– Добро пожаловать на виллу Романи!

Как странно прозвучали эти слова для моих ушей! Неужели мне это не снится, неужели я действительно стою на гладко подстриженной зеленой лужайке моего собственного сада, машинально приветствуя собственную жену, которая с милой улыбкой только что произнесла это сердечное приветствие? На мгновение у меня помутился рассудок; знакомая веранда, поросшая пышными кустистыми розами и жасмином, начала колебаться перед глазами; величественный дом, где прошло мое детство, где я провел много счастливых лет, закачался в воздухе, словно вот-вот упадет. У меня перехватило горло. Даже самые суровые мужчины, бывает, роняют слезы, причем какие! Сочащиеся, словно капли крови, прямо из сердца! И я… я сейчас мог бы так же заплакать. Милый старый дом! Каким прекрасным и в то же время печальным показался он моему взору, исполненному тоски! Несомненно, ему бы сейчас больше пристало лежать в руинах, быть разрушенным, поверженным в прах – как покой и честь его хозяина… Хм, «его хозяина»? А кто теперь будет хозяином? Я невольно посмотрел на стоявшего рядом Феррари. О нет, пожалуйста, ради всего святого, только не он! Да, но мне-то на что оставалось претендовать? Я заявился сюда как чужак, незнакомец. Умирающий от голода попрошайка, не знающий, где приклонить свою голову, не мог бы ощущать большей пустоты и отчаяния, чем я в ту минуту, когда с щемящим сердцем разглядывал дом, принадлежавший мне вплоть до моей кончины! Тут и там я увидел несколько небольших изменений. К примеру, мое удобное глубокое кресло, всегда стоявшее в одном и том же углу веранды, пропало. Исчезла куда-то и клетка с ручной певчей птичкой, висевшая среди белых роз на стене. Старик-дворецкий, распахнувший передо мной и Феррари тяжелые створки ворот, носил на лице следы утомления и скрытого страдания, которых я никогда прежде не видел и которые с болью отметил теперь. А мой пес, благородный черный шотландский колли – интересно, что стало с ним? Его подарил мне молодой горец, который как-то провел со мной зиму в Риме, а позже, вернувшись на родину, прислал мне щенка, прекрасного представителя породы, на память о наших приятельских отношениях. «Бедный Уайс!» – подумал я. Неужели его прогнали прочь? Раньше он постоянно резвился где-нибудь на виду – в саду или возле дома; его любимым местом была нижняя ступенька веранды, где он так часто нежился в лучах солнца. А теперь Уайса нигде не было видно. Я мысленно возмутился его исчезновением, но продолжал строго контролировать свои чувства, то и дело напоминая себе о роли, которую мне предстояло сыграть.

«Добро пожаловать на виллу Романи!» – сказала моя жена. Я не ответил, молча оглядываясь по сторонам, и она добавила довольно заискивающим тоном:

– Боюсь, вы уже сожалеете, что пришли меня навестить!

Я растянул губы в улыбке, зная, что на данном этапе следует вести себя как можно галантнее и приятнее, и промолвил:

– Извините, мадам! Будь это так, меня следовало бы назвать самым неблагодарным мужчиной на свете! Как вы думаете, предавался ли сожалениям Данте, когда его допустили увидеть райские кущи?

Она покрылась румянцем и кротко опустила глаза, осененные длинными изогнутыми ресницами. Феррари досадливо поморщился, однако смолчал. Нина провела нас в дом – в просторную прохладную гостиную, широкие окна которой выходили в сад. Здесь все оставалось примерно так же, как прежде, за одним исключением: мраморный бюст, изображающий меня в мальчишеском возрасте, куда-то убрали с глаз. Крышка рояля была открыта, на приставном столике лежала мандолина, на которой, судя по всему, недавно играли; во всех высоких вазах венецианского стекла стояли свежие цветы и побеги папоротника. Устроившись в кресле, я похвалил красоту дома и его окрестностей, прибавив вполголоса:

– Тут все почти так, как я помню.

– Вы? Помните? – резко вскинулся изумленный Феррари.

– Разумеется. Забыл рассказать вам, дружище: в детские годы я здесь часто бывал. Мы с графом Романи-старшим вместе играли на этой земле. Так что мне все тут знакомо.

Нина слушала меня с явным интересом.

– А вы когда-нибудь видели моего покойного мужа? – вдруг спросила она.

– Только однажды, – ответил я, придав лицу печальное выражение. – В то время он был всего лишь ребенком – и, насколько я мог судить, подавал большие надежды. По моим впечатлениям, отец гордился им и был к нему очень привязан. Я также знал его мать.

– В самом деле? – воскликнула Нина, усевшись на низкую оттоманку и устремив на меня внимательный взгляд. – Какой она была?

Я немного помолчал, прежде чем ответить. Как можно рассказывать о ничем не запятнанной супруге и матери этому порочному, хотя и миловидному созданию?

