Третья неделя сентября была уже на излете, когда я вернулся в Неаполь. Воздух постепенно становился все прохладнее и прохладнее, так что среди горожан, измученных страданиями и неизбывным страхом, наконец поползли обнадеживающие слухи о том, что холера начала отступать. Жизнь возвращалась в привычное русло – дела, развлечения, весь этот головокружительный светский вальс, который будто и не прерывался. Я прибыл в город достаточно рано, так что мне с запасом хватило времени на кое-какие предварительные приготовления. Сняв самые роскошные апартаменты в лучшей гостинице, ошеломив весь ее персонал масштабами своего богатства и (как мне удалось намекнуть) значимости в обществе, я как бы между делом обронил в разговоре с управляющим, что собираюсь обзавестись экипажем и лошадьми, что мне нужен первоклассный камердинер и еще несколько мелочей в том же роде, и добавил, что готов положиться на его добрые советы и рекомендации. Думаю, излишне и говорить: после этого он превратился в моего раба. Ни одного монарха в истории не принимали с таким почтением! Официанты расталкивали друг друга локтями, спеша услужить, а слухи о королевском богатстве, щедрости и расточительных расходах нового постояльца уже летели из уст в уста. Именно этого я и добивался.
Но вот настал вечер моего первого дня в Неаполе. Я, мнимый граф Чезаре Олива, предмет всеобщей зависти и подобострастия, сделал первый шаг к мести. Вечер выдался изумительным – даже по меркам здешнего благословенного края. С моря дул приятный освежающий ветерок, небо переливалось чистыми опалово-перламутровыми оттенками, а по нему плыли нежные, невесомые облака – розовые и бледно-лиловые, будто лепестки, облетевшие с невидимых цветущих высот. Воды залива едва заметно рябились от ветра, закручиваясь в маленькие темно-синие волны, окаймленные легкими барашками пены. Отужинав, я отправился в одно хорошо известное кафе города – когда-то, когда меня знали под именем Фабио Романи, это было мое любимое заведение. Гвидо Феррари тоже постоянно туда наведывался, и я предчувствовал, что должен застать его там. Великолепные залы, сверкающие позолотой и мрамором, были полны людьми. К тому же по случаю исключительно приятной вечерней прохлады сотни столиков были расставлены по всей улице; посетители сидели веселыми компаниями, наслаждались мороженым, потягивали вино или кофе и поздравляли друг друга с новостями о постепенном отступлении мора, бушевавшего в городе.
Я украдкой окинул взглядом толпу. Да, ошибки быть не могло: мой бывший друг, а нынешний враг и предатель, непринужденно сидел, удобно откинувшись на спинку одного стула и положив ноги на другой, курил и время от времени просматривал колонки парижской «Фигаро».
Он был весь в черном; этот лицемерный траур так подходил к его мягкому оттенку лица и так изысканно подчеркивал благородные черты, вызывавшие невольное восхищение. На мизинце изящной руки, время от времени поднимавшейся, чтобы поправить сигару, вспыхивал миллионами искр алмаз исключительной величины и блеска – даже на расстоянии, даже в неверном вечернем свете я не мог не узнать в нем мою личную собственность!
Любопытно… Подарок любовницы, синьор? Или память о «дорогом усопшем друге», которого вы лишились? Некоторое время я прикидывал так и эдак, наблюдая за ним с едкой усмешкой, затем, овладев собой, словно бы нехотя направился в его сторону. Соседний столик оказался свободен – я пододвинул ближайший незанятый стул и уселся. Он мельком глянул на меня поверх газеты и, оставшись совершенно безразличным (седовласый мужчина в дымчатых очках вряд ли мог заинтересовать этого светского щеголя), немедленно возобновил чтение «Фигаро». Я постучал тростью по столику, подзывая официанта, и заказал себе чашечку кофе. Потом закурил сигару и, подражая непринужденной позе Феррари, с наслаждением затянулся. Что-то в моей манере держаться все-таки привлекло его внимание. Негодяй отложил газету и вгляделся в меня уже пристальнее – теперь уже с ноткой определенного беспокойства. «Ca commence, mon ami!»[18] – пронеслось у меня в голове. Я слегка отвернулся, сделав вид, будто целиком поглощен живописным видом залива. Тут принесли мой кофе. Я расплатился с официантом и сверх того отсыпал ему незаурядно щедрые чаевые. Тот, естественно, расплылся в услужливой улыбке и принялся начищать мой столик с особым рвением, после чего собрал с других столов бесхозные газеты, с иллюстрациями и без, и любезно водрузил всю стопку возле моего правого локтя. Я обратился к парню нарочито хрипловатым голосом, тщательно придерживаясь усвоенной манеры:
– Кстати говоря, я полагаю, ты хорошо знаешь Неаполь?
