тихими шагами поднимаясь по лестнице.

– Графиня? – переспросила девушка, удивленно распахивая глаза. – У себя в спальне, ваше сиятельство. Мадам и не думала покидать свою комнату, ведь в доме теперь опасно: она боится заразы.

Я подавил грубое ругательство, уже готовое слететь с языка. А в голове промелькнуло: «Вот еще одно доказательство, что сердца у этой женщины просто нет!»

– Хотите сказать, она ни разу не навестила родную дочь?

– С прошлого вечера? О нет, ни разу, ваше сиятельство!

Встав на цыпочки, я как можно деликатнее открыл дверь и вошел в детскую. Шторы были наполовину задернуты, чтобы яркий солнечный свет не тревожил больную. У маленькой белоснежной постели сидела Ассунта. На ее смуглом лице проступила бледность, оно выглядело застывшим от беспокойного ожидания. Когда я приблизился, няня подняла глаза и тихо забормотала:

– Вот так всегда и бывает. Пресвятая Дева забирает к себе лучших из нас: сначала отец, а потом и дитя; это правильно, это справедливо – пусть на земле остаются худшие.

– Папа! – слабо простонал тоненький голосок, и Стелла приподнялась на смятых подушках; широко распахнутые глаза ее дико блестели, щеки пылали, с полуоткрытых губ срывалось учащенное, прерывистое дыхание.

Потрясенный видом ужасных страданий своей маленькой девочки, я нежно заключил ее в объятия – она слабо улыбнулась и попыталась поцеловать меня. Я прикрыл рукой пересохший ротик и зашептал успокаивающим голосом:

– Стелле надо держаться, надо лежать в кроватке спокойно и тихо. Стелла сейчас ляжет, и боль уймется. Вот так! Уже лучше! – прибавил я, когда дочка послушно опустилась на подушки, не сводя с меня остекленевшего взгляда.

Я смотрел на нее с тоской, опустившись на колени перед кроваткой, наблюдая за тем, как Ассунта смачивает потрескавшиеся губы и делает все возможное, чтобы умерить боль, которую бедная малышка так мужественно переносила; а между тем хриплые вздохи срывались все чаще, звуча все слабее с каждым тихим щелчком секундной стрелки настенных часов.

– Ты мой папа, да? – спросила Стелла, и багровый румянец еще сильнее залил ее лоб и щеки.

Я ничего не ответил – только поцеловал маленькую пылающую ладошку, которую нежно держал в своей руке. Ассунта покачала головой.

– Ах, poverinetta![36] Близится ее час – вот уже и отец померещился. А что, почему бы и нет? Он так сильно любил ее и наверняка придет встретить свою малышку, если только святые позволят.

Тут она благоговейно преклонила колени и начала с еще большим усердием перебирать свои четки. Тем временем Стелла, полуприкрыв глаза, обвила мою шею маленькой ручкой и заговорила, хотя слова и дыхание давались ей со все возрастающим трудом.

– Как болит горлышко, папа! – жалобно простонала она. – Ты можешь сделать так, чтобы стало лучше?

– Если бы это было в моих силах, милая! – прошептал я. – Если бы мне позволили, я забрал бы всю твою боль до последней капли!

Она помолчала с минуту. Потом сказала:

– Ты очень долго не приходил ко мне! А теперь я так разболелась, что даже поиграть с тобой не могу!

Тут слабая тень улыбки отобразилась на кротком лице.

– Посмотри на бедняжку Тото! – слабо вскрикнула Стелла, заметив в изножье постели потрепанную старую куклу в карнавальном наряде клоуна. – Маленький милый Тото! Он думает, что я больше не люблю его, а у меня просто горлышко сильно болит. Дай мне подержать его, папа!

Я выполнил ее просьбу. Она схватила куклу одной рукой, продолжая другой обнимать меня, и прибавила:

– Тото не забывал тебя, папа. Ты привез его мне когда-то из Рима, помнишь? Он тоже любит тебя… но все-таки не настолько сильно, как я!