– Она была очень красивой женщиной, но не сознавала своей красоты, – промолвил я наконец. – Этим все сказано. Ее единственной целью было самозабвенно служить окружающим, наполняя свой дом атмосферой доброты и достоинства. Она покинула этот мир молодой.

Феррари взглянул на меня со злобной усмешкой в глазах.

– Очень удачный ход, – заметил он. – У нее не было времени устать от своего мужа, иначе – кто знает?

Кровь стремительно закипела у меня в жилах, но я сдержался.

– Не понимаю, – возразил я с подчеркнутой холодностью. – Леди, о которой я говорю, жила и скончалась в прежние времена, когда еще чтили понятия благородства и долга. Боюсь, я не столь искушен в современных общественных нормах морали, как вы.

Тут Нина поспешила вмешаться в нашу беседу.

– О, дорогой мой граф, – сказала она, смеясь, – не обращайте внимания на синьора Феррари! Порой он бывает опрометчив и болтает разные глупости, которых на самом деле не имеет в виду. Такая уж у него манера! Мой бедный дорогой муж иногда очень сердился на него, хотя и был так привязан к нему. Кстати, граф, поскольку вы так много знаете о нашей семье, я уверена, вам будет приятно увидеть мою маленькую Стеллу. Послать за ней или дети вас утомляют?

– Напротив, мадам, я их обожаю, – ответил я с нарочитым спокойствием, хотя сердце мое трепетало от радости и муки одновременно при мысли о том, что я снова увижу свою малышку. – А ребенок сына моего старого друга для меня вдвойне интересен.

Жена позвонила в колокольчик и приказала появившейся из дверей служанке сейчас же прислать к ней малышку. Феррари тем временем занимал меня беседой; теперь он буквально смотрел мне в рот, соглашаясь с каждым моим словом, и явно лез вон из кожи, стараясь загладить неловкость, возникшую из-за его последнего замечания. Спустя пару минут ручка двери в гостиную слабо повернулась под давлением робкой и неопытной руки. Нина нетерпеливо окликнула:

– Давай же, детка! Не бойся, входи!

После этих слов дверь медленно отворилась, и в гостиную вошла моя дочь. Несмотря на то что в последний раз мы с ней виделись не так уж давно, я сразу же обратил внимание, что девочка очень переменилась. Ее личико выглядело измученным и печальным, на нем застыло выражение страха и недоверия.

Уголки ее губ жалобно опустились, а смешливые искорки начисто исчезли из юных глаз, сменившись серьезным взглядом, выражавшим страдальческую покорность судьбе – о, как прискорбно видеть подобное в столь юном возрасте! Словом, вся ее новая манера держаться породила в моей душе смятение: о девочке явно перестали заботиться, ее потребностями пренебрегали.

Она нерешительно приблизилась к нам, но на полпути замерла, бросив опасливый взгляд на Феррари. Тот ответил на детское беспокойство ехидной усмешкой.

– Подойди же, Стелла! – сказал он. – Не нужно бояться! Я не стану браниться, если ты не будешь капризничать. Глупое дитя! У тебя такой вид, словно я сказочный великан, который собирается слопать тебя на ужин. Подойди и поговори с этим джентльменом: он был знаком с твоим папой.

При этих словах ее глаза заблестели, маленькие шажки стали увереннее – она подошла и вложила свою крошечную ручку в мою. Робкое прикосновение мягких дрожащих пальчиков почти лишило меня сил. Я привлек малышку к себе, усадил на колени и сделал вид, что хочу поцеловать ее, а сам на секунду-другую зарылся лицом в копну светлых кудряшек, скрывая от всех отнюдь не мужские слезы, подступившие против воли.

Моя бедная девочка! До сих пор удивляюсь, как мне удавалось сохранять хладнокровие под этим невинным и в то же время пронизывающим, вопрошающим взглядом! Я опасался, не испугается ли она моих черных очков – детей иногда страшат подобные вещи, – но этого не произошло. Напротив, она осталась сидеть на коленях с совершенно успокоенным видом, хотя смотрела так пристально, что чуть не заставила утратить всякое самообладание. Нина и Феррари наблюдали за ней с некоторым удивлением, однако девочка словно больше не замечала их, как если бы на всем белом свете остались только мы двое. Внезапно на ее личике медленно проступила нежная улыбка довольного ребенка, забывшего все свои горести; она обвила меня ручками и по собственной воле поцеловала в щеку! Растроганный столь неожиданным проявлением привязанности, я поспешно прижал дочь к сердцу и ответил на ласку, при этом украдкой взглянув на свою жену и Гвидо. Вдруг эта парочка что-нибудь начала понимать? Но нет! Откуда бы взяться лишним подозрениям? Разве Феррари сам лично не видел, как меня хоронили?

Успокоенный этим соображением, я обратился к Стелле, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более скрипуче и резко – из опасения перед ее детской проницательностью.

– Какая очаровательная маленькая леди! – шутливо произнес я. – Итак, тебя зовут Стелла? Это потому, что ты похожа на звездочку[25], да?

