Она была ослепительно хороша! Меня охватило то же самое ошеломленное восхищение, которое отняло у меня рассудок и притупило всякое здравомыслие, когда я увидел ее в самый первый раз. Черное одеяние, которое было на ней, откинутая назад длинная вуаль из крепа, окаймляющая пышную прическу и милое личико – все эти мрачные тени траурного наряда только подчеркивали и выгодно оттеняли ее красоту. Воистину прелестная вдовушка! Даже я, недавно скончавшийся супруг, ощутил на себе магнетическую силу ее обаяния! На мгновение Нина застыла у порога с очаровательной, всепобеждающей улыбкой на устах; она посмотрела на меня и после короткого замешательства проговорила со всей учтивостью:

– Полагаю, ошибки быть не может! Я имею честь видеть благородного графа Чезаре Оливу?

Я попытался заговорить, но не смог. Во рту внезапно пересохло от волнения, а в горле словно застрял огромный и твердый ком из боли, отчаяния и еле сдерживаемого гнева. Я молча ответил на ее вопрос сухим поклоном. Жена тут же подошла и протянула ко мне свои руки с той нежной грацией, которая так часто меня восхищала.

– Я графиня Романи, – сказала она, не переставая приветливо улыбаться. – Синьор Феррари сообщил мне, что вы намерены сегодня посетить его студию, и я не смогла устоять перед искушением появиться здесь, чтобы лично поблагодарить вас за этот поистине королевский подарок, который вы мне прислали. Драгоценности действительно великолепны. Позвольте же выразить вам самую искреннюю признательность!

Я схватил ее протянутые руки и сильно сжал их – так сильно, что кольца, которые она носила, должно быть, впились ей в кожу и причинили боль; впрочем, моя вдова была слишком хорошо воспитана, чтобы издать хоть одно восклицание. Тем временем я справился с наваждением и чувствовал, что готов отыграть предстоящую роль без запинки.

– Напротив, мадам, – произнес я сурово и резковато, – это мне бы следовало искренне благодарить вас за честь, которую вы мне оказали, любезно приняв незначительные безделушки, особенно в то время, когда холодный блеск прозаических бриллиантов должен оскорблять чувствительное сердце столь недавно овдовевшей дамы. Поверьте, я всецело сочувствую вашей тяжелой утрате. Не уйди ваш супруг так рано из жизни, это был бы его подарок вам, а не мой. Могу себе представить, насколько бо́льшую радость доставили бы вам эти камни тогда и насколько бо́льшую ценность обрели бы в ваших глазах! И все-таки мне остается гордиться, что вы снизошли принять их из моих недостойных рук.

Чем дольше я говорил, тем сильнее она бледнела, не отрывая глаз от меня, словно была чем-то сильно поражена или даже напугана. Укрывшись за дымчатыми стеклами очков, я без смущения выдержал взгляд ее больших темных глаз. Она осторожно высвободила свои тонкие пальчики из моей крепкой хватки.

Я придвинул для жены мягкое кресло, и она грациозно опустилась в него с привычной непринужденностью изнеженной императрицы или фаворитки султана, продолжая задумчиво смотреть на меня снизу вверх. В это самое время Феррари занимался тем, что, исполняя обязанности гостеприимного хозяина, принес нам еще вина, а также блюдо с фруктами и сладких пирожных. После этого его вдруг разобрало веселье.

– Ха-ха! А ведь вы попались! – воскликнул он со смехом. – Должен сказать, что мы с мадам подготовили все это вместе, чтобы застать вас врасплох. Никто не знал, когда вас удастся уговорить навестить графиню, а она не могла успокоиться, не имея возможности лично выразить свою благодарность, поэтому мы организовали эту встречу. Лучше и придумать нельзя, согласны? Ну же, граф, признайтесь, что вы очарованы!

– Разумеется, а как же иначе, – ответил я с легкой ноткой иронии в голосе. – Кого не очаруют подобная молодость и красота? К тому же я весьма польщен, поскольку понимаю, какую исключительную благосклонность оказывает мне графиня Романи, позволив познакомиться с ней в то время, которое, несомненно, должно быть для нее временем уединенной скорби.

При этих словах лицо моей жены вдруг приняло выражение задумчивой печали и привлекательной мягкости.