– О, si, синьор!
– Ebbene, тогда не подскажешь ли, где мне найти дом графа Фабио Романи, здешнего богатого дворянина?
О, это был блестящий выстрел, точно в яблочко! Даже наблюдая за Гвидо вполглаза, я отлично заметил, как он вздрогнул, будто ужаленный, и чего ему стоило вновь напустить на себя прежнюю невозмутимость. Казалось, он весь обратился в слух. Официант же в ответ на мой вопрос пожал плечами, одновременно воздев руки и возведя глаза к небу с видом самой благочестивой скорби.
– Ah, gran Dio! E morto![19]
– Умер! – воскликнул я, притворно пораженный. – Такой молодой? Не может быть!
– Эх, что поделать, синьор? Его забрала la pesta[20], тут ничто бы не помогло. Ей все равно, молод человек или стар, она не щадит ни богатых, ни бедных.
Я закрыл лицо ладонью, притворяясь, будто не могу справиться с потрясением. Затем поднял на парня взгляд, исполненный мастерски разыгранной печали:
– Увы, опоздал! Я был близким другом его отца. Много лет не бывал здесь – мечтал повидать юного Романи, которого в последний раз видел еще ребенком. Остались ли у него какие-нибудь родные? Он… был женат?
Официант, стоявший тут же со скорбным видом, подходящим (как он полагал) к моему душевному состоянию, немедленно оживился и ответил с готовностью:
– О да, синьор! Графиня Романи живет там, вверху, на вилле; впрочем, насколько я понимаю, после кончины супруга она никого у себя больше не принимает. Красавица, молода – чистый ангел. Есть еще маленькое дитя.
Нетерпеливый жест Феррари заставил меня повернуть голову – точнее, дымчатые очки – в его сторону. Он наклонился вперед и, приподняв шляпу с так хорошо памятной мне изысканной учтивостью, вежливо промолвил:
– Простите, синьор, что вмешиваюсь! Я близко знал покойного, молодого графа Романи – пожалуй, ближе всех в Неаполе. Буду безмерно счастлив предоставить вам любые необходимые сведения, какие вам будет угодно.
О, эта нежная музыка его голоса, знакомая до дрожи, – она растрогала мое сердце и пронзила его, словно припев знакомой песни, что полюбилась на заре юности. На миг я даже лишился дара речи – до такой степени гнев и горечь сковали горло. К счастью, это был всего лишь мимолетный порыв. Я медленно приподнял шляпу в ответ на его приветствие и сухо ответил:
– К вашим услугам, синьор. Вы меня премного обяжете, если будете так любезны и поможете связаться с родней этого несчастного дворянина. Старший граф Романи был мне дороже брата: между мужчинами иногда возникают подобные привязанности. Позвольте представиться…
С этими словами я вручил ему свою визитку, отвесив легкий официальный поклон. Гвидо принял ее, прочитал написанное на карточке имя – и вскинул на меня взгляд, исполненный уважения, смешанного с приятным удивлением.
– Тот самый граф Чезаре Олива! – воскликнул он. – Для меня невероятная честь и удача познакомиться с таким джентльменом, как вы! Слухи о вашем приезде уже просочились в модные светские колонки; словом, мы прекрасно осведомлены, – тут он коротко хохотнул, – о вашем исключительном праве на радушный прием в Неаполе. Я только сожалею, что печальное известие омрачило ваше возвращение после долгих лет. Однако позвольте выразить надежду, что, по крайней мере, оно останется единственной тучкой на нашем южном, вечно солнечном небосклоне!
Тут расчувствовавшийся Гвидо протянул мне руку с той искренней сердечностью и дружелюбием, что всегда были свойственны итальянскому темпераменту, и в особенности ему лично. По моим жилам пробежал холодок. Боже! Я что, должен буду принять и пожать эту руку? Да, именно должен, если только собираюсь разыграть свою роль как по нотам: иначе он сочтет мое поведение странным, а то и грубым – словом, заподозрит неладное. Один лишь неверный ход, и вся партия будет сорвана, а этого допускать нельзя!
