К счастью, темные стекла очков не позволили ему заметить мой пристальный испытующий взгляд. Лицо Феррари омрачилось едва заметной грустью, а глаза приняли задумчивое, даже почти печальное выражение.

– Похоже, вы все же любили своего друга, несмотря на его наивность и безрассудство? – подначил я.

Он встряхнулся, словно отгоняя какие-то невеселые мысли, и усмехнулся:

– Любил? Ну нет! Для наших отношений это слишком сильное слово! Конечно, Романи мне нравился: он купил несколько моих картин, а мы, бедные художники, всегда ценим своих заказчиков. Ну да, если вдуматься, он мне нравился… пока не женился.

– Ха! Получается, его жена встала между вами?

Феррари чуть заметно залился краской и залпом допил свой коньяк.

– Что да, то да, – ответил он скупо. – Встала. После свадьбы ни один мужчина не остается прежним. Однако мы с вами тут засиделись – не хотите ли немного пройтись?

Он был явно смущен оборотом, который принял наш разговор, и пытался сменить тему. Я медленно поднялся из-за стола с осторожностью человека, чьи суставы одеревенели от возраста, и вынул из кармана часы, изящно украшенные драгоценными камнями. Было уже за девять.

– Может, проводите меня до гостиницы? – сказал я, обращаясь к собеседнику. – Как правило, я вынужден рано возвращаться к себе и ложиться спать: как вы, должно быть, заметили, у меня хронические проблемы со зрением. – Я дотронулся до своих очков. – Не могу долго выносить искусственный свет. Продолжим наш разговор по дороге. И кстати, не покажете ли мне как-нибудь ваши картины? Почту за удовольствие присоединиться к числу ваших постоянных заказчиков.

– Премного благодарен! – весело отозвался Феррари. – С радостью покажу мои скромные наброски. Буду польщен, если среди них отыщется что-нибудь, что придется по вкусу такому джентльмену. А впрочем, хвала небесам, теперь я уже не так жаден до заказов, как прежде. Даже подумываю окончательно бросить живопись через полгода или около того.

– В самом деле? – обронил я с рассеянным видом. – Уж не собрались ли вы в ближайшее время разбогатеть?

– Можно и так сказать, – беспечно поддакнул он. – Я женюсь на больших деньгах. А богатства жены – все равно что мои богатства, не правда ли?

– Именно так! Поздравляю вас! – процедил я нарочито безразличным и даже слегка скучающим тоном, хотя сердце мое бешено колотилось от еле сдерживаемой ярости.

Я прекрасно понял, что этот негодяй имеет в виду: через полгода он намеревается сочетаться браком с моей женой. Согласно светскому этикету, шесть месяцев – минимальный приличный промежуток между похоронами супруга и новым замужеством, хотя даже он в глазах общества чаще выглядит непристойной спешкой. И все же за эти полгода многое может произойти – внезапные события, о которых никто и не думал, неотвратимые кары, страдания, отмеренные с коварной точностью!

Погруженный в эти зловещие размышления, я шел рядом с бывшим другом в гнетущем молчании. Луна сияла, как бриллиант, заливая все вокруг серебряным светом. Девушки на морском берегу кружились в танце с возлюбленными под звуки флейты и мандолины; издалека, с другого конца залива, до наших ушей доносился нежный и жалобный напев одинокого рыбака. Вечер дышал красотой, покоем и лаской. Однако я не поддавался его чарам; пальцы мои судорожно сжимались от страстного желания вцепиться в глотку этого лицемерного щеголя, шагавшего рядом со мной со столь безмятежной уверенностью. О святые небеса, если б он только знал! Догадайся он, с кем провел этот вечер на самом деле, – не исчезла бы с его лица эта легкомысленная улыбка? А эта развязная походка и удалая манера держаться уж наверное изменились бы? Украдкой посмотрев на своего попутчика, я заметил, что он тихонько насвистывает мелодию. Но тут Феррари, будто почувствовав мой взгляд, оборвал напев и повернулся ко мне с вопросом:

– Вы много путешествовали, граф?

– Да, немало.

– Скажите, в какой стране мира вы встретили самых прекрасных женщин?

