Время летело стремительно. Промчался месяц, потом полтора, и за этот короткий срок я утвердился в Неаполе как весьма важная персона – разумеется, благодаря моему сказочному богатству и роскошному образу жизни. Никто из многочисленных знатных семейств, жаждавших знакомства со мной, не задавался вопросом, обладаю ли я умом или какими-то особыми личными качествами. Эти люди вполне довольствовались тем, что я держал коляску и лошадей – элегантный дорогой экипаж, отделанный атласом и запряженный двумя арабскими кобылами, черными, как полированное эбеновое дерево. Ценность моей дружбы измерялась пышностью ложи в опере или изяществом оснастки моей быстроходной яхты – юркого судна с первоклассным убранством и меблировкой, со струнным оркестром на борту, исполнявшим дивные мелодии, когда луна, словно рог изобилия, изливала серебряный свет на легкие волны залива. Через некоторое время я завел знакомство со всеми, кто имел в этом городе хоть какой-то вес; мое имя гремело повсюду, каждый мой поступок освещали в популярных газетах; рассказы о моей безграничной щедрости передавались из уст в уста, а самыми красочными сплетнями о моих огромных доходах горожане делились шепотом, чуть ли не задыхаясь от благоговейного трепета, в каждом кафе и на всех перекрестках. Торговцы подкарауливали моего молчаливого камердинера и тайком совали ему в карман douceurs[31] в надежде заполучить от меня выгодный заказ; Винченцо принимал «чаевые» с присущей ему невозмутимостью, но, будучи человеком щепетильным, позже обо всем мне докладывал. Он добросовестно сообщал имя и адрес очередного негоцианта, пытавшегося ценой золота купить его верность, неизменно добавляя при этом:

– Хороший у этого негодяя товар или совершенная дрянь – этого я вам сказать не могу, про то знает одна лишь Пресвятая Дева Мария; но только он сунул мне тридцать франков, чтобы заручиться благорасположением вашего сиятельства. Так вот, я бы рекомендовал не обращаться к нему, если только ваше сиятельство знает кого-нибудь почестнее!

В числе прочих преимуществ, которые принесло в мою жизнь неслыханное богатство, было назойливое внимание мамаш, озабоченных тем, как бы сплавить своих дочек на выданье. Даже темные очки, с которыми я не расставался ни днем, ни ночью, не отпугивали этих познавших все тайны дипломатии дам – напротив, некоторые из них так стремились заполучить меня в качестве зятя, что уверяли, будто дымчатые стекла мне очень идут. Красавиц в юных летах, девственных и свежих, с легким румянцем на щечках, искусным образом представляли мне – вернее, я бы сказал, выставляли для осмотра подобно живому товару на невольничьем рынке; хотя, справедливости ради, сами «невесты» поражали мое воображение хитроумием и сметкой – в их-то нежном возрасте. Еще совершенно незрелые, они уже четко осознавали всю важность выгодной партии – вне всякого сомнения, эти прелестные невинные крошки строили в уме множество планов о том, какой свободой будет пользоваться одна из них и каким изысканным развлечениям предаваться, как станет от всей души дурачить подслеповатого старичка-супруга, едва лишь обзаведется титулом графини Оливы. Излишне говорить, что их грандиозным замыслам не суждено было воплотиться в реальность, хоть я и находил определенное удовольствие в изучении многочисленных приемов, которыми девушки беззастенчиво пользовались, чтобы околдовать меня. Ах, какие жгучие обожающие взгляды я ловил на себе! Как часто слышал шепоток восхищения в адрес моих «благородных, необычных и столь изящных седин»! А сколько жеманных ухищрений чередовалось перед моими глазами – от чопорной неприступности до жизнерадостного веселья, от звенящего смеха до колдовской истомы! Я частенько проводил вечера на борту своей яхты, с сардоническим внутренним хохотом наблюдая за тем, как одна, а то и две-три юных интриганки буквально лезут из кожи вон, изыскивая новые способы заарканить старичка-миллионера (каковым все вокруг меня считали), заманить в свои матримониальные сети. Я видел, как их глаза, искрящиеся под солнечными лучами, блестящие и мечтательные при мягком сиянии октябрьской луны, обращались ко мне с неясным томлением, которое было столь упоительно для взора… и столь превосходно разыграно, будто по нотам! В любой момент я мог погладить пухлую обнаженную ручку без опасения быть отвергнутым; мог сколь угодно долго пожимать белоснежные цепкие пальчики, не вызывая негодования. Вот какие привилегии дарит людям богатство!