Выдавив из себя кривую улыбку, я нерешительно протянул руку, но когда Гвидо радушно сжал ее, сквозь тонкую кожу перчатки меня обожгло, как огнем. В это мгновение душа моя ощутила настолько непереносимую боль, что я готов был вскричать, как под пыткой. Один страшный миг – и все миновало: испытание благополучно закончилось. Теперь я знал, что отныне смогу обмениваться с ним рукопожатием хоть каждый день, причем с той же холодной учтивостью, как и со всеми прочими. Лишь этот первый раз так сильно задел меня за живое. Но Феррари даже и не заметил моих треволнений. Он был в отменном расположении духа и, повернувшись к официанту, который нарочно задержался поблизости, чтобы понаблюдать за нашим знакомством, весело воскликнул:
– Гарсон, еще кофе! И две рюмки коньяка! Вы не против, синьор граф? – уточнил он, обращаясь ко мне. – Нет? Ну и отлично! А вот и моя карточка! – С этими словами бывший друг извлек из кармана визитку и положил на столик. – Гвидо Феррари, к вашим услугам. Художник, увы, без гроша за душой. Выпьем за встречу – и за здоровье друг друга!
Я молча склонил голову. Официант поспешил исполнить заказ, а Феррари придвинул стул ко мне вплотную.
– Вижу, вы курите, – заговорщицки подмигнул он. – Не угодно ли сигару из моих запасов? Табачок изумительный, просто первейший сорт. Позвольте… – произнес Гвидо, как ни в чем не бывало протягивая мне серебряный футляр чудесной работы с богатой гравировкой – гербом дома Романи, короной и моими инициалами.
Само собой разумеется, ведь это был мой портсигар. Я принял его с мрачной усмешкой – в конце концов, не держал в руках с тех самых пор, как «умер».
– Прелестная вещица, старинная, – небрежно обронил я, покрутив между пальцами узорчатый футляр, – редкостная, должно быть, и очень ценная. Фамильная реликвия или чей-то подарок?
Прежде чем ответить, Феррари выпустил изо рта легкое дымное колечко и проговорил, оторвав сигару от губ:
– Это собственность моего усопшего друга, графа Фабио, – нашлась в кармане после его смерти. Священник, что присутствовал при кончине, нашел при покойнике несколько личных вещиц и передал их супруге, а она уже, в свою очередь…
– А она, разумеется, вручила портсигар вам – на память о друге? – перебил я, не удержавшись.
Феррари одобрительно хмыкнул.
– Именно так. Попали прямо в точку. Благодарю, – кивнул он, принимая обратно драгоценный футляр, который я протянул ему с делано-приветливой улыбкой.
– А эта графиня Романи… она молода? – заставил себя спросить я будто между делом.
– Молода и прекрасна, словно летний рассвет! – воскликнул он с неподдельным жаром. – Сомневаюсь, чтобы солнце ласкало хоть раз настолько же пленительное создание! Будь вы, синьор граф, помоложе – я умолчал бы при вас о ее несравненных прелестях. Но ваши почтенные седины обезоруживают и внушают доверие. Клянусь чем угодно: хоть Фабио и был мне товарищем, добрым малым в своем роде, – он так и не смог стать достойным той женщины, которую взял в супруги!
– Да неужели? – холодно бросил я, чувствуя, как его слова вонзаются в сердце. – Я знал его только в пору раннего детства. Мальчишка тогда показался мне добросердечным и любящим, щедрым до безрассудства, хотя, возможно, и чересчур доверчивым… Но подавал надежды. Отец им гордился, да и я, признаться по совести, тоже. Судя по слухам, что до меня долетали, Фабио разумно управлял огромным состоянием, которое он унаследовал: жертвовал солидные суммы на благотворительность, разве нет? А разве не был он поклонником книг и простых удовольствий жизни?
– Ох, я вас умоляю! – нетерпеливо отмахнулся Феррари. – Это был настоящий святоша в нашем развратном Неаполе, если желаете знать. Ученый, философ, истинный джентльмен – гордый как черт, добродетельный, легковерный и в придачу к этому… безнадежный глупец!
Мое терпение иссякало, в любой момент грозя лопнуть, как мыльный пузырь, но я сдержался, ни на мгновение не забывая о своей роли в разыгрывавшейся здесь драме, и разразился громким каркающим смехом.
– Браво! – воскликнул я. – Сразу видно, что уж вы-то – отличный молодой человек! Надо же, моралисты вам не по нраву, ха-ха! Превосходно! Согласен. В наши дни слова «добродетельный человек» и «дурак» означают ровно одно и то же. О да, я достаточно пожил на свете, чтобы это понять! А вот и кофе! Я с радостью выпью за ваше здоровье, синьор Феррари. Уверен, что нам с вами стоит подружиться!
Гвидо, казалось, на миг опешил от моего внезапного веселья, но тут же чистосердечно рассмеялся в ответ. Когда наш кофе с коньяком был подан, Феррари, раззадоренный удачным знакомством, взялся поддразнивать официанта, отпуская двусмысленные и даже довольно бестактные шуточки по адресу некой Антуанетты, чьи чары якобы склоняли молодого человека подумывать о семейных узах. Тот лишь усмехнулся в ответ, ничуть не смутившись, и, получив щедрые чаевые от нас обоих, удалился в приподнятом настроении – явно довольный собой, Антуанеттой и вообще всем миром. Возобновляя прерванную беседу, я произнес:
– А этот несчастный слабоумный, Романи… Смерть настигла его внезапно?