– Прошу прощения, молодой человек, – холодно ответил я. – Деловой уклад моей жизни почти совершенно отдалил меня от дамского общества. Я посвящал внимание и время накоплению богатств, четко уяснив для себя, что золото – ключ ко всему, даже к женскому сердцу, если бы мне понадобился этот никчемный товар. Честно говоря, боюсь, я едва отличаю миловидное личико от физиономии обычной дурнушки. Женские прелести и раньше не сильно влекли меня, а уж в мои-то годы, с моими устоявшимися привычками поздно менять свое мнение о так называемом прекрасном поле – положа руку на сердце, я и не желаю его менять, поскольку считаю благоразумным и выгодным для себя.

При этих моих словах Феррари расхохотался:

– Вы напоминаете мне Фабио! Он твердил точь-в-точь то же самое вплоть до самой женитьбы, хотя был очень молод и не успел обзавестись опытом, который сделал из вас такого циника, граф. Однако же взгляды его изменились быстро, бесповоротно… и меня это даже не удивляет!

– Хотите сказать, его жена так уж восхитительна? – проронил я.

– Не то слово! Такая хрупкая, деликатная красота. Но ведь вы, без сомнения, навестите ее и все увидите собственными глазами? Как друг покойного отца ее мужа…

– Вот еще, с какой стати? – буркнул я. – Меня вовсе не привлекает мысль о знакомстве! Кроме того, безутешные вдовушки редко принимают гостей. Не стану я вторгаться в чужие скорбные размышления!

Не было еще в моей жизни более искусного и удачного выступления, чем эта демонстрация полного пренебрежения, которую я изобразил перед бывшим другом. Чем меньше заинтересованности я проявлял по поводу предполагаемого знакомства с графиней Романи, тем сильнее Феррари рвался представить меня – это меня-то представить! Моей же дражайшей супруге! Итак, он с рьяным усердием принялся за подготовку своей собственной гибели.

– О, вы просто обязаны увидеть ее! – пылко воскликнул он. – Я уверен, она примет вас как особого гостя. Можете поверить мне на слово, ваши почтенные годы и давнее знакомство с родней покойного графа обеспечат вам самое уважительное и любезное отношение с ее стороны! Кроме того, на самом деле она не так уж и безутешна…

Внезапно он замолчал. Мы подошли к парадному входу моей гостиницы. Я пристально посмотрел на него.

– Так значит, не совсем безутешна? – повторил я вопросительным тоном, и Феррари выдавил из себя неловкий смешок.

– Почему бы и нет! – сказал он. – А что здесь такого? Молодая беззаботная женщина, совершенно очаровательная, в самом расцвете здоровья, сил, красоты. Нельзя ожидать, что она будет долго плакать, особенно по мужчине, который ей даже ни капли не нравился.

Мы поднялись по ступенькам.

– Прошу вас, входите! – пригласил я, радушно указывая на вход. – Прежде чем вы уйдете, мы с вами должны распить по бокалу вина. Стало быть, говорите, он ей ни капли не нравился?

Ободренный моим дружеским обращением и приглашением зайти, Феррари почувствовал себя на седьмом небе от радости. Он совершенно размяк и, взяв меня под руку, пока мы вдвоем шагали по широкому гостиничному коридору, самым доверительным тоном промолвил:

– Сами посудите, любезный граф, ну может ли девушка полюбить мужчину, к браку с которым отец принудил ее исключительно ради денег? Как я уже говорил, мой покойный друг был абсолютно равнодушен к красоте своей жены – он был холоден как камень и предпочитал проводить все свободное время в обществе своих книг. Естественно, она его не любила!

К этому времени мы уже добрались до моего номера. Я распахнул перед гостем дверь и, к своему удовлетворению, отметил, что тот с восхищением знатока обводит глазами богато отделанную комнату и роскошную обстановку. В ответ на его последнее замечание я с ледяной улыбкой промолвил:

– А я уже говорил вам, дорогой мой синьор Феррари, что совершенно не разбираюсь в женщинах; мне нет ровно никакого дела до их любви или ненависти! Я всегда считал дамочек чем-то вроде набалованных кошек, которые мурлычут и ластятся, когда их гладишь по шерстке, а если наступить им на хвост – вопят и царапаются. Вот, попробуйте-ка мое «монтепульчано»!

