Уже на следующий день, рано утром, Феррари явился проведать меня. Увидев, что я еще завтракаю, он рассыпался в извинениях.

– Видите ли, в чем дело, – выдал он без обиняков, – графиня Романи так настоятельно просила привести вас, что у меня не осталось выбора. Мы, мужчины, вечные заложники женских капризов!

– Не всегда, – отрезал я сухо, кивком указывая на кресло. – Исключения существуют. Взять хотя бы меня, к примеру. Не желаете кофе?

– Благодарю, я уже позавтракал. Не стану отнимать у вас время – дело минутное. Графиня поручила передать…

– О, так вы вчера виделись? – рубанул я вопросом.

Уши гостя порозовели.

– Да… в смысле… так, заскочил на минутку. Только для того, чтобы передать ваше послание! Графиня велела сказать, что весьма благодарна вам, но драгоценности принимать не намерена, пока вы не почтите ее личным визитом. После недавней тяжелой утраты она, разумеется, затворила свой дом для обычных гостей… Однако для вас, старинного друга рода Романи…

– Польщен до чрезвычайности! – ответил я с холодным кивком, стараясь не переборщить с сарказмом. – Давно не получал столь соблазнительных приглашений. Увы, но я вынужден отказаться. Во всяком случае, на ближайшее время. Передайте графине мои наилучшие пожелания, присыпьте мой отказ ванилью и сахарной пудрой из самых наисладчайших слов, какие только будут приятны для ее нежных ушей.

– Погодите, стало быть, вы… – с некоторым оттенком надменности произнес Феррари, явно сбитый с толку и озадаченный моими словами. – Вы не придете, отвергаете приглашение?

– Именно так, дорогой мой синьор, – улыбнулся я. – Скажу вам одно: я всегда и все в жизни делал по-своему и не собираюсь допускать исключений из этого правила – даже ради леди, будь она хоть сто раз обворожительна. В Неаполь меня привели дела, вот им-то я и намерен посвятить свое время в первую очередь. А когда все улажу – тогда, возможно, позволю себе немного развлечься, чисто чтобы сменить обстановку. Но в настоящее время я малопригоден для дамского общества; я старый, вдоволь потрепанный странствиями дикарь, не привыкший расшаркиваться перед прекрасным полом. Впрочем, обещаю вам, что буду практиковаться в учтивых манерах и светских поклонах вплоть до нашей встречи с графиней, когда удастся выкроить свободное время, чтобы ее навестить. А тем временем я целиком полагаюсь на вашу дипломатичность; уверен, вы найдете подобающие случаю вежливые слова для оправдания моего отказа.

Пока я говорил, физиономия Феррари все заметнее морщилась от недоумения и досады – потом он заулыбался и наконец разразился смехом.

– Честное слово, граф! – воскликнул он, вытирая слезу восхищения. – Таких людей, как вы, еще поискать! Циник чистейшей воды! Право, я начинаю думать, что вы ненавидите женщин пуще адского пламени.

– Ой, да при чем тут ненависть! Это слишком сильное слово, – отмахнулся я, в завершение завтрака очистив и разделив пополам истекающий соком персик. – Ненависть требует страсти, а чтобы страсть родилась, изначально нужна любовь. Нет-нет, я вовсе не считаю, будто женщины этого заслуживают; я попросту к ним равнодушен. Они как дорожные сундуки: лаковые, с позолотой, легкие на вид. Но попробуй нести – и поймешь: внутри кирпичи. Каждый – с гравировкой «тоска», «обман» или «разочарование».

– Однако многие тащат их с радостью! – вставил Феррари с лукавой улыбкой.

Я пристально посмотрел на него.

– Мужчины редко становятся повелителями собственных страстей, – отозвался я. – Они всю жизнь суетятся, бросаясь от одного так называемого удовольствия к другому, словно голодные школяры, что забрались в чужой сад. Мужчинами управляет животный инстинкт, который они почему-то вздумали величать «любовью». Но чего стоит плод, когда его спелая мякоть съедена? Показать вам? – Я бросил на блюдце косточку своего персика. – Вот. Плода больше нет, осталась лишь горечь, заключенная в жесткую скорлупу.

Феррари пожал плечами.

– Не могу с вами согласиться, граф, – задумчиво произнес он, – но и спорить тоже не стану. С вашей точки зрения, возможно, именно так все и выглядит. Но когда человек еще молод, когда жизнь открыта перед ним, словно чудесная веселая ярмарка, разве не подобна любовь солнцу, пробуждающему бутоны прекрасных цветов? Как ни отпирайтесь, а я почему-то уверен, что и вы ощущали на себе его целительное тепло; не может быть, чтобы вы никогда не любили!