– Ах, бедный, несчастный Фабио, – вздохнула она. – Как ужасно, что его больше нет с нами, чтобы поприветствовать вас! С какой радостью он принял бы друга отца – он ведь обожал своего отца, бедняга! Никак не могу свыкнуться с мыслью, что Фабио покинул наш мир. Слишком ужасная, слишком неожиданная утрата! Не думаю, что когда-нибудь оправлюсь от потрясения!

В ее глазах заблестели самые настоящие слезы; положа руку на сердце, скажу: этот факт меня нисколько не удивил, потому что многие женщины умеют хныкать, когда только пожелают. Все, что для этого нужно, – сущие пустяки, немного практики; а мы, мужчины, настолько глупы, что не в состоянии распознать их довольно искусственную игру, принимаем ее за настоящее горе и мучаем себя, пытаясь найти способы утоления дамских горестей, корни которых кроются исключительно в тщеславии и эгоизме. Я бросил взгляд на Феррари; тот смущенно отвел глаза и кашлянул – что касается актерского таланта, тут он явно недотягивал до моей супруги. Наблюдая за этой парочкой, я даже не мог понять, какое чувство в большей степени мной овладело: отвращение или презрение.

– Утешьтесь, мадам, – процедил я. – Уверен, время поспешит залечить раны столь юной красавицы! Скажу от сердца, сам я премного сожалею о смерти вашего мужа, но вам советую не поддаваться горю, которое (сколь бы искренним оно ни было) не принесет ни малейшей пользы. Ваша жизнь и многие счастливые дни еще впереди; вас ожидает прекрасное будущее, которого вы, несомненно, заслуживаете!

Она улыбнулась, и слезы ее растаяли, словно капли росы знойным утром.

– Благодарю за ваши добрые пожелания, граф, – сказала она, – но теперь все в ваших руках: мои счастливые дни начнутся только после того, как вы окажете мне честь своим визитом. Ведь вы приедете, правда? Мой дом, как и все, что в нем есть, отныне всецело к вашим услугам!

Я притворился, будто раздумываю над ее предложением. Феррари удивленно приподнял брови.

– Мадам еще не знает о вашей неприязни к дамскому обществу, граф, – вставил он, и в его голосе прозвучала нотка насмешки.

Я холодно взглянул на предателя и адресовал свой ответ жене.

– Синьор Феррари совершенно прав, – сказал я, наклонившись к ней и понизив голос. – Я часто бываю неучтив в своих стараниях избежать общения с обыкновенными женщинами, но, увы! У меня нет доспехов, которые защищали бы от улыбки ангела.

И я склонился в глубоком поклоне, исполненном самого изысканного почтения. Ее лицо просияло – жена была без ума от собственной красоты, и в ней немедленно пробудилась завоевательница. Она с томной грацией взяла бокал вина из моих рук и с улыбкой устремила на меня пристальный взгляд изумительных глаз.

– Это была чрезвычайно красивая речь, – прощебетала изменщица, – и она, разумеется, означает, что вы придете ко мне уже завтра. Ангелы требуют повиновения! Гви… Я хотела сказать, синьор Феррари, вы ведь сопроводите графа и покажете ему дорогу к вилле?

Феррари грубовато кивнул. Вид у него был слегка угрюмый.

– Рад видеть, – заметил хозяин с некоторой досадой в голосе, – что ваши доводы оказались во столько раз убедительнее моих. Потому что, разговаривая со мной, он был непреклонен, точно скала.

– Ну конечно! – весело рассмеялась Нина. – Только женщина всегда знает, как добиться своего; разве я не права, граф?

Нина взглянула на меня с лукавым выражением, в котором смешались озорство и ехидство. Как же она любила проказничать! Моя жена не могла не заметить, что Гвидо задет, и ей доставляло огромное удовольствие поддразнивать его еще больше.

– Не мне об этом судить, мадам, – ответил я. – Мне так мало известно о представительницах вашего пола, что без некоторых наставлений в этом вопросе не обойтись. Но я инстинктивно чувствую: вы действительно правы – причем что бы ни говорили. Ваши глаза обратят и неверующего!

Она еще раз одарила меня одним из своих удивительно сияющих, обольстительных, пронзающих душу взглядов – и тут же поднялась, чтобы уйти.

– Поистине ангельский визит, – обронил я беспечно, – приятный, но краткий!

– Мы встретимся завтра, – ответила она, улыбаясь. – Будем считать, что я вас поймала на слове; не вздумайте меня подвести! Приходите после обеда, как можно раньше, и я познакомлю вас с моей маленькой Стеллой. Она очень похожа на бедного Фабио. До завтра!