Само собой разумеется, во всех увеселительных действах, которые я устраивал (а их было несчетное множество), принимали участие моя супруга и ее верный любовник. Поначалу Нина отнекивалась, что-то лепеча про «ужасную утрату, понесенную так недавно», но я ее с легкостью переубедил. Я даже посоветовал некоторым знакомым дамам навестить прекрасную вдову и присоединить свои уговоры к моим, заявив с добродушным ворчанием человека, повидавшего жизнь, что столь молодой женщине вредно тратить время, а тем более подрывать здоровье бесплодным затворничеством и скорбью. Должен признать, она с изумительной готовностью признала резонность моих рассуждений и вскоре уступила общим просьбам, хотя и продолжая искусно изображать смирение перед напором общества, утверждая, будто повинуется нехотя, «исключительно потому, что граф Олива был старинным другом семьи и знал ее бедного дорогого мужа еще ребенком».

Что касается Феррари, то я его буквально осыпал всевозможными благодеяниями. К примеру, я тайным образом, в частном порядке, уплатил карточные долги этого пройдохи, чтобы сделать приятный сюрприз, – его благодарность была беспредельна. Я потакал его мелким страстишкам, разжигал в нем бездумные прихоти, чувствуя себя рыбаком, который вот-вот подцепит обманутую добычу, и мне удалось завоевать доверие своей будущей жертвы. Не то чтобы я уже вытянул из него признание в греховной связи – но он исправно и не без удовольствия отчитывался о том, как «преуспевает в своих нежных исканиях», по собственной воле держа меня в курсе мельчайших подробностей, которые воспламеняли кровь в моих жилах и отравляли разум бешеной яростью, но тем самым лишь укрепляли мою решимость довести план мести до задуманного финала. Как мало он знал, перед кем изливает душу! Как мало подозревал, в чьих руках находится!

Время от времени меня охватывало какое-то ужасное изумление, пока этот пустозвон и пошляк распространялся о своих грандиозных планах на будущее, которым не суждено сбыться. Феррари выглядел настолько уверенным в том, что поймал удачу за хвост, словно никакие препятствия уже не могли помешать его счастью. Будучи гнусным предателем, он не предвидел грядущей расплаты; материалист до мозга костей, он и знать не желал о божественном законе справедливого воздаяния. Временами меня обуревало опасное желание выпалить начистоту: «Да ты же осужденный преступник, ты обречен и стоишь на краю могилы. Оставь эти легкие разговоры и шутовство – пока есть время, готовься к смерти!»

Но я только стискивал зубы и сохранял угрожающее молчание. Кроме того, подчас у меня возникало желание сбросить маску, вцепиться мерзавцу в горло и обвинить в предательстве, глядя прямо в глаза, – но я всегда успевал опомниться и сдерживать себя. Одну черту его характера я знал хорошо еще с давних пор; это была чрезмерная склонность к горячительным напиткам. Я начал играть и на этой слабости, заботясь о том, чтобы при каждом визите у Феррари был выбор лучших вин из моих погребов. Нередко после шумного вечера, проведенного в моих апартаментах в обществе юнцов соответствующего калибра и сорта, он уходил от меня, пошатываясь; раскрасневшееся лицо и заплетающийся язык ясно свидетельствовали о его состоянии. В такие моменты я безжалостно веселился, воображая, как Нина встретит его – ибо, хотя эта женщина и не видела ничего предосудительного в собственной аморальности, она все-таки питала особый ужас к вульгарности в любых ее формах. Пьянство же относилось к тем видам порока, которые она презирала пуще всего.