– Конечно, без этого вздора не обошлось, – невозмутимо фыркнул я. – Однажды мне померещилось, будто я повстречал святую, которой был недостоин – по крайней мере, меня в этом старательно убеждали. Так вот, поверив в ее непревзойденную добродетель и собственную ничтожность, я… я просто исчез.

Феррари удивленно выгнул брови.

– Весьма необычная причина для разрыва, мне кажется.

– Нетривиальная, да. Может быть, даже странная. Но с моей точки зрения – вполне достаточная. Однако хватит о скучном! Давайте лучше поговорим о ваших картинах. Когда можно будет на них посмотреть?

– Когда угодно! – с готовностью отозвался он. – Впрочем, даже не знаю, стоит ли вам утруждать себя визитом. В последнее время моя кисть была несколько ленива. Сомневаюсь, найдется ли у меня что-нибудь достойное вашего внимания.

– Вы себя явно недооцениваете, синьор, – процедил я с холодноватой учтивостью. – Позвольте заглянуть в вашу студию сегодня во второй половине дня. Скажем, между тремя и четырьмя пополудни – такое время вас устроит?

– Оно мне более чем подходит! – воскликнул он с чрезвычайно довольным видом. – Но боюсь, вы будете разочарованы. Уверяю вас, я плохой художник.

Я мысленно усмехнулся: мне ли не знать! Но ничего не ответил на его замечание, а вместо этого вновь сменил тему:

– Кстати, касательно драгоценностей для графини Романи… не желаете ли взглянуть?

– С превеликим удовольствием! – выпалил он. – Наверняка что-то редкое и особенное?

– Уникальные вещицы, – кивнул я, направляясь к секретеру в углу комнаты, и, щелкнув замком, извлек оттуда массивный квадратный ларец из резного дуба, заказанный мной одному искусному мастеру в Палермо специально для хранения драгоценностей. Внутри находилось ожерелье из крупных рубинов и бриллиантов, подходящие к нему браслеты и заколки для волос, а также кольцо с сапфиром, крест, отделанный розовыми бриллиантами, и наконец – жемчужная подвеска, которую я первой нашел тогда в усыпальнице. Все, кроме нее, было оправлено одним умелым ювелиром в Палермо, который действовал под моим чутким руководством. Феррари то и дело вскрикивал от удивления и восхищения, вынимая эти сверкающие игрушки одну за другой и отмечая размер и блеск драгоценных камней.

– Пустяковые побрякушки, – отмахнулся я с беспечным видом. – Но ведь дамские сердца обожают подобную мишуру, не так ли? А сумма меж тем вполне солидная. Сделайте одолжение, доставьте их вдове Романи. Скажите, пусть примет как предвестников моего предстоящего визита. Если бы молодой граф не оставил наш мир, эти безделушки все равно достались бы ей. Я уверен, вы найдете слова, чтобы убедить графиню: не стоит отказываться от собственности, которая принадлежит ей по праву.

Феррари замешкался и смущенно посмотрел на меня.

– Но вы же… Надеюсь, вы точно посетите ее? Графиня должна быть уверена в вашем визите.

Я улыбнулся.

– Вы как будто бы лично заинтересованы в этом. Позвольте спросить, почему?

– Просто я полагаю, – спохватился он, – что графиня сочтет себя обязанной лично выразить признательность за столь роскошный и щедрый подарок. Лишив даму подобной возможности, вы поставите ее в неловкое положение.

– Уймите свои тревоги, – протянул я, закрывая шкатулку. – Обещаю вам, что вдовушка сможет изливать на меня свою благодарность так долго, пока ей не надоест. Даю вам слово заглянуть в гости как-нибудь на днях. Будем считать, что вы любезно предложили представить меня графине, и я согласился.

Просияв от гордости, Феррари схватил мою руку и с жаром потряс ее.

– В таком случае с радостью возьмусь доставить по адресу ваши сокровища! – воскликнул он. – Клянусь, граф, обыщите вы хоть целый свет – нипочем не найдете второй такой же красавицы, на которой эти камни смотрелись бы лучше! Уверяю вас, она несказанно, неповторимо очаровательна!

– Не сомневаюсь, – равнодушно обронил я. – Готов поверить вам на слово. Не мне судить о дамских прелестях. А теперь, друг мой, не сочтите за грубость, но мне требуется уединение. Так мы договорились: часа в три-четыре у вас?