На прощание я поцеловал протянутую белую ручку; Нина с улыбкой отняла ее и, взглянув на меня, вернее, на очки, которые я носил, полюбопытствовала:

– У вас что-то с глазами?

– Ах, мадам, ужасный недуг! Не выношу яркого света. С другой стороны, в мои годы грех жаловаться на телесные слабости.

– Вы не кажетесь мне таким уж старым, – задумчиво произнесла Нина.

Проницательным женским взглядом она, я полагаю, отметила гладкость моей не тронутой морщинами кожи, которую не могла изменить никакая маскировка. Но я воскликнул с наигранным удивлением:

– Что значит «не кажусь»? И это с моими сединами?

– Они не так уж редко встречаются и у совсем молодых людей, – возразила жена. – В любом случае, седины часто сопровождают средний возраст – то, что люди называют расцветом жизни. И потом, в вашем случае они очень даже к лицу! – добавила она и с учтивым прощальным жестом направилась к выходу.

Мы с Феррари поспешили проводить ее вниз к экипажу, ожидавшему у двери, – тому самому экипажу, запряженному двумя гнедыми пони, что я подарил ей на прошлый день рождения. Феррари хотел помочь своей гостье взойти на подножку; Нина с легким шутливым замечанием отстранила его руку и вместо этого оперлась на мою. Что ж, я с радостью помог ей забраться в экипаж и даже расправил расшитые складки платья вокруг ее ножек. Ветреница весело кивнула нам обоим, застывшим с непокрытыми головами в лучах послеполуденного солнца, наблюдая за ее отъездом. Лошади перешли на быстрый галоп, и через пару минут изящная повозка скрылась из виду. Когда от нее осталось лишь облачко пыли, поднятое колесами, я повернулся и посмотрел на своего спутника. Лицо его было угрюмо, а брови нахмурены. «Уже на крючке!» – пронеслось у меня в голове. Маленькая оса лютой ревности принялась за свою работу!

Незначительной благосклонности, которую его возлюбленная и моя дорогая супруга оказала мне, выбрав мою руку вместо его для сиюминутной поддержки, очевидно, было достаточно, чтобы задеть его гордость. Боже! Мужчины попросту слепы, как летучие мыши! При их несомненных талантах и высоких устремлениях, притом, что весь мир лежит у их ног, они готовы впадать в бессильную слабость от пренебрежительного словца или дерзкого жеста легкомысленного существа противоположного пола, которое больше всего на свете любит зеркало, где видит себя в самом выгодном свете! «Как легка будет моя месть!» – мысленно потирал руки я, наблюдая за помрачневшим Феррари. Я тронул его за плечо; он очнулся от своих неприятных раздумий и заставил себя улыбнуться. Я протянул ему портсигар.

– О чем замечтались? – спросил я его, смеясь. – Быть может, о Гебе, обносящей нектаром богов Олимпа? Или о Венере, выходящей из пены волн во всей своей нагой красоте? А может, вас привлекает и то, и другое сразу? Поверьте знатоку, достойная сигара по-своему не менее приятна, чем улыбка на миловидном личике.

Он взял сигару и закурил, но ничего не ответил.

– Что-то вы притихли, дружище, – беззаботно подначил я, схватив его под руку и заставляя расхаживать вместе со мной взад-вперед по лужайке под окнами мастерской. – Взгляд у художника острый; стало быть, рассудок тоже отточен? Куда же подевалось все ваше остроумие? Почему притупилось? Возможно, ваши чувства слишком глубоки, чтобы выразить их словами? Если так, я ничуть не удивлен, потому что леди и вправду чрезвычайно мила.

Феррари резко вскинул поникшую голову.

– А что я вам говорил? – пылко воскликнул он. – Среди всех созданий, живущих под солнцем, она – самое совершенное! Даже вы, граф, с вашими циничными представлениями о женщинах, даже вы позволили покорить себя и попали под власть ее чар, я это видел!

Я медленно затянулся сигарой и притворился, будто размышляю.

– Вы полагаете? – спросил я наконец с хорошо разыгранным удивлением. – Чтобы я позволил себя покорить и попал под власть чьих-то чар? Не знаю, не думаю. Но, признаться, я действительно никогда не встречал такой изумительной красоты.