Дочка впала в задумчивость. Потом с тихой застенчивостью ответила:

– Да, папа все время говорил…

– Папа избаловал тебя! – тут же вмешалась Нина, прижимая к глазам тонкий носовой платок с черным кружевом по краям. – Бедный папа! С ним ты вела себя так же скверно, как и со мной.

У девочки задрожали губы, но она не сказала ни слова.

– Как же так? – наигранно всплеснул руками я. – Неужели эта милая крошка – и вдруг шалит? Нет, я отказываюсь этому верить! Все маленькие звездочки – очень хорошие: они никогда не плачут, всегда спокойны и ярко-ярко светят.

Стелла опять промолчала, только позволила вырваться из груди столь тяжелому вздоху, который более подошел бы страдающему человеку в летах. Она приникла щечкой к моей руке и подняла на меня умоляющие глаза.

– Вы видели моего папу? – робко спросила девочка. – Он скоро вернется?

Какое-то мгновение я собирался с духом. Однако Феррари хватило наглости ответить вместо меня:

– Глупая, ты несешь чепуху! Тебе известно, что папа ушел, потому что ты дурно себя вела, и он уже не вернется. Наш граф теперь там, куда не пускают надоедливых и капризных детей.

Безрассудные и жестокие слова! Я сразу понял, какое тайное горе терзало душу малышки. Всякий раз, когда она обижалась или сердилась на их бездушное отношение, они, очевидно, внушали моей дочери, что отец бросил ее за непослушание. Приняв эту гнусную ложь за чистую монету, Стелла, без сомнения, подолгу в свойственной детям наивной манере размышляла, понапрасну ломая головку над тем, что же такого она могла натворить, почему отец вдруг разозлился, ушел и решил больше не возвращаться. Но каковы бы ни были ее мысли, в этот раз моя дочь не дала волю ни слезам, ни словам. Только метнула в сторону грубияна взгляд, исполненный гордости и презрения, очень странный для маленького создания – взгляд истинной наследницы рода Романи, подобный тому, который так часто сверкал в глазах моего отца и, я уверен, не реже – в моих. Феррари увидел это и громко расхохотался.

– Вы только посмотрите! – воскликнул он. – Когда она так делает, то превращается в копию своего отца! Обхохочешься! Вылитый Фабио! Одного только недостает для полного сходства!

Он бесцеремонно подошел к девочке, схватил один из ее длинных локонов и попытался приложить ей над губами в виде усов. Девочка сердито отворачивалась, пытаясь спрятать лицо в складках моей одежды. Но чем отчаяннее она сопротивлялась, тем с большей злобой Феррари к ней приставал. Мать даже не думала вмешиваться – она только смеялась. Тогда я крепко прижал к себе малышку и, стараясь унять дрожь негодования в голосе, тихо, но твердо проговорил:

– Играйте честно, синьор! Играйте честно! Издеваться над тем, кто совершенно против вас беззащитен, – это вовсе не признак силы!

Феррари вновь рассмеялся, но на этот раз неуверенно, и, прекратив свои обезьяньи проделки, отошел к окну. Приглаживая растрепавшиеся волосы дочери, я добавил не без сарказма:

– Эта маленькая donzella[26] еще отомстит за себя, когда вырастет. Запомнив, как один мужчина дразнил ее в детстве, она, в свою очередь, сочтет себя вправе дразнить их всех. Вы согласны со мной, мадам?

Последние слова я проговорил, обращаясь к моей жене, которая ответила с милым кокетливым взглядом:

– Ох, в самом деле, граф, я даже не знаю! Потому что при воспоминании об одном мужчине, который дразнил ее, девочке придется вспомнить и о другом, который был к ней очень добр, – то есть о вас, и ей будет нелегко найти золотую середину.

За этими словами угадывался тонкий комплимент. Я ответил на него без слов, одним жестом восхищения, который она мгновенно оценила и приняла. Случалось ли когда-нибудь, чтобы мужчине столь деликатно льстила его собственная жена? Полагаю, что нет! Обычно женатые люди похожи на искренних друзей – они любят говорить в лоб неприглядную правду, избегая даже малейшего намека на сладкий обман. Впрочем, учитывая положение дел, я не столько позволил обворожить себя, сколько развлекался, наблюдая за ней. В этот момент слуга распахнул дверь и объявил, что ужин подан. Я очень бережно спустил свою дочь с колен и шепнул, что скоро снова приду повидаться с ней. Она доверчиво улыбнулась, а затем, повинуясь повелительному жесту матери, тихо выскользнула из комнаты. Как только она ушла, я вслух восхитился ее красотой; но, хотя Стелла и в самом деле была прелестной крошкой, я видел, что мой восторг не разделили ни моя женушка, ни ее ухажер. Итак, мы все отправились ужинать, и мне как высокому гостю выпала честь сопровождать свою прекрасную благоверную! Когда мы вошли в столовую, Нина сказала:

– Вы старинный друг семьи, граф, и, возможно, не откажетесь сесть во главе стола?

– Tropp’ onore[27], синьора! – ответил я с галантным поклоном и немедленно занял законное место за своим же столом.