Ее темные глаза лихорадочно блестели. Внезапно взгляд девочки упал на седую няньку; та по-прежнему стояла на коленях, уткнувшись лицом в ладони.

– Ассунта!

Няня тут же вскинула голову.

– Да, bambinetta![37] – отозвалась она дрогнувшим старческим голосом.

– Зачем же ты плачешь? – спросила Стелла с жалобным удивлением. – Неужели не рада видеть моего папочку?

Ее слова оборвал резкий приступ боли, скрутивший все тело. Девочка начала задыхаться, хватая ртом воздух. Мы с Ассунтой бережно приподняли ее, обложив подушками. Мало-помалу агония отступила, но личико дочери оставалось бледным и напряженным, а на лбу проступили тяжелые капли пота.

Мне очень хотелось успокоить ее.

– Дорогая, не нужно тебе сейчас разговаривать, – прошептал я умоляющим тоном. – Постарайся лежать тихо-тихо, тогда твое бедное горлышко будет меньше болеть.

Она печально смотрела на меня минуту-другую. А потом еле слышно сказала:

– Тогда поцелуй меня, и я буду вести себя хорошо.

Я нежно поцеловал ее, и она закрыла глаза. Прошло десять, двадцать, тридцать минут – дочка больше не шевелилась. По истечении этого времени в комнату вошел вернувшийся доктор. Он взглянул на Стеллу, бросил на меня предостерегающий взгляд и остался тихо стоять возле детской кроватки.

Внезапно дочка проснулась и одарила нас троих улыбкой небесного ангела.

– Больно тебе, дорогая? – тихо спросил я.

– Нет! – ответила она тоненьким голоском, таким слабым и далеким, что мы затаили дыхание, прислушиваясь к нему. – Я уже совершенно поправилась. Пусть Ассунта снова оденет меня в то белое платьице, раз папа пришел. Я знала, что он вернется!

И она обратила на меня ясный взгляд, исполненный глубокого понимания.

– Уже мутится рассудок, – сокрушенно произнес доктор вполголоса. – Еще немного, и все будет кончено.

Стелла его не расслышала; она повернулась на подушках и, уютно устроившись в моих объятиях, спросила почти неразборчивым шепотом:

– Ты ведь ушел не потому, что я плохо себя вела, правда, папа?

– Конечно, нет, дорогая! – ответил я, зарывшись лицом в ее кудри.

– А почему у тебя на лице эти страшные черные штуки? – спросила дочка самым слабым и жалобным голоском, какой только можно вообразить, настолько слабым, что даже я едва расслышал ее слова. – Тебя кто-то поранил? Покажи мне твои глаза!

Я замешкался. Это было опасно, но как отказать ребенку в последнем желании? Я огляделся. Доктор смотрел куда-то в сторону, Ассунта стояла на коленях, уткнувшись лицом в одеяло, и возносила молитвы святым. Тогда, не тратя времени, я поспешил сдвинуть очки на нос и посмотрел поверх них на свою малышку. Она тихонько вскрикнула от восторга:

– Папа! Папа! – и потянулась ручонками к моему лицу, но вдруг по всему ее крошечному телу пробежала ужасная дрожь.

Доктор шагнул к постели (я торопливо поправил очки), и мы оба с тревогой склонились над страдающей девочкой. Ее личико побелело, стало мертвенно-бледным. Она сделала еще одну попытку заговорить, но тут ее прекрасные глаза закатились и неподвижно застыли, она вздохнула – и снова упала мне на плечо, умирая… Нет, уже мертвая! Моя бедная малышка! Горестные рыдания застряли у меня в горле; я крепко сжал в объятиях безжизненное невесомое тело, и горючие слезы хлынули из глаз обильным потоком. В комнате надолго воцарилась тишина – глубокая, исполненная благоговения, в то время как Ангел Смерти бесшумно влетел к нам и удалился, забрав мою белоснежную розочку в свои вечно блаженные райские кущи.