Гвидо остановился, высвободил свою руку из моей и пристально посмотрел на меня.

– Я уже оказался прав один раз, – произнес он с нарочитым спокойствием. – Вы помните, да? Я предостерегал вас – и оказался прав. Так вот, возможно, теперь я должен предупредить вас кое о чем еще.

– Предупредить? Меня? – воскликнул я в притворной тревоге. – От чего? От кого? Надеюсь, речь не о графине Романи, с которой вы так стремились меня познакомить? Неужели она больна чем-нибудь заразным? Это очень опасно? Может быть, даже смертельно?

Феррари рассмешила моя озабоченность собственным телесным здоровьем и безопасностью (я нарочно довел свою игру почти до комизма). Судя по всему, мне удалось на время усыпить его бдительность.

– О нет, – облегченно выдохнул он, – ничего такого я не имел в виду. И все-таки считаю своим дружеским долгом заранее объяснить… У графини достаточно обольстительные манеры, и она может оказывать вам небольшие знаки внимания, способные завлечь любого мужчину, не понимающего, что с ее стороны все это не более чем милые ребяческие шалости; изъясняясь иными словами, они могут заставить человека ошибочно предположить, что он является объектом ее внимания, даже особого предпочтения, и…

Я разразился громким хохотом и, утирая выступившие слезы, грубовато хлопнул его по плечу.

– Ваше беспокойство за меня совершенно излишне, мой добрый юный друг, – сказал я. – Ну разве похож ваш покорный слуга на человека, способного привлечь внимание обожаемой всеми капризной красавицы? Кроме того, в моем возрасте даже мечтать о таком – крамольно! Я этой вашей графине в отцы гожусь (да и вам тоже, если на то пошло), но чтобы на роль возлюбленного, избранника? Нет, это решительно невозможно!

Феррари внимательно посмотрел на меня.

– Вообще-то, она сказала, что вы не похожи на старика, – пробормотал он, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.

– О, ничуть не сомневаюсь, что это был просто маленький комплимент, из вежливости, – возразил я, забавляясь подозрениями, которые, очевидно, уже терзали сердце моего собеседника, – и я, конечно, принял его с благодарностью, но не за чистую же монету. Думаю, всем предельно ясно, какой потрепанной и неприглядной развалиной я должен выглядеть в ее глазах по сравнению с вами, сэр Антиной!

Он густо покраснел. Затем, будто бы оправдываясь передо мной, промямлил:

– Прошу прощения, если мое отношение показалось вам чересчур щепетильным. Графиня мне… как родная сестра; сказать по правде, мой покойный друг Фабио сам взрастил между нами родственные чувства, и теперь, когда его больше нет с нами, я более чем когда-либо ощущаю свою обязанность защищать Нину, так сказать, от нее самой. Она так молода, беспечна и легкомысленна, что… Ну, вы же поняли мою мысль, не так ли?

Я ответил коротким кивком. Что же тут непонятного? Этот умник попросту не желал, чтобы на земле, которую он присмотрел для разорения, появились и другие браконьеры. Совершенно логичное и оправданное желание – разумеется, с его точки зрения! Но, в конце концов, именно я являлся законным владельцем участка, и у меня, естественно, было другое мнение на сей счет. Однако я не стал ничего говорить, а прикинулся, что разговор принимает скучный для меня оборот. Заметив это, Феррари полез из кожи вон, лишь бы меня развлечь, и снова превратился в занимательного и веселого хозяина. А после того как мы условились о часе завтрашней поездки на виллу Романи, наш разговор перекинулся на разные темы, связанные с жизнью Неаполя, его обитателями, а главное – их образом мысли. Я рискнул отпустить несколько выразительных замечаний об уровне всеобщей распущенности и свободе нравов, воцарившихся в атмосфере этого города, – просто чтобы разговорить своего собеседника и чуть глубже копнуть, изучая его характер; впрочем, я полагал, что и так прекрасно знаю все, что он скажет.