Он сразу же поднялся, чтобы откланяться. Я поместил дубовый ларец с драгоценностями в сшитую специально для него кожаную укладку, завязал и запер ее и вручил гостю вместе с ключом. Феррари был так расточителен в своих комплиментах и благодарностях – по правде говоря, чуть ли не подобострастен, – что я обнаружил в его характере еще один изъян, о котором, будучи столько лет его задушевным товарищем, ничего не подозревал. Я вдруг ясно увидел: самое незначительное поощрение со стороны богатого человека превращает этого «художника» в подхалима, если не в раболепного слугу; а ведь в старые добрые времена нашей дружбы я верил, что он намного выше подобной подлости, скорее наоборот – обладает мужественной, независимой натурой и презирает всякое лицемерие. Стало быть, даже наши самые близкие люди без труда обводят нас вокруг пальца. И еще неизвестно, хорошо это или плохо для нас – в один прекрасный день перестать обманываться. Крушение иллюзии бывает подчас куда хуже самой иллюзии, разве нет? Вот о чем я размышлял, пока мой бывший друг неистово тряс мою руку. Чего бы я только ни отдал в то утро, лишь бы снова поверить Феррари так же безоговорочно, как верил когда-то! Я придержал перед гостем дверь своей комнаты, и он вышел, унося с собой драгоценности для моей жены. Я простился с ним коротким кивком. В эту минуту мне вспомнилась всем известная повесть о Тристане и добром короле Марке[21].

В скором времени Гвидо, подобно Тристану, замкнет замочек ожерелья на шее женщины, не менее обворожительной и лживой, чем легендарная Изольда, а что же будет со мной? Неужели мне выпала роль оскорбленного короля?

– Вот так поступает Марк! – воскликнул король и рассек ему череп до самого мозга.

Слишком внезапная и приятная смерть для гнусного предателя! Король Корнуолла мог бы изобрести какую-нибудь пытку поинтереснее! Зато я изобрел такую – и целый час уединенно провел в глубокой задумчивости, подробно размышляя над каждым пунктом своего плана, после того как Феррари покинул меня. Мне предстояло многое сделать; твердо решив стать важной персоной в Неаполе, я написал несколько писем и разослал визитные карточки некоторым уважаемым семьям – все это были предварительные меры для исполнения задуманного. В тот же день я нанял камердинера – молчаливого и сдержанного тосканца по имени Винченцо Фламма. Это был превосходно вышколенный слуга, никогда не задававший вопросов, слишком благородный, чтобы сплетничать, умеющий мгновенно и безоговорочно повиноваться – словом, истинный джентльмен по своей сути, обладавший гораздо лучшими манерами, чем большинство тех, кто претендует на этот титул. Винченцо сразу же приступил к своим обязанностям, и я ни разу не видел, чтобы он пренебрег самой незначительной мелочью, которая могла бы принести мне удовлетворение или утешение. Пока я договаривался с ним и улаживал различные мелкие деловые вопросы, время пролетело незаметно. Во второй половине дня, в условленный час, я отправился в студию Феррари. По дороге не возникало необходимости заглядывать в карточку, которую он мне оставил: ноги сами принесли меня по нужному адресу. Это был необычный, причудливо построенный домик, расположенный на верхней точке поднимающейся в гору дороги – из его окон открывался великолепный вид на залив и окружающий пейзаж. Здесь я провел много-много счастливых часов до своей женитьбы, читая любимые книги или наблюдая за Феррари, пока он малевал свои примитивные пейзажи и фигуры, большинство из которых я по доброте своей покупал, едва на холсте высыхали краски. Маленькое крыльцо, поросшее звездчатым жасмином, показалось мне странно и печально знакомым; сердце испытало болезненный укол сожаления о прошлом, особенно когда я потянул за веревку колокольчика и услышал тихий звон, к которому так давно привык. Феррари сам открыл мне дверь с нетерпеливой поспешностью, вид у него был взволнованный и сияющий.

– Входите, входите! – воскликнул он с нескрываемой сердечностью. – У меня тут все в беспорядке, сами увидите, поэтому заранее прошу снисхождения. Здесь так давно не было посетителей. Пожалуйста, осторожнее на ступеньках, граф! А вот здесь довольно темно, и все спотыкаются в этом самом углу.

Без умолку болтая и похохатывая, он проводил меня по узкой короткой лестнице в просторную светлую комнату, в которой он обычно работал. Оглядевшись, я сразу же обнаружил следы запустения и беспорядка – мой бывший друг явно не бывал здесь много дней, хотя и попытался навести порядок перед моим приходом. На столе красовалась большая ваза – букет был составлен с художественным изяществом, и я, не спрашивая, сразу догадался, что цветы подбирала моя жена. Как я заметил, Феррари давно не начинал ничего нового: все законченные и незаконченные этюды, представшие моему взгляду, были памятны и узнаваемы. Я уселся в мягкое кресло и смерил своего предателя невозмутимым критическим взглядом. Англичане назвали бы его «человеком, постоянно готовым впечатлять окружающих». Несмотря на строгий траур в одежде, он успел переменить свой утренний матерчатый сюртук на бархатный, в петлице которого белела одинокая японская камелия. Лицо покрывала интересная бледность, а глаза поражали необычайным блеском. Словом, нельзя было не признать: этот мужчина выглядел на все сто – и я легко мог понять, как праздное, ищущее удовольствий животное женского пола может увлечься чисто физической красотой его фигуры и черт лица. Часть своих мыслей я даже высказал вслух.