«Ступай к своей возлюбленной, mon beau Silenus![32] – внутренне злорадствовал я, наблюдая, как он нетвердой походкой покидает гостиницу в компании собутыльников, хохоча во все горло или же распевая грубые уличные неаполитанские песенки. – Ты в необузданном настроении; утонченные инстинкты заставят мою жену бежать от тебя; так нежная газель обращается в бегство при виде отвратительных прыжков носорога. Она уже боится тебя – пройдет немного времени, и в ее взгляде начнет сквозить презрение, даже ненависть. Tant pis pour vous, tant mieux pour moi!»[33]

Разумеется, на вилле Романи мне отвели положение ami intime[34]. В любое время я был тут желанным гостем – мог на досуге просматривать и читать свои книги в собственной библиотеке (воистину бесценная привилегия); мог свободно прогуливаться по прекрасным садам в сопровождении Уайса, который буквально следовал за мной по пятам, и никого это больше не удивляло; одним словом, дом находился почти в моем полном распоряжении – вот только я никогда не ночевал под его крышей. Я продолжал со всей тщательностью разыгрывать роль преждевременно постаревшего человека, потрепанного нелегкой долгой жизнью на чужбине, и был до крайности осторожен со своей женой в присутствии Феррари, ни единым словом или жестом не подавая повода для подозрений и ревности. Обращался с ней с отеческой добротой и сдержанностью, однако Нина – вот вам пример женской изворотливости! – мгновенно раскусила мои истинные мотивы. Стоило Феррари повернуться спиной, как жена бросала на меня испытующие взгляды, исполненные кокетства, и улыбалась то ли насмешливо, то ли слегка обиженно; порой она отпускала какое-нибудь пренебрежительное замечание в адрес любовника, причем в ее словах угадывался скрытый комплимент в мой адрес. Не в моих интересах было выдавать ее секреты – я не видел необходимости сообщать Феррари о том, что каждое утро она присылала ко мне в гостиницу свою горничную с корзиной цветов и фруктов и справлялась о моем здоровье; кстати, мой камердинер Винченцо тоже нипочем бы не проболтался, что доставлял ответные подарки и небольшие послания от меня к ней. К началу ноября все зашло так далеко, что я оказался в двусмысленном положении – за мной тайно ухаживала моя собственная жена! Мало того, я платил ей той же монетой – и с точно такой же скрытностью! То, что я часто показывался в обществе других дам, лишь раздразнило ее тщеславие: она убедилась, что я слыву более чем завидной партией, и решила во что бы то ни стало завоевать меня. В таком случае, решил я в свою очередь, почему бы и не быть завоеванным? Поистине мрачный фарс: вдова строит глазки мужу-покойнику! Что касается Феррари, он вообще ни о чем не догадывался. И этот человек говорил обо мне как о «бедном, наивном Фабио, которого было слишком легко одурачить»! Однако не рождался еще на свет мужчина, которого было бы легче одурачить, чем Гвидо, а уж эпитеты «бедный» и «наивный» просто идеально подходили к нему. Как я уже упоминал, он был свято уверен – слишком уверен – в своем безоблачном будущем. Порой меня разбирало желание пробудить в нем подозрения и враждебность, но я обнаружил, что не могу этого сделать, поскольку Феррари мне доверяет. О, да! Точно так же, как в прежние времена я сам доверял ему. Следовательно, роковая развязка должна была настигнуть его внезапно – возможно, в конце концов, так даже лучше.

Во время частых визитов на виллу Романи я проводил много времени со своей дочерью Стеллой. Она привязалась ко мне всем сердцем, бедняжка! Если бы она только знала, что ее привязанность ко мне была самым естественным из побуждений! Ассунта, няня девочки, приводила ее ко мне в гостиницу, чтобы мы могли спокойно побыть вместе часок-другой. Дочери наши встречи приносили огромную радость; восторг моей Стеллы достигал апогея, когда я сажал ее к себе на колени и рассказывал сказку. Больше всего она любила историю о хорошей маленькой девочке, чей папа внезапно ушел, и о том, как она горевала, пока добрые феи не помогли его отыскать.