Феррари сел по правую руку от меня, Нина – по левую. Дворецкий, в прошлом слуга моего отца и мой собственный, стоял, как в былые времена, за моим стулом, и я заметил, что каждый раз, наполняя вином мой бокал, он украдкой кидал на меня любопытные взгляды; впрочем, внешность у меня теперь была необычная и бросающаяся в глаза, что отчасти могло объяснить его интерес. На стене напротив меня висел портрет моего отца; роль, которую я играл, позволяла мне, ничем не выдавая себя, пристально всматриваться в него и даже испустить самый искренний горестный вздох, вырвавшийся из глубин тоскующего сердца. Казалось, глаза с картины взирали на меня с печальным состраданием – я почти увидел, как сжатые губы дрогнули и шевельнулись в ответ на мой вздох.

– Удачный портрет? – внезапно спросил Феррари.

Я вздрогнул, заставил себя опомниться и ответил:

– Да, превосходный! Сходство настолько явное, что порождает целую череду воспоминаний, одновременно приятных и горьких. Ах, каким гордым человеком он был!

– Фабио тоже был гордецом, – подала нежный голос моя жена. – Очень холодным и надменным.

Маленькая лгунья! Да как у нее язык повернулся чернить мою память! Я мог вести себя надменно с другими, но только не с ней; а холодность вообще была не в моем характере. Хотя лучше бы, в самом деле, была! Лучше бы мне оставаться глыбой льда, неспособной растаять под лучами ее чарующей улыбки! Неужели жена уже позабыла, как я перед ней пресмыкался? В какого несчастного влюбленного страстного глупца превращался под влиянием ее лицемерных ласк? Так я подумал, но вслух сказал:

– Да неужели? Удивительно это слышать. По моим наблюдениям, надменность всех Романи сочеталась с некоторым добродушием и уступчивостью; так, например, я помню: мой друг всегда был очень добр со своими подчиненными.

Дворецкий вежливо кашлянул, прикрыв рот рукой, – это был его старый прием, означающий, что он просит слова. Феррари рассмеялся и поднял бокал, требуя еще вина.

– Вот старина Джакомо, – сказал он, кивком указав на слугу, – помнит обоих Романи. Спросите, какого мнения он о Фабио – этот человек боготворил своего господина.

Я повернулся к своему же слуге и обратился к нему благожелательным тоном:

– Друг мой, мне незнакомо ваше лицо. Возможно, вас здесь еще не было, когда я гостил у графа Романи-старшего?

– Нет, ваше сиятельство, – ответил Джакомо, нервно потирая морщинистые руки и говоря с плохо скрываемым волнением. – Я поступил к нему на службу всего лишь за год до смерти графини, матери молодого графа.

– Ясно! Стало быть, я вас не застал, – ласково проговорил я, от души жалея бедного старика, потому что успел заметить его дрожащие губы и совершенно надломленный вид. – Значит, вы знали покойного графа в его детские годы?

– Именно так, ваше сиятельство!

Его затуманенный взгляд скользнул по мне с каким-то вопросительно-встревоженным выражением.

– Вы его очень любили? – сдержанно спросил я, наблюдая за ним не без некоторой доли смущения.

– Лучшего хозяина и желать невозможно, ваше сиятельство. Он был само совершенство – красивый, щедрый, великодушный молодой человек, да хранят святые угодники его душу! Знаете, иногда я не могу поверить, что он мертв; мое старое сердце едва не разорвалось, когда я услышал об этом. Я так и не оправился с тех самых пор, вот и миледи вам подтвердит… – Тут он печально посмотрел на хозяйку, и в его дрогнувшем голосе послышалась нерешительная мольба. – Теперь она часто бывает мной недовольна.

Тонкие брови моей жены сошлись у переносицы: когда-то я считал это приметой мимолетного недовольства, но теперь воспринял как признак вспыльчивого характера.

– Это сущая правда, Джакомо, – произнесла она резким тоном, который так не вязался с ее обычным мелодическим голосом. – Вы стали настолько забывчивы, что положительно раздражаете. Сами знаете, мне часто приходится повторять вам одно и то же по нескольку раз. Между тем одного приказа должно быть достаточно.

Джакомо озабоченно провел рукой по лбу, вздохнул и замолчал. Затем, словно внезапно вспомнив о своих обязанностях, еще раз наполнил мой бокал и, шагнув в сторону, занял свое прежнее место за моим стулом.

Разговор перекинулся на отвлеченные светские темы. Я знал, что моя жена – прекрасная собеседница, но в тот вечер она, пожалуй, превзошла саму себя. Нина явно решила очаровать меня и не жалела сил, чтобы своего добиться – это было заметно и с первого взгляда. Изящные остроты, остроумные шутки, приправленные едкой сатирой, веселые истории, рассказанные живо и хорошо, – все это с такой непринужденностью слетало с ее уст, что даже меня, столь коротко с ней знакомого, эта женщина почти удивила разносторонностью интересов и раскованностью в общении. Впрочем, эта дамская способность вести приятную беседу лишь вводит в заблуждение слушающих, поскольку редко является результатом серьезных размышлений, а еще реже – доказательством интеллектуальных способностей. Женщина говорит, как журчит ручей: приятно, но без глубины.