Он принял из моих рук бокал и приложился к нему с видом подлинного ценителя.

– О, как изысканно! – протянул он, наслаждаясь каждым глотком. – А вы здесь по-королевски обосновались, граф! Есть чему позавидовать!

– Полагаю, не стоит, – ответил я. – Зато у вас есть молодость, и здоровье, и, как вы мне только что намекнули, любовь; а она, как утверждают люди, намного лучше богатства. Как бы там ни было, молодость и здоровье хороши всегда и для всех, а в любовь я не верю. Что же до меня, то я просто поклонник роскоши, который выше всего на свете ставит комфорт и непринужденность. На моем веку было достаточно испытаний. Настало время насладиться заслуженным отдыхом, устроив жизнь в согласии с собственным вкусом.

– У вас превосходный и очень практичный вкус! – заметил Феррари, с блаженной улыбкой развалившись без приглашения в кресле среди атласных подушек. – А знаете, граф, я наконец-то к вам присмотрелся; надо думать, вы были неотразимы в молодости! Какая великолепная стать!

Я сдержанно поклонился.

– Вы мне льстите, синьор. Правда, я никогда не считал себя совершенным уродом, но для мужчины важнее не внешность, а сила. А ее у меня еще предостаточно.

– Не сомневаюсь, – проговорил он в задумчивости, буравя меня пристальным взглядом. В его глазах промелькнула легкая тень беспокойства. – Странное совпадение. Ваша осанка, рост и фигура… Знаете, я нахожу поразительное сходство между вами и покойным Романи.

Я твердой рукой налил себе немного вина и отпил из бокала.

– Неужели? Рад, что напоминаю вам друга – ведь это же приятное воспоминание? Хотя, если вдуматься, все высокие мужчины похожи между собой, если сложены хорошо.

Феррари задумчиво нахмурил брови и ничего не ответил. Он все еще продолжал сверлить меня глазами, но я без смущения выдержал его взгляд. Наконец мой гость пришел в себя, улыбнулся и допил свое «монтепульчано». Затем он поднялся, готовясь уйти.

– Так вы позволите, я надеюсь, упомянуть о вас при графине Романи? – спросил он самым радушным тоном. – Я уверен, она вас примет, если только вы этого пожелаете.

Я изобразил некое подобие досады и сделал резкое нетерпеливое движение.

– Поймите одно, – сказал я наконец, – мне просто чрезвычайно не по душе бывать в женском обществе. Дамы всегда нелогичны, а их легкомыслие меня утомляет. Однако не будете ли вы так любезны передать графине послание от моего имени, если вас это не затруднит? Прошу прощения, что беспокою вас без особой необходимости; а впрочем, у вас, наверное, не будет возможности встретиться с ней в ближайшие дни?

Он чуть заметно покраснел и нервно переступил с ноги на ногу. А потом, сделав над собой некоторое усилие, ответил:

– Напротив, я собираюсь увидеться с графиней сегодня вечером. Уверяю вас, мне доставит удовольствие передать ей любое приветствие; вам стоит только сказать.

– О, вы меня не так поняли, это вовсе не приветствие, – невозмутимо продолжил я, не без удовольствия отмечая про себя различные признаки беспокойства в его поведении. – Всего лишь короткое сообщение, которое, однако, поможет вам лучше понять, почему мне так хотелось увидеть этого молодого человека, имевшего несчастье скоропостижно покинуть наш мир. Однажды, во времена моей юности, граф Романи-старший оказал мне важную, неоценимую услугу. Я никогда не забывал его доброты (так уж устроена моя память, из нее не изглаживаются ни нанесенные оскорбления, ни вовремя проявленная поддержка), и все эти годы я искал подходящего случая отплатить – пусть даже его родным, раз уж не получилось лично. У меня с собой несколько украшений – можно сказать, бесценных по своей стоимости; я собрал их во время странствий и приберег в качестве подарка сыну моего старого друга – просто как память, в благодарность за милости, оказанные мне в далеком прошлом его семьей. Безвременная кончина молодого Романи лишила меня удовольствия осуществить свое намерение, но, поскольку все эти безделушки мне совершенно ни к чему, я готов передать их графине, если ей будет угодно принять мой дар. Думаю, они в любом случае достались бы ей при жизни супруга – так пусть принадлежат ей сейчас. Если вы, синьор, изложите вдове эти факты и выясните ее пожелания по означенному поводу, буду весьма вам признателен.