– Уф, дорогой мой граф, – воскликнул Феррари с усмешкой, бросив окурок сигары и рассеянно наблюдая, как маленький красный огонек догорает на фоне зеленой травы, – что такое безнравственность, если вдуматься? Всего лишь вопрос личных предпочтений. Возьмите хоть эту навязшую в зубах тему супружеской верности. Если блюсти эту так называемую добродетель со всей строгостью – что это даст человеку и куда его заведет? Почему это здоровый мужчина должен быть привязан к одной-единственной женщине, если в нем достанет любви на двадцать таких же? Хорошенькая стройная девушка, которую он выбрал своей спутницей жизни, повинуясь порыву юности, может превратиться в толстую грубую краснолицую самку, наводящую ужас, к тому времени, когда он достигнет зрелости, и все же, покуда она жива, закон требует, чтобы волны страсти всегда катились в одном направлении – всегда к одному и тому же унылому берегу, от которого ни радости, ни прибытка! Подобный закон абсурден, однако он существует; и естественным следствием этого является то, что мы его нарушаем. Да, я знаю: общество делает вид, что приходит в ужас, когда мы так поступаем; но это одно лишь притворство. И в Неаполе дела обстоят ничуть не хуже, чем в Лондоне, столице высоконравственного британского королевства; только мы, здешние жители, ведем себя откровеннее и не пытаемся скрыть свои маленькие грешки, в то время как там они тщательно прячут их и притворяются добродетельными. Но это же чистой воды обман, повторение притчи о фарисее и мытаре.

– Не совсем, – заметил я, – потому что мытарь раскаялся, а Неаполь – нет.

– А с какой стати ему раскаиваться? – фыркнул мой собеседник. – Во имя всего святого, что толку во всех этих приступах раскаяния? Исправит ли это уже допущенный вред? Кого должно умиротворить или порадовать наше покаяние? Бога? Любезный граф, в наши дни почти не осталось людей, которые верили бы в его существование. Наша вселенная – не творение чьих-то рук, а всего лишь порождение капризных природных стихий. Лучшее, что можно сделать в подобных условиях, – это наслаждаться жизнью, пока мы живы. Причем на это отпущено так мало времени, а потом нас не станет – вот и конец всему, насколько я понимаю.

– Это и есть ваше кредо? – уточнил я.

– Можете даже не сомневаться. В глубине души Соломон придерживался такой же точки зрения. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!»[23] Это символ веры Неаполя и почти всей Италии. Конечно, простолюдины еще цепляются за несостоятельные теории, основанные на суевериях, но представители более образованных классов давно уже избавились от этих допотопных понятий.

– Верю вам на слово, – сдержанно кивнул я. Не имея ни малейшего желания вступать в споры, я только хотел докопаться до самого дна его мелкой душонки, убедиться в его абсолютной никчемности. – Согласно законам современной цивилизации, добродетель хороша ровно до тех пор, пока она выгодна. Единственное требование к человеку, который хочет пожить в свое удовольствие, – избегать публичных скандалов.

– Сущая правда! – поддакнул Феррари. – И эта задача не так уж трудна, если подойти к ней с умом. Возьмем, к примеру, женскую честь: всем известно, насколько просто ее разрушить, пока девушка не надела фату; но зато, сочетавшись законным браком, она обретает свободу и, если захочет, может иметь хоть дюжину полюбовников, причем, проявив известную изворотливость, устроить все так, чтобы муж ни о чем не подозревал. Разумеется, у него есть свои увлечения, так почему бы и ей не обзавестись своими? Правда, некоторым женщинам недостает ловкости, они чрезмерно сентиментальны и слишком легко выдают себя; оскорбленный супруг (сам тщательно заметающий за собой следы) узнает обо всем и закатывает грандиозный скандал – я хочу сказать, скандал самого дурного пошиба, замешанный на требованиях к чужой нравственности. Зато по-настоящему умная женщина в случае надобности всегда может выйти сухой из воды.

«Подлец, негодяй!» – думал я, глядя на его смазливое лицо и фигуру с плохо скрываемым презрением. Имея все преимущества в виде блестящего образования и привитых с детства отличных манер, он все же был мерзавцем до мозга костей – таким же низким по натуре, если не ниже, чем полудикий бродяга, для которого никогда не существовало и не могло существовать никаких социальных законов. Но вслух я сказал другое:

– Сразу видно, что вы досконально знаете свет и его обычаи. Подобная проницательность не может не восхищать! Из ваших замечаний я заключаю, что вы не сочувствуете супружеским скандалам на почве ревности?

– Ни в малейшей степени, – сухо ответил он, – они слишком бессмысленны и чересчур вульгарны. «Обманутый муж», как он называет себя в таких случаях, всегда выглядит нелепым посмешищем.