Поначалу я несколько опасался старенькой Ассунты, ведь она была еще моей няней – неужели она меня не узнает, как остальные? При первом знакомстве с ней в новом облике я затаил дыхание от испуга, однако добрая старушка была почти слепа и, думаю, едва различала мои черты. Представляя собой полную противоположность дворецкому Джакомо, она твердо верила в смерть своего господина – и, надо сказать, имела для этого серьезные основания. Джакомо был не в состоянии привести ей в ответ ни единого разумного довода, но, как ни странно, продолжал фанатично верить, что «молодой господин» не мог умереть так внезапно; дошло до того, что моя жена объявила старого упрямца выжившим из ума. Ассунта же, напротив, многословно рассуждала о моей смерти, утверждая с неколебимой уверенностью:

– Этого следовало ожидать, ваше сиятельство. Он был слишком хорош для этого мира, вот и забрали его на небо. Конечно, Дева пожелала его для себя – она всегда забирает лучших из нас. Бедный Джакомо меня не слушает, он слабеет и понемногу впадает в детство. Пожалуй, он слишком сильно любил своего хозяина – даже сильнее… – тут она понизила тон до торжественной укоризны, – да, сильнее, чем самого святого Иосифа! Конечно, за такое наказывают. Я всегда знала, что наш господин умрет молоденьким – это был слишком кроткий ребенок и слишком добросердечный взрослый, чтобы задержаться с нами надолго.

Она качала седой головой, перебирала бусины четок и многократно бормотала молитвы за упокой моей души. При всем желании мне так и не удалось вывести Ассунту на разговор о ее госпоже – это была единственная тема, неизменно заставлявшая ее умолкать. Однажды, когда я с притворным восторгом отозвался о красоте и достоинствах молодой графини, няня вдруг бросила на меня серьезный испытующий взгляд и вздохнула, однако не произнесла ни слова. Мне было приятно видеть ее самозабвенную преданность моей Стелле и то, как девочка отвечала ей нежной привязанностью. Однако с наступлением ноябрьских дней моя малышка будто бы начала чахнуть. Она побледнела и осунулась, глаза казались сверхъестественно большими и печально-задумчивыми, повысилась утомляемость. Я указал Ассунте на эти нездоровые признаки; она ответила, что уже говорила с графиней, но та не обратила внимания на болезненное состояние собственного ребенка. Тогда я сам поднял этот вопрос в разговоре с Ниной, которая лишь благодарно улыбнулась в ответ и беспечно сказала:

– Право, мой дорогой граф, вы слишком добры! Со Стеллой все хорошо, у нее отменное здоровье; возможно, девочка слишком налегает на конфеты и довольно быстро растет, вот и все. Как любезно с вашей стороны беспокоиться о таких пустяках! Но даю вам слово, тревожиться нет причин.

Я вовсе не разделял ее уверенность, но вынужден был скрывать свое беспокойство, поскольку чрезмерная забота о детском здоровье разрушила бы мой вымышленный образ.

Немногим позже середины ноября возникло одно обстоятельство, которое придало толчок воплощению моих планов и ускорило развязку трагедии. Холодало; дни становились все более унылыми даже в Неаполе: время прогулок на яхтах подошло к завершению, и я уже начинал планировать ужины и балы приближающегося зимнего сезона, когда в один прекрасный день Феррари без предупреждения вошел ко мне в номер и повалился в ближайшее кресло с недовольным выражением на лице, издав раздраженное восклицание. А после украдкой, искоса посмотрел на меня.

– В чем дело? – спросил я небрежно, перехватив его взгляд. – Денежные затруднения? Прошу вас, обращайтесь в любое время! Одно ваше слово – и я стану самым любезным заимодавцем!

Он ответил беспокойной, но благодарной улыбкой.

– Благодарю вас, граф… Однако не в этом суть. Просто… Ах, великий боже! Почему я такой невезучий?

– Надеюсь… – тут я изобразил крайнюю озабоченность, – надеюсь, прелестная графиня не обманула ваши надежды? Может быть, отказалась выйти за вас?

Феррари рассмеялся с презрительным высокомерием:

– О, на этот счет опасаться нечего! Она не посмеет меня обмануть.

– «Не посмеет»? Довольно резкое выражение, друг мой! – Я смерил его пристальным взглядом, поглаживая бороду. Тут он, видимо, осознал, что сболтнул при мне лишнего, и, залившись краской, забормотал в смущении:

– Ох, я не это имел в виду… Конечно, графиня вольна поступать, как пожелает… Но вряд ли откажет, я думаю, – после стольких очевидных знаков внимания…

Я выразительно отмахнулся от этой мысли, как бы участливо поддерживая приятеля, упавшего духом.