Ее осведомленность, как правило, весьма поверхностна – она попросту снимает сливки со всех новостей и подает их вам на собственный манер, мало заботясь о том, соответствуют ее слова истине или же наоборот. Кстати, чем оживленнее она говорит, тем более вероятно, что за речами кроется опасная неискренность и холодное сердце, ибо само остроумие обладает силой, способной огрубить тонкие струны ее натуры. Покажите мне блистательную женщину, известную созданием едких эпиграмм или язвительных сатир, – и я покажу вам существо, чья жизнь – один только маскарад тщеславия, сладострастия и гордыни. Мужчина, женившийся на подобной особе, должен смириться с ролью второй скрипки в собственном доме и провести свою жизнь как бесхребетный подкаблучник, со всем возможным смирением, на которое он только способен. Ответьте мне, многострадальные мужья «светских львиц»: что бы вы отдали, чтобы вернуть свободу и самоуважение? Чтобы вновь держать голову высоко, не краснея перед собственными слугами? Чтобы чувствовать: ваши распоряжения не отменят в следующую минуту? Ах, мои бедные друзья! Даже миллионы не купят вам такой радости; пока ваши очаровательные супруги, подобно жене Цезаря, остаются «вне подозрений» (а они обычно искусно управляют вами), до тех пор вы будете плясать под их дудку, словно добродушный неуклюжий медведь на цепи, который хоть изредка и ворчит, но в лучшем случае вызывает лишь смех. Моя жена была истинно светской леди до кончиков пальцев; никогда еще я не понимал ее подлинный характер так ясно, как теперь, когда она силилась очаровать и развлечь меня. Я-то считал ее натуру ангельской, неземной, одухотворенной! Да уж, никогда еще не бывало на свете ангела, подобного ей! В то время как она говорила, я не мог не заметить, как изменилось выражение лица Феррари. Он все более уходил в себя, погружаясь в угрюмую меланхолию – зато ее блеск и радушие все усиливались. Притворяясь, будто не замечаю его возрастающей скованности, я продолжал всеми правдами и неправдами втягивать горе-художника в беседу, заставляя высказываться на различные темы, связанные с искусством, к которому он якобы имел отношение. Он явно не желал говорить, а когда приходилось – его замечания были краткими, почти грубыми. Настолько, что моя жена не удержалась от колкого замечания в его адрес.

– Ты сегодня просто невыносим, Гвидо! – воскликнула она, затем, спохватившись, что обратилась к нему по имени, повернулась ко мне и поспешно прибавила: – Я всегда зову его Гвидо в кругу семьи; вы же понимаете, он мне как брат.

Феррари взглянул на нее – и в его глазах вспыхнула опасная искра, но он промолчал. Нина явно упивалась его раздражением; ей нравилось задевать гордость любовника. Когда же он уставился на нее с немой укоризной, моя жена звонко рассмеялась. Затем, поднявшись из-за стола, кокетливо присела в реверансе.

– Оставлю вас, джентльмены, допивать вино наедине, – проворковала она. – Знаю, все мужчины обожают немного посплетничать, а для этого нужна приватность. А потом не желаете ли присоединиться ко мне на веранде? Я велю подать туда кофе.

Я поспешил отворить перед нею дверь, и Нина вышла, одарив меня милой улыбкой. Вернувшись к столу, я налил еще вина себе и Феррари, который мрачно разглядывал свое отражение в широком полированном ободке серебряного блюда для фруктов, стоявшего перед ним на столе. Джакомо, дворецкий, давно покинул комнату; мы остались совсем одни. Минуту-другую я обдумывал дальнейшие планы; эта игра была интересна, как любопытная шахматная задача. С обдуманной осторожностью игрока я решился на следующий ход.

– Прелестная женщина! – пробормотал я задумчиво, пригубив вино. – И так умна. Восхищаюсь вашим вкусом, синьор!

Он весь передернулся.

– Что… что вы имеете в виду? – спросил предатель чуть ли не с яростью.

Я разгладил усы и доброжелательно улыбнулся ему.

– Ах, молодость! Молодость! – вздохнул я, покачав головой. – Она всегда возьмет свое! Дорогой мой синьор, зачем стыдиться любви? Я искренне сочувствую вам; если дама не ценит привязанности столь пылкого и галантного поклонника, то она попросту глупа! Не каждой женщине выпадает такой шанс на счастье.

– Вы же не думаете… вы полагаете, что… что я…

– Что вы влюблены в нее? – невозмутимо произнес я. – Ma certamente![28] Собственно, почему бы и нет? Все идет как должно, своим чередом. Даже покойный граф не пожелал бы своей прекрасной вдове лучшей доли, чем стать женой его избранного, ближайшего друга. Позвольте выпить за ваше здоровье! Успеха вашей любви! – И я осушил бокал, закончив речь.