– Прямо-таки всегда? – спросил я с неприкрытым любопытством.

– Ну, вообще говоря, да. Что ему остается в сложившейся ситуации? Разве только бросить вызов любовнику своей дорогой супруги. Потом разыграть поединок – для вида, так чтобы ни один из противников серьезно не пострадал, отделаться парой-тройкой легких взаимных уколов, обняться, порыдать на плече друг у друга и выпить совместно по чашечке кофе, а на будущее уговориться по-приятельски делить благосклонность ветреной дамы.

– Вот уж действительно! – воскликнул я с натянутым смешком, мысленно проклиная собеседника за его гнусное пустозвонство. – Скажите пожалуйста! Что, именно так теперь модно мстить?

– Это, безусловно, единственный достойный способ, – подтвердил он. – Одни лишь канальи могут по-настоящему требовать крови.

«Одни лишь канальи»! Я буравил его насквозь своим пристальным взором, который он, улыбаясь, выдержал с откровенной и абсолютно бесстрашной наглостью. Очевидно, Феррари ничуть не стыдился собственных взглядов на жизнь, скорее наоборот – хвастал ими. Выразительно застывший под теплыми солнечными лучами, игравшими на его лице, он казался воплощением великолепной молодости и мужественности; внешне – Аполлон, а душой – Силен[24]. При виде его у меня заныла душа. Я чувствовал, что чем скорее жизнь этого сильного вероломного существа будет разрушена, тем лучше; во всяком случае, в мире станет на одного предателя меньше. При мысли о страшной, но справедливой цели меня пробрал озноб, как от пронизывающего ветра, и дрожь пробежала по всем моим жилам. Должно быть, бушевавшие во мне чувства все-таки отразились на лице, потому что Феррари воскликнул:

– Вы утомились, граф? Кажется, вам нехорошо! Прошу вас, обопритесь на меня!

Он в самом деле протянул мне руку, которую я вежливо, но твердо отвел от себя.

– Ничего особенного, – процедил я. – Обычная слабость, со мной такое нередко случается. Это все последствия недавней болезни.

Тут я взглянул на часы: день быстро клонился к вечеру.

– А теперь позвольте покинуть вас, – продолжал я. – Что касается этюдов, которые вы разрешили мне выбрать, я избавлю вас от необходимости пересылать их: мой слуга заедет за ними сегодня вечером.

– Но это не составит труда… – начал было Феррари.

– Прошу прощения, – перебил я, – вы должны разрешить мне уладить это дело по-своему. Я, как вам известно, человек несколько своевольный.

Он поклонился с улыбкой придворного подхалима, которую я терпеть не мог, и выразил готовность проводить меня до гостиницы, но я несколько категорично отклонил предложение, хотя и поблагодарил его за любезность.

Правда заключалась в том, что я был сыт по горло его компанией; напряжение уже начало сказываться на моих нервах; я жаждал побыть один. Чувствовал, что, если пробуду с ним рядом еще немного, у меня возникнет искушение наброситься на него и задушить до смерти. Как бы то ни было, я попрощался с ним с дружеской, хотя и сдержанной вежливостью; Феррари рассыпался в благодарностях за честь, которую я оказал ему, купив его картины. Я отмахнулся от всяческой благодарности, заверив, что моя радость от покупки намного превосходит его восторг и что я горжусь приобретением таких ценных доказательств его гениальности. Горе-художник проглотил мою лесть так же жадно, как рыба заглатывает наживку, и мы расстались на самой дружеской ноте. Он наблюдал за мной с порога, пока я спускался по склону холма медленной и осторожной походкой пожилого человека; однако, скрывшись из его глаз, я ускорил шаг, потому что буря бушевавших во мне противоречивых чувств мешала мне сохранять даже видимость самообладания. Войдя в свои апартаменты в гостинице, я первым делом заметил на видном месте в центре стола большую позолоченную корзину из ивняка, наполненную прекрасными фруктами и цветами.

Я позвал своего камердинера и поинтересовался:

– Кто это прислал?

– Мадам графиня Романи, – ответил Винченцо с учтивой серьезностью. – К письму прилагается визитка, если вашему сиятельству будет угодно взглянуть.

Я посмотрел. Это была карточка, на которой изящным почерком моей жены было написано: «Напоминаю графу, что завтра он обещал навестить мой дом».