– С радостью исполню ваше поручение, – учтиво ответил Феррари. – Нет ничего приятнее, чем быть посланником в таком деле. Красивые женщины любят драгоценности, и кто их за это осудит? Сияющие глазки прекрасно сочетаются с бриллиантами! A rivederci, синьор граф! Я надеюсь, мы с вами будем часто встречаться.

– Вне всякого сомнения, – ответил я спокойно.

На прощание он долго, со всей сердечностью тряс мою руку. Я же, в согласии со своей обычной манерой, отделался коротким холодным кивком. На этом мы и расстались. Из окна своего номера я наблюдал, как он размеренным шагом спускается по ступеням отеля и уходит по улице. Как же я в этот миг проклинал беззаботную походку предателя! Как ненавидел эту развязную грацию! Гордая посадка его головы, точно высеченной из мрамора для музея, плавная линия плеч, уверенная поступь, самодовольный блеск во взгляде – все кричало о напыщенной самоуверенности и вере в лучезарное будущее, которое ждет его по истечении шести месяцев лицемерного траура после моей «безвременной кончины».

Вдруг посередине пути Феррари зачем-то остановился, обернулся и снял свою шляпу, позволяя свежему бризу овеять лоб и волосы. Лунный свет упал на его лицо, повернутое в профиль на фоне темно-синего небесного бархата, и озарил его до последней черточки; в эту минуту оно походило на драгоценную камею самой тонкой работы. Словно завороженный, я впился в него глазами с угрюмым любопытством и восхищением; вот так же охотник смотрит на затравленного оленя, в испуге замершего при виде ножа у своего горла. Негодяй уже был в моей власти – сам устремился в искусно расставленную мною ловушку. Отныне его судьба зависела от человека, в душе которого не осталось ни проблеска милосердия. Предатель ровным счетом ничего не сделал и не сказал такого, что могло бы заставить меня поменять свои планы. О, если бы он проявил хоть капельку нежности, рассуждая о Фабио Романи, своем ближайшем друге и благодетеле, если бы почтил мою память хоть одним теплым словом, если бы, наконец, хоть как-то выразил сожаление о моем раннем уходе – я, возможно, пощадил бы его отчасти и даже смягчил бы кару, перенаправив основной удар на изменщицу. Мне ли было не знать, что из этих двоих куда более тяжкий грех совершила она, моя вероломная супруга. Сохрани она в душе хоть искру самоуважения, никакая запретная страсть в мире не посмела бы запятнать ее честь. А потому хотя бы призрачный проблеск угрызений совести, хотя бы легкий намек на доброе воспоминание обо мне, якобы скончавшемся друге, – что угодно из этого склонило бы чашу справедливости в его пользу. Даже несмотря на предательство, я бы учел то, что жена сама толкала Феррари в объятия греха, и тогда пощадил бы жалкого негодяя, избавив его, по крайней мере, от лишних мук. Но нет! Я не увидел ни проблеска, ни намека, не услышал ни слова – следовательно, не получил ни единого повода для милосердия… И, знаете, меня это даже радовало! Все эти мысли вихрем проносились в моей голове, пока я смотрел из окна, как он там стоит с непокрытой головой, весь облитый лунным сиянием, задержавшись на полпути… куда? Разумеется, прямо к моей супруге! Куда же еще? В чем в чем, а в этом можно было не сомневаться. Феррари спешил осушить слезы бедной одинокой вдовы, утолить ее сердечную боль – добрый самаритянин, ни дать ни взять! А потом он тронулся дальше и постепенно растворился в вечерней мгле. Я преследовал взглядом его удаляющуюся тень, и только после того как от нее ничего не осталось, решился отойти от окна, вполне удовлетворенный проделанной за день работой. Итак, машина неотвратимой мести была запущена.