Феррари был полностью обезоружен моими словами. Несчастный глупец! Его подозрения тут же растаяли без следа, словно утренний туман на рассвете. Лицо его просветлело; он схватил мою руку и пылко пожал ее.

– Простите, граф, – проговорил он с жаром раскаяния, – боюсь, я был с вами несколько груб и неразговорчив. Ваши добрые слова вернули меня к жизни. Вы сочтете меня ревнивым безумцем, но мне и вправду казалось, что вы начинаете испытывать к ней влечение, и я… (только умоляю, ради всего святого, простите!) я уже собирался… убить вас!

Я тихо рассмеялся.

– В самом деле? Вот это любезность! Что и говорить, замысел похвальный, но известно ли вам, куда вымощена дорога благими намерениями?

– Ах, граф, как великодушно с вашей стороны отнестись к моему признанию столь легко! Но уверяю, последний час я провел в огне адских мук!

– По обычаю всех влюбленных, – кивнул я с понимающим видом. – Вы мучаете себя понапрасну! Что ж, это весьма занимательно! Юный друг, доживите до моих лет – и вы тоже научитесь предпочитать звон золота женскому смеху и поцелуям. Сколько раз повторять вам, что я совершенно равнодушен к нежным страстям? Хотите верьте, хотите нет, но это чистая правда.

Феррари залпом осушил вино и заговорил в ужасном волнении:

– Тогда откроюсь вам как товарищу. Я действительно влюблен в графиню. Но что значит «влюблен»? Это слишком слабое слово! Прикосновение ее руки повергает в трепет, один только звук ее голоса переворачивает мне душу, а глаза прожигают насквозь! Ах, вы не можете понять… вы не способны ощутить эту боль, эту радость…

– Успокойтесь, – холодно прервал я, с удовольствием наблюдая за тем, как моя жертва выдает свои потаенные чувства. – Главное – сохранять голову холодной, особенно когда кровь кипит у вас в жилах. Вы думаете, она любит вас?

– Думаю? Gran Dio! Она… – Феррари запнулся, лицо его вспыхнуло. – Нет, мне совершенно нечего сказать на этот счет. Но я знаю точно: мужа она никогда не любила.

– И это я уже понял, – ответил я ровным голосом. – Даже сторонний наблюдатель заметил бы.

– Неудивительно! – горячо воскликнул он. – Он был тупым бесчувственным чурбаном! И как столь ничтожный тип посмел жениться на таком совершенстве!

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от негодования, однако я овладел собой и произнес рассудительным тоном:

– Requiescat in pace![29] Оставим в покое мертвых. Каковы бы ни были его ошибки, графиня, разумеется, хранила верность, пока он не ушел в могилу. Ведь она считала его достойным хотя бы супружеской преданности, не так ли?

Феррари потупил взгляд и пробормотал невнятно, как бы себе под нос:

– О да, безусловно!

– А вы… вы же были самым искренним и надежным другом, несмотря на все соблазнительные взоры его дражайшей супруги?

И снова он хрипло ответил:

– Ну разумеется!

Вот только его изящная рука, лежавшая рядом с моей на столе, отчего-то вздрогнула.

– Что ж, – продолжал я спокойно, – в этом случае возьму на себя смелость предположить, что покойный граф всей душой одобрил бы ваши чувства к безутешной прекрасной вдове. Раз уж они, как вы утверждаете, чисты и невинны… Единственное, чего можно пожелать при таких обстоятельствах, – это чтобы ваша любовь получила достойное вознаграждение!

Пока я говорил, Феррари беспокойно ерзал в кресле, то и дело бросая косые взгляды на портрет моего отца. Должно быть, видел некоторое сходство с «усопшим другом». После паузы он повернулся ко мне и проговорил с натянутой улыбкой:

– Итак, вы готовы поклясться, что не питаете восхищения к молодой графине?

– Прошу прощения, этого я не говорил! Я восхищаюсь ею чрезвычайно, но не в том смысле, как вы, очевидно, заподозрили. Если уж вам так угодно, могу дать твердое слово: я никогда не стану ухаживать за ней, разве что…

– Разве что? – перебил он нетерпеливо.

– Разве что… она сама начнет ухаживать за мной. В таком случае не ответить взаимностью было бы неучтиво!

Я резко рассмеялся. Феррари уставился на меня в растерянности.

– Нина – за вами?! Вы шутите. Она никогда не опустится до такого.

– О чем и речь! – воскликнул я, поднявшись и тяжело хлопнув его по плечу. – Женщины никогда не ухаживают за мужчинами – это было бы просто неслыханно! Нарушение естественного порядка! Вы в полной безопасности, дружище, и непременно получите свою честно заслуженную награду. Идемте же, выпьем кофе с прекрасной дамой.

С этими словами я подхватил его под локоть и в самой дружеской манере увлек за собой на веранду.