– Разумеется, не откажет. Она же не какая-нибудь отъявленная кокетка – иными словами, пустая и, следовательно, недостойная женщина. Вам прекрасно известны ее истинные добродетель и чистота, так что причин для страха тут быть не может. Но если не любовь и не деньги – то что же вас беспокоит? Судя по вашему озабоченному лицу, дело очень серьезное.

Феррари в рассеянности начал крутить кольцо, мой подарок, провернув его несколько раз на пальце, прежде чем ответить.

– Видите ли, – наконец произнес он, – дела вынуждают меня уехать, покинуть Неаполь на неопределенный срок.

Мое сердце учащенно забилось от радости. Он хочет уехать! Покинуть Неаполь! Оставить поле сражения, позволив мне одержать победу! Фортуна явно благоволила ко мне. Но я воскликнул с деланым беспокойством:

– Уехать?! Нет, я решительно отказываюсь верить своим ушам! Почему? Зачем? И куда?

– Мой дядя умирает в Риме, – с досадой отозвался Феррари. – Он назначил меня своим наследником, так что приличия требуют от меня непременно присутствовать при его последних мгновениях. Которые, к слову, грозят затянуться всерьез; но стряпчие настаивают, чтобы я теперь неотлучно находился при нем: иначе старику еще взбредет на ум, испуская прощальный вздох, оставить меня без гроша в кармане. Полагаю, мое отсутствие будет недолгим – две недели самое большее. А тем временем…

Он запнулся и тревожно посмотрел на меня.

– Продолжайте же, caro mio[35], продолжайте! – воскликнул я в некотором нетерпении. – Если могу быть чем-то полезен в ваше отсутствие – вам достаточно лишь попросить!

Феррари поднялся, подошел к окну, где я полулежал, придвинул небольшой стул и, сев напротив, доверительно положил руку мне на запястье.

– Вы можете многое! – произнес он серьезным тоном. – Я уверен, что имею право всецело опереться на вас. Присмотрите за ней! У графини не будет иного защитника, а она так прекрасна… и так беспечна! Вы могли бы оберегать ее: ваш возраст, титул, положение в обществе, старинное знакомство и тесная дружба с родом Романи – все это оправдает вашу неусыпную бдительность. Не позволяйте другим мужчинам приближаться…

– Пусть только кто-нибудь осмелится! – воскликнул я, вскочив из кресла с напускной театральностью. – Не успокоюсь, пока его тело не станет ножнами моей шпаги!

Я громко рассмеялся и потрепал его по плечу. Это были его же слова, которые произнес он сам в тот роковой вечер, когда я стал невольным свидетелем его разговора с моей женой в аллее за домом. Феррари, очевидно, почувствовал что-то смутно знакомое, потому что вид у него стал недоуменный и озадаченный. Заметив это, я поспешил переменить направление его мыслей – резко прекратил веселиться, напустил на себя серьезный, строгий вид и сказал:

– Нет, нет! Вижу, эта тема слишком священна для шуток – простите мою легкомысленность! Уверяю вас, мой добрый Феррари, я буду присматривать за дамой с ревнивой бдительностью брата – точнее даже, старшего брата, способного послужить настоящим примером благопристойности. Хотя, признаюсь честно, я предпочел бы, чтобы вы избрали кого-то другого для исполнения этой задачи – не самой приятной и увлекательной, на мой личный вкус; однако на что только не пойдешь ради друга! Я готов сделать все, лишь бы вы могли покинуть Неаполь со спокойной душой. Обещаю вам, – тут я схватил его руку и пылко пожал, – что покажу себя достойным оказанной чести, что оправдаю ваше доверие с точно такой же рыцарской преданностью, какую вы столь благородно проявляли к вашему покойному другу Фабио! Лучшего образца для подражания при всем желании не найти!

Он вздрогнул, будто ужаленный; вся кровь, до капли, разом отхлынула у него от лица, так что кожа приобрела почти мертвенно-бледный оттенок. Феррари уставился на меня с каким-то оторопелым сомнением, но я поспешил изобразить воплощенную искренность и прямодушие. Предатель сдержал опрометчивые слова, уже готовые слететь с его губ, и, взяв себя в руки, подытожил:

– Благодарю! Я знал, что могу положиться на вашу честь.