Внезапно меня обуяла ярость. Я скомкал изящный глянцевый кусочек картона и отшвырнул его в сторону. Ароматы цветов и фруктов смешались так, что вызвали у меня приступ тошноты.

– К чему мне подобные глупости? – сказал я слегка раздраженным тоном. – Отдай это маленькой дочке управляющего гостиницей: она еще дитя, ей понравится. Сейчас же унеси.

Винченцо послушно вышел из комнаты, прихватив корзину. Я выдохнул с облегчением, когда душные ароматы и пошлая позолота исчезли. Это надо же – получить в подарок плоды из моего собственного сада! С досадой и болью в сердце я бросился в мягкое кресло – и вдруг рассмеялся в голос! Итак, мадам поспешила сделать свой ход, промелькнуло у меня в голове. Она уже оказывает столь заметные знаки внимания мужчине, о котором ничего не знает, кроме того, что он, по слухам, сказочно богат. Золото – это извечная сила! Чего оно только не сделает! Поставит гордеца на колени, заставит упрямого раболепствовать, победит отвращение и предубеждение. Весь мир ослеплен его желтым блеском, и женская любовь, этот скоропортящийся товар, тоже всегда в его власти. Желаете получить поцелуй пары сочных ярко-красных губ, которые кажутся воплощением самой что ни на есть медовой сладости? Заплатите сверкающим бриллиантом: чем камень крупнее, тем дольше поцелуй! Чем больше бриллиантов отсыплете, тем больше ласк вам отпустят. Представители нашей золотой молодежи, готовые принести свою жизнь и свои родовые поместья в жертву очередной красивой кукле с подмостков, знают это достаточно хорошо. Я горько улыбнулся, вспомнив томный чарующий взгляд, которым одарила меня моя жена, проворковав: «Вы не кажетесь мне таким уж старым!» Я понял, что означал этот взгляд: зря, что ли, столько лет изучал тонкую игру теней и бликов под ее ресницами? Путь к моей цели выглядел идеально прямой и ровной дорогой – пожалуй, даже слишком ровной. Я мог бы пожелать ради интереса каких-нибудь трудностей, какого-нибудь препятствия, но их не было – абсолютно ни единого. Предатели сами спешили в расставленную для них ловушку. Я снова и снова тихо и хладнокровно задавался вопросом: есть ли, по крайней мере, одна причина, по которой я должен над ними сжалиться? Может быть, они обнаружили признаки угрызений совести? Проявили хоть капельку благородства, честности, хоть какое-нибудь по-настоящему хорошее качество, которое заслуживало бы моего внимания? На все вопросы я отвечал себе: нет! Пустые до глубины души, оба лицемеры, оба лжецы: даже в той порочной страсти, которую они питали друг к другу, не было ничего серьезного, кроме стремления к сиюминутному удовольствию – поскольку Нина во время того рокового разговора в аллее, причинившего мне, невольному слушателю, столько страданий, уже намекнула, что может пресытиться отношениями с нынешним любовником, а сам он в тот же день, разоткровенничавшись со мной, заявил, что абсурдно предполагать, будто мужчина способен хранить супружескую верность всю свою жизнь. Словом, они оба заслуживали своей неминуемой участи. Такие мужчины, как Гвидо, и такие женщины, как моя жена, я знаю, достаточно часто встречаются во всех слоях общества, но это не делает их менее опасными тварями, заслуживающими истребления в такой же, если не в большей степени, нежели обычные безобидные хищники. Бедные животные, по крайней мере, не лгут, а шкуры их после смерти представляют некоторую ценность; но кто оценит вред, причиняемый лживым языком, и на что годен труп предателя, кроме как отравлять вокруг себя воздух? Раньше я удивлялся превосходству людей над остальными животными созданиями, но теперь вижу, что оно достигается главным образом за счет избытка эгоизма и хитрости. Добродушный невежественный лев-великан, у которого есть один только способ себя защитить, а именно зубы и когти, не может сравниться с мелким дерганым двуногим негодяем, который прячется в кустах и стреляет из ружья прямо в сердце зверя гораздо крупнее себя. Я сказал бы, что львиный стиль ведения боя – более честный и смелый, а снаряды, торпеды и прочие средства ведения современных войн лишь свидетельствуют о трусости и жестокости человека, а также о его дьявольской изобретательности. Трезво сравнив повседневную жизнь людей и животных, оценивая их отвлеченно, я склонен думать, что последние достойны куда большего уважения!