Феррари был вновь благодушно настроен, и Нина, как мне показалось, вздохнула с некоторым облегчением. Она явно побаивалась своего любовника – и я подумал, что это может сыграть мне на руку. При нашем приближении жена встретила нас приветливой улыбкой и принялась разливать по чашечкам ароматный кофе.

Вечер выдался изумительный: луна уже сияла высоко в небесах, а из далекой чащи доносились негромкие соловьиные трели. Устроившись поудобнее в низком кресле, которое заботливая хозяйка будто бы непреднамеренно разместила рядом со своим, я вздрогнул от протяжного тоскливого воя, временами переходящего в нетерпеливое поскуливание.

– Что это? – спросил я, хотя спрашивать не было никакой нужды: я мгновенно признал этот звук.

– Всего лишь надоедливая собака, Уайс, – ответила Нина, не скрывая досады. – Этот пес принадлежал моему покойному Фабио. Только и может, что портить прекрасный вечер своим докучливым скулежом.

– И где он теперь?

– О, после смерти мужа пес стал невыносим – целыми днями бродил по дому и выл. Постоянно рвался ночевать в детской комнате, у кроватки Стеллы. Путался под ногами все дни напролет, так что мне ничего не оставалось, кроме как посадить пса на цепь.

Бедный Уайс! Он был жестоко наказан за свою верность.

– Обожаю собак, – протянул я как бы в задумчивости, – и, знаете, они обычно встречают меня с необыкновенной радостью. Нельзя ли взглянуть на вашего Уайса?

– Конечно! Гвидо, ты не сходишь его отвязать?

Феррари, лениво развалившийся в кресле с чашечкой кофе, даже ухом не повел.

– Благодарю покорно, – усмехнулся он. – Вы, кажется, позабыли, как в прошлый раз этот зверь чуть не растерзал меня на куски. Если не возражаете, я предпочел бы, чтобы этим занялся Джакомо.

– После твоего рассказа о нраве этой собаки граф, возможно, еще передумает. Это правда, – повернулась она ко мне, – Уайс почему-то возненавидел синьора Феррари. Хотя в целом это довольно беззлобный пес – ухитряется же он целый день играть с моей дочкой, если она приходит. Все еще желаете его увидеть?

Я утвердительно кивнул, и графиня дважды позвонила в маленький колокольчик. Когда явился дворецкий, она приказала:

– Джакомо, сходи за Уайсом и отвяжи, мы хотим его видеть.

Джакомо бросил на меня еще один робкий вопросительный взгляд и удалился выполнять приказ госпожи. Минут через пять душераздирающий вой внезапно затих; длинное гибкое черное существо уже стремительно мчалось по направлению к нам, пересекая залитый лунным светом газон – Уайс несся во весь опор. Проигнорировав хозяйку и Гвидо, он с радостным визгом бросился прямо ко мне. Неистово виляя огромным хвостом и тяжело дыша от возбуждения, пес принялся скакать вокруг моего кресла. Он припадал к ногам, лизал руки, терся благородной головой о колено. Моя жена и Феррари в полном недоумении наблюдали за безумными проявлениями его восторга. Заметив их удивление, я небрежно бросил:

– Ну вот, я же предупреждал! Ничего удивительного. Все собаки ведут себя со мной только так, и никак иначе.

Я властно положил руку на шею пса; он тут же улегся, лишь изредка поднимая грустные карие глаза, словно недоумевая, что же так изменило мое лицо. Но никакая маскировка не обманула его – верное животное сразу же узнало хозяина. Тем временем я заметил, что Нина побледнела как полотно; ее белоснежная, унизанная кольцами рука еле заметно дрожала.

– Неужели вы боитесь этого благородного зверя, мадам? – осведомился я, пристально наблюдая за ней.

Она засмеялась, но как-то натянуто.

– О нет! Просто Уайс обычно не так ведет себя с незнакомцами. Никто, кроме покойного мужа, не вызывал у него такого восторга на моей памяти. Вот что странно!

Судя по недоумевающему взгляду Феррари, он был согласен с моей женой и, похоже, встревожен происходящим.

– И еще поразительно, – заметил он, – что в этот раз Уайс даже не обратил на меня внимания. Обычно он не упускает случая облаять, когда я оказываюсь поблизости.

Услышав его голос, пес и вправду принялся глухо и недовольно ворчать; впрочем, одно лишь прикосновение моей руки помогло ему успокоиться. Неожиданная враждебность Уайса к Феррари прежде всего удивила меня самого, ведь в прежние времена, еще до моего погребения, эти двое великолепно ладили между собой.

– В свое время я подолгу возился с собаками, – произнес я намеренно ровным голосом. – Их инстинкт показался мне поразительным. Они способны мгновенно распознавать тех, кто любит и ценит их компанию. Ваш Уайс, графиня, без сомнения, сразу же почуял, что у меня много приятелей среди его славных сородичей. Поэтому нет ничего странного в таком поведении.