– Можете! – ответил я решительно. – Так же твердо, как на свою собственную!

Феррари еще раз передернулся, будто его хорошенько вытянули невидимой плетью промеж лопаток. Отпустив его руку, я с деланым сожалением осведомился:

– И когда же вы покидаете нас, carino?

– К моему огромному сожалению, безотлагательно, – ответил он, помрачнев. – Завтра утром отходит мой поезд.

– Пожалуй, я даже рад, что узнал об этом заблаговременно, – произнес я, покосившись на свой письменный стол, на котором лежал целый ворох еще не отправленных пригласительных карточек, а также сметы от лучших декораторов и устроителей балов. – Не стану затевать никаких увеселений вплоть до вашего возвращения.

Феррари бросил на меня взгляд, исполненный признательности.

– Вы не шутите? Это так любезно с вашей стороны, однако мне было бы искренне жаль нарушать ваши блестящие планы…

– Ни слова больше, amico, – мягко перебил я. – Все это вполне может подождать до вашего возвращения. К тому же, я уверен, вы предпочтете знать, что во время вашего вынужденного отсутствия мадам ведет несколько уединенный образ жизни…

– Да, но я не хочу, чтобы она заскучала! – порывисто воскликнул он.

– Ну что вы! – Его наивность вызвала у меня улыбку. Это Нина-то позволит себе заскучать! – Об этом я позабочусь. Скромные развлечения: прогулки верхом, спокойные музыкальные вечера для узкого круга… Доверьтесь мне! А балы и званые ужины отложим до вашего возвращения.

Его глаза восторженно засверкали. Он был чрезвычайно польщен и обрадован.

– Вы необычайно добры ко мне, граф! – воскликнул он со всей искренностью. – Мне до конца своих дней с вами не расплатиться!

– Когда-нибудь я непременно потребую доказательств вашей благодарности, – ответил я. – А теперь не лучше ли вам пойти собирать чемоданы? Ведь завтрашний день уже на пороге. Я приду проводить вас утром.

Приняв эти слова как очередное проявление моей дружеской привязанности, он удалился. В тот день я его больше не видел; нетрудно было догадаться, где этот негодяй провел время! С моей женой, разумеется! Без сомнения, взяв с нее все возможные священные клятвы (какие мог вспомнить или придумать сам) оставаться верной ему одному – видимо, несколько более «верной», чем это было со мной. Мысленным взором я видел, как предатель сжимает ее в объятиях, страстно целует, умоляя думать о нем день и ночь до тех пор, пока он не вернется к ее упоительным ласкам! Холодная усмешка скользнула по моим губам: живописная картина, что и говорить. Да, Гвидо! Целуй ее, ласкай сколько вздумается; все это – в последний раз! Никогда больше ее чарующий взгляд не обратится к тебе ни со страхом, ни с благосклонностью. Твоим ревнивым рукам больше никогда не обвить это прекрасное тело. Никогда твои поцелуи не опалят нежный изгиб ее губ. Никогда, никогда! Твой блистательный день подошел к закату – лови последние мгновения греховного блаженства… Отдайся же им в полной мере! Выпей сладостное вино до последней капли – моя рука в эту ночь не отнимет кубка! Предатель, лжец, лицемер! Спеши вкусить счастье, пока твое время не вышло. Но затвори поплотнее дверь, не оскорбляй чистые взоры невинных звезд гнусным зрелищем ваших порочных восторгов! Пусть одни лишь благоухающие светильники проливают мягчайший искусственный свет на всю ту лучезарную красоту, которая совратила твою чувственную душу и на которую тебе нынче позволено бросить прощальный взгляд! И пусть звучит музыка – волшебная музыка ее голоса, шепчущего тебе на ухо колдовскую ложь: «Я твоя навсегда». Ты должен поверить ей, Гвидо, как верил я. А когда в самом деле поверишь – прощайся с ней, только никуда не спеши. Прощайся, растягивая мгновения и расточая ласки. Ведь вы расстаетесь навеки!