– Синьор Феррари, а вы, я вижу, художник не только по роду занятия – вы даже выглядите соответствующим образом.

Он слегка зарделся и с самодовольной улыбкой польщенного тщеславия ответил:

– Весьма изысканный комплимент. Впрочем, я прекрасно понимаю, что вы это говорите из вежливости. Кстати, пока не забыл: я должен сказать вам, что в точности выполнил ваше поручение.

– О, речь о графине Романи?

– Да, именно. Я не могу описать вам ее изумление и восторг при виде великолепных драгоценностей, которые вы ей прислали. Видели бы вы ее невинный женский восторг – тоже, наверное, умилились бы от этого зрелища!

Меня разобрал циничный смех.

– Я много раз был на постановке «Фауста» и слышал арию Маргариты с драгоценностями[22]. Полагаю, вы наблюдали примерно то же самое, только в новых декорациях и с другими эффектами?

Феррари, крайне раздосадованный, судя по его виду, закусил губу, но проговорил ровным голосом:

– Вам бы все подшучивать, граф; однако имейте в виду: если уж ставить графиню на место Маргариты, то вы, как даритель драгоценностей, натуральным образом окажетесь в роли коварного Мефистофеля.

– Тогда вы, разумеется, будете Фаустом! – подначил я, ничуть не смутившись. – А что, наймем нескольких статистов, поставим оперу – да от нашей с вами игры весь Неаполь вздрогнет! Как вам такая идея? Впрочем, давайте переходить ближе к делу. Мне нравится вон та картина, что стоит у вас на мольберте, могу я взглянуть на нее поближе?

Он подал мне холст на подрамнике; это был зимний пейзаж, озаренный лучами заходящего солнца. Далеко не искусная работа, сказать по чести; но я расхвалил ее до небес и немедленно приобрел за полтысячи франков. Затем Феррари представил моему вниманию еще четыре эскиза подобного сорта. Я заплатил и за них, не торгуясь. К тому времени, как мы разобрались со всеми этими вопросами, Феррари пришел в отменное расположение духа. Он предложил мне превосходного вина, разлил по бокалам и сам со мной выпил; он разливался соловьем перед своим новым покровителем и чрезвычайно меня развлекал – впрочем, как можно легко догадаться, мое возбужденное веселье было вызвано отнюдь не остроумием и блеском его светских речей. Скорее меня всего лишь взвинтила странность и двусмысленность положения, в котором мы с этим предателем оказались. Поэтому я внимательно слушал его, аплодировал каждой байке (хотя не услышал ровным счетом ничего нового), восхищался шутками и дурачил его эгоистичную душу до тех пор, пока этот глупец не растратил последние остатки самоуважения. Бывший товарищ обнажил передо мною свое нутро – и я наконец понял, что он собой представляет: смесь алчности, себялюбия, сладострастия и бессердечия, уравновешенную разве что редкими вспышками великодушия и внешней привлекательностью – хотя и то и другое было попросту следствием телесного здоровья и молодости, не более того. И это человек, которого я так любил! Этот мужлан, который, точно из рога изобилия, сыпал пошлыми историями, достойными разве что заурядного кабака, и упивался остроумием самого низкого и сомнительного пошиба; эта тщеславная и пустоголовая ходячая гора мускулов составляла то самое существо, которому я был так по-рыцарски предан, в котором не чаял души, к которому испытывал столько душевной нежности! В какой-то момент наш разговор был прерван приближающимся стуком колес. Послышался звук подъезжающего экипажа, что подкатил к дверям и остановился. Я отставил бокал с вином, который только успел поднести к губам, и вопросительно посмотрел на Феррари.

– Вы сегодня еще кого-нибудь ждете?

Он ответил явно смущенной улыбкой и с запинкой проговорил:

– Вообще-то… я не совсем уверен… но…

Тут у двери зазвенел звонок. Феррари нервно извинился и поспешил к входной двери. Я вскочил со стула – потому что понял, вернее, почувствовал сердцем, кто приехал. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоить взвинченные нервы. Уняв учащенное биение сердца и надвинув темные очки на глаза, я выпрямился и хладнокровно ждал. Было слышно, как Феррари поднимается по ступеням – легкие шаги сопровождали его тяжелую поступь – и шепотом переговаривается со своей спутницей. Еще мгновение – и он широко распахнул дверь студии с поспешным почтением, приличествующим появлению королевы. Тихо зашелестели шелка, в воздухе повеяло нежным ароматом духов, и вот наконец… я оказался лицом к лицу со своей женой!