С тех пор как наступила весна, все только и говорили о выпускном бале. И хотя до него оставалось больше двух месяцев, парни начали приглашать девушек уже с марта. Удивлял меня лишь тот факт, что Рэм до сих пор не обзавелся спутницей, хотя он нравился многим девчонкам в школе, по большей части из-за его должности капитана баскетбольной команды. Я видела, как его приглашали несколько девушек. Он никому не отказывал, но и не соглашался.
– Ты же не пойдешь на бал? – спросил он, когда мы устроили перерыв после часового занятия французским. Он сидел за столом на нашей кухне, а я мыла посуду. Джейн и Молли ушли гулять, поэтому мы остались одни.
– С чего ты взял? – ответила я, не поворачиваясь к нему.
– Просто подумал.
– Поаккуратнее, а то голова разболится, с непривычки-то.
Вообще-то я была довольно высокого мнения о Рэме, потому что пару раз видела его на тренировках. То, что он вытворял с мячом, было выше моего понимания, как и то, что можно без перерывов торчать на площадке полдня и при этом не откинуть копыта. Однако иногда он все же представал передо мной типичным спортсменом. В такие моменты мне нравилось над ним шутить, возможно, слишком жестоко.
Даже несмотря на неудачи во французском, стоило признать, что Рэм был отнюдь не глуп. Он не схватывал все на лету, но в то же время если докапывался до сути, то никогда не забывал ее. Он был основательным. Да, пожалуй, так. Часто я сравнивала его с пирамидой, построить которую не так уж легко, учитывая, что в арсенале лишь рабы. Таким образом, строительство этой пирамиды затягивалось на долгие годы, если не века, однако, когда ее строительство заканчивалось, ничто не могло сдвинуть ее с места.
– Так Арго тебя пригласил или нет? Или это какой-то большой секрет?
Я поставила последнюю вымытую тарелку к остальным, вытерла руки полотенцем и повернулась к Рэму. Он сидел на прежнем месте, окруженный учебниками по французскому.
– Если ты думаешь, что наши занятия – это символ великой и светлой дружбы, то ты сильно заблуждаешься. Мы не друзья, никогда не были и не будем.
– Я и не набивался в друзья, – хмыкнул он обиженно, – просто пытался поддержать разговор.
Мне стало не по себе от своей же резкости.
– Пока он меня не пригласил, – ответила я, чтобы он не дулся.
В ответ Рэм кивнул.
– А ты с кем идешь? – поинтересовалась я будто бы безразлично, хотя мне хотелось знать.
Он пожал плечами.
– Пока нет подходящей… – Он напрягся, пытаясь вспомнить слово.
– Кандидатуры, – подсказала я.
– Именно.
– Но, насколько я знаю, у тебя большой выбор.
– Они мне вроде как не нравятся.
И тут я призадумалась. Странно, что он ни с кем не встречался. Спортсмены всегда нарасхват в старшей школе.
– Тебе нравится кто-то особенный?
Я же не собиралась заводить с ним подобных дружеских откровенных бесед. Так зачем, черт возьми, я это спросила?
– Нет, – ответил он, не задумываясь. Даже слишком быстро.
– Значит, не пришло твое время. – Что еще я могла сказать? В амурных делах я не большой профессионал.
– Наверное, – буркнул он.
– Может, тебе посмотреть на это под другим углом?
– В смысле?
– Знаешь, это как всю жизнь есть помидоры, а потом вдруг выяснить, что тебе нравятся огурцы.
Он сморщился, явно не поняв, что я имела в виду.
Овощной символизм оказался слишком тонким. Никто не выдерживал проверку такими неочевидными сравнениями.
– Может, обратишь внимание на людей своего пола? – предложила я, чувствуя, что разговор явно уходит не в то русло.
– Я не гомик, – тут же бросил он раздраженно.
– Я этого и не говорила, – ответила я, почему-то смутившись, и отвернулась к раковине.
Стоит ли объяснять, почему после этого разговора урок был закончен?
– Как проходит подготовка к выпускному? – спросила Синтия, пока мы выбирали еду в школьной столовой.
Я пожала плечами.
– К нему нужна какая-то особенная подготовка?
Она усмехнулась.
– Тебе понадобится как минимум платье.
Синтия взяла салат с томатами и яблочный сок. Она никогда не ела мяса. Я же выбрала бургер с курицей и воду, и мы прошли к ближайшему свободному столу. Вокруг за такими же круглыми столиками сидели другие девчонки. Некоторые по двое, как и мы, но в основном все собирались в компании по четыре-пять человек. Даже не слыша, что они говорили, я знала, что они говорили о выпускном. Они будут болтать об этом вплоть до мая, пока этот самый выпускной не пройдет.
В любой школе выпускной вечер – важное событие, но в Корке оно приобретает еще большую важность, потому что это единственное время в году, когда можно надеть в школу платье любого цвета, время получения не только диплома, но и новой копии устава, а для многих возможность сбежать в колледж.
– Нет, серьезно… – Синтия отпила сок и поставила его обратно на стол, – о платье точно стоит подумать сейчас.
Я принялась за бургер.
– А ты о платье уже подумала?
Она сникла, спрятав взгляд.
– Я, наверное, и не пойду. Кто меня позовет? – Она горько усмехнулась. – Никто не хочет связываться с дочерью самоубийцы. В другом городе все бы пожалели, а тут это преступление против бога.
– Преступление твоего отца. Дети не в ответе за грехи родителей, – я сказала это с такой уверенностью, будто придуманная нами история действительно была правдой.
Она взглянула на меня исподлобья, но ничего не ответила.
– Ты можешь пойти со мной, – предложила я, – ты должна там быть. Это же выпускной.
Синтия улыбнулась.
– Я подумаю над твоим предложением. – Она ловко наколола на вилку маленький томат и отправила его в рот. – А я и не знала, что ты считаешь выпускной таким важным событием.
Я и вправду не считала, но казалось, что это будет неплохая возможность для Синтии немного развеяться и запомнить этот год хоть чем-то хорошим.
– Да, это важное дело, – только и ответила я.
Позже, когда мы шли к кабинетам, Синтия сказала, что если я не найду подходящего платья, то она может сшить его для меня. После постановки у нее остались ткани. Я все еще помнила то потрясающее платье Офелии, которое она сшила осенью, и ответила, что это, должно быть, очень трудно, а она сказала, что для меня ей не жаль стараться.
В середине марта мы с тобой сдали проект по Толстому, который, на удивление, понравился Прикли