Этот нарочито невозмутимый тон кабинетного ученого вкупе с бесстрастным отношением к восторгам бедного пса как к чему-то само собой разумеющемуся мало-помалу усыпили бдительность смутившихся было предателей. После короткой паузы инцидент был благополучно забыт, и беседа потекла легко и непринужденно. Перед уходом я вызвался самолично посадить пса на цепь.

– Поверьте на слово: если это сделаю я, своими руками, он уже точно не потревожит ваш ночной покой завываниями.

Мое предложение было одобрено; Феррари даже вызвался пойти со мной и показать, где находится конура. Я посадил Уайса на цепь и нежно погладил его; казалось, он понял и принял свою судьбу с абсолютной покорностью, потому что улегся на свою соломенную подстилку без малейших признаков сопротивления и недовольства, если не считать одного умоляющего проницательного взгляда, брошенного на меня напоследок. После этого я повернулся и ушел, оставив его.

Раскланявшись с Ниной, я наотрез отказался от предложения Феррари составить мне компанию на обратном пути в гостиницу.

– Люблю побродить один при лунном свете, – сказал я. – Позвольте же мне не отступать от своих привычек.

В конце концов, после небольшого дружеского препирательства они уступили моему желанию. Я любезно пожелал обоим спокойной ночи, низко склонился над ручкой моей жены и поцеловал ее – достаточно холодно, видит бог, – но этого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить Нину залиться румянцем и просиять от удовольствия. Затем я покинул их. Феррари сам проводил меня к воротам виллы, откуда я вышел на открытую дорогу. Пока он стоял и следил за мной взглядом, я медленно и задумчиво шел по направлению к городу, но как только услышал за спиной тяжелый лязг захлопнувшихся створок – поспешил развернуться и возвратиться обратно осторожным, бесшумным шагом.

Миновав главные ворота, я проскользнул на западную сторону территории, где находились густые заросли лавра, простиравшиеся почти до самой веранды, которую я только что покинул. Аккуратно раздвигая перед собой ветви, я протиснулся внутрь и постепенно добрался до места, откуда мог ясно видеть веранду и слышать все, что происходило на ней. Гвидо развалился в недавно оставленном мною глубоком кресле, откинув голову на грудь моей жены; одной рукой он обнял ее за шею и привлек поближе к себе. Так, полуобнявшись, они несколько мгновений пребывали в мертвой тишине. Внезапно Феррари заговорил:

– Как жестоко с твоей стороны, дорогая Нина! Надо же было заставить меня поверить, что ты очарована этим старым богатым графом.

Она рассмеялась.

– Но я действительно очарована! Он был бы настоящим красавцем, если бы не уродливые очки. А его драгоценности – просто чудо какое-то. Вот бы получить от него еще что-нибудь!

– Допустим, он продолжит сыпать подарками – в этом случае ты бы увлеклась им, Нина? – ревниво спросил Феррари. – Уверен, что нет. К тому же ты не представляешь, какой это самовлюбленный тип. Сам признался: он нипочем не станет ухаживать за женщиной, пока та сама не проявит знаки внимания. Вот скажи мне, что ты об этом думаешь?

Она опять рассмеялась, еще веселее прежнего.

– Что думаю? Что в его оригинальных манерах есть что-то обворожительное. Ты идешь в дом, Гвидо?

Он встал и, выпрямившись во весь рост, чуть ли не силой приподнял ее со стула, чтобы заключить в горячие объятия.

– Можешь не сомневаться, иду, – заявил он, – и потребую сотню поцелуев за каждый взгляд и улыбку, которыми ты одарила этого графа! Маленькая записная кокетка! Ты готова флиртовать даже с собственным дедушкой!

Моя жена прильнула к любовнику с самым нежным видом, ласково потрепала камелию у него в петлице, а потом вдруг произнесла с легким оттенком испуга в голосе:

– Гвидо, ответь мне… Тебе не показалось, что он немного похож… похож на Фабио? Ты не почувствовал чего-то неуловимо знакомого в его манерах и поведении?

– Признаюсь тебе, я тоже пару раз так подумал, – задумчиво произнес он. – Пожалуй, имеется между ними какое-то раздражающее сходство. Но что нам с того? Бывают же на свете люди, похожие друг на друга как две капли воды. В общем, вот я что думаю по этому поводу: я почти уверен, что перед нами давно позабытый родственник из клана Романи, возможно, дядюшка твоего Фабио, который почему-либо не хочет распространяться о своих кровных связях. Похоже, в глубине души старикашка довольно добр и к тому же определенно богат как Крез; его дружеское расположение нам с тобой не помешает. Идем, sposina mia[30], настало время предаться отдыху.

И они скрылись в доме, затворив за собой оконные ставни. Тогда я незамедлительно покинул свое укрытие и снова пустился в путь в Неаполь. Я был доволен, что выяснил главное: эти двое хоть и заподозрили правду, однако так ни о чем и не догадались. Ясное дело, мои опасения были беспочвенны – люди очень редко верят, что погребенный человек способен воскреснуть и вернуться домой из могилы. С этой минуты я полностью управлял ходом этой игры – и был готов как можно скорее продолжить ее.