– Совершенно внезапно! – Феррари откинулся на спинку стула, запрокинув прекрасное, чуть разрумянившееся лицо к небесам, где уже начинали мерцать первые звездочки. – Судя по тому, что люди рассказывают, в одно адски жаркое августовское утро он встал пораньше, вздумал пойти прогуляться – и что же? На самой границе своих владений набрел на разносчика фруктов, загибавшегося от холеры. Ну, наш рыцарь без страха и упрека остановился, чтобы с ним поболтать, а потом не нашел ничего лучше, как рвануть под палящим солнцем в Неаполь в поисках доктора. Вместо доктора повстречал священника – и потащил его к умирающему, который, между прочим, уже благополучно отправился к праотцам и не нуждался ни в какой помощи. По пути его самого скосила хвороба. Бедолагу отволокли в первую попавшуюся таверну, где он и скончался за пять часов, крича, чтобы ни живым, ни мертвым не смели тащить его домой. По крайней мере, в этом наш покойник проявил здравый смысл – естественно, не хотел заразить жену и ребенка.
– Ребенка?.. Мальчик или девочка? – спросил я как можно более небрежным тоном.
– Девчонка. Чисто младенец – скучное, старомодное созданьице, ужас как похожа на своего отца.
Моя бедная Стелла…
Каждая клеточка моего существа задрожала от ярости и возмущения тем ледяным равнодушием, с которым он, баловавший и якобы любивший мою малышку все эти годы, говорил теперь о ней. Насколько ему было известно, девочка только что лишилась отца; и у него, без сомнения, имелись веские основания подозревать, что матери она не очень-то и нужна; мне было мучительно ясно: моя дочь уже стала – а если нет, значит, скоро станет – чужим, всеми позабытым человечком в собственном доме. Но я молчал и несколько секунд с притворно-задумчивым видом потягивал свой коньяк, после чего полюбопытствовал:
– А как его схоронили, этого графа? Признаться, ваш рассказ меня заинтриговал.
– О, священник, бывший при нем, позаботился о погребении и, надо думать, совершил полагающиеся в подобных случаях таинства. Во всяком случае, тело положили в гроб и со всеми необходимыми почестями отнесли в фамильную усыпальницу – я лично присутствовал.
Я невольно вздрогнул, но постарался взять себя в руки.
– Вы присутствовали? Вы… Вы… – Голос сорвался, застряв на полуслове.
Феррари сделал удивленное лицо и приподнял брови.
– Разумеется, я там был! Погодите, а что вас так поразило? Вы, видимо, не поняли. Я был ближайшим другом графа – ближе родного брата, если так можно выразиться. Вполне естественно, что именно мне выпало сопроводить его мертвое тело в последний путь.
К тому моменту я уже овладел собой и поспешил загладить допущенную оплошность:
– Ну да, ну да… Прошу меня извинить, просто в мои годы начинаешь бояться любой заразы, подстерегающей за каждым углом. Вот мне и казалось, что вас остановит страх подцепить холеру.
Мой собеседник беспечно фыркнул:
– Это меня-то?! Поверите ли: ни разу в жизни ничем не болел! Уверен, что и холера меня не возьмет. Может быть, определенный риск все же был, но я даже не задумывался об этом. А вот священник, тот самый монах-бенедиктинец, скончался на следующий день.
– Это ужасно! – пробормотал я, отхлебнув кофе. – Просто ужасно. И вы совершенно не испытывали опасений за свою безопасность?
– Ни в коей мере. Признаюсь вам откровенно, как на духу: прилипчивые хвори меня не пугают, я защищен от них особым пророчеством и твердо верю, что не умру от болезни. – Тут по его лицу пробежала какая-то тень. – При рождении мне предрекли нечто странное. Сбудется оно или нет – во всяком случае, это помогает не впадать в панику, когда вокруг бушует какая-нибудь очередная холера.
– Да неужели! – с неподдельным интересом воскликнул я, никогда об этом не слышавший. – И можно узнать, что за пророчество?
– О, почему бы и нет. Мне обещали насильственную смерть, причем от руки бывшего друга. Довольно нелепое предсказание, если вдуматься; похоже на россказни старых нянек! Впрочем, теперь оно окончательно утратило всякий смысл: ведь единственный человек, который мог бы назвать меня другом, умер и погребен – Фабио Романи, я имею в виду.
Тут он еле слышно вздохнул. Я вскинул голову и впился глазами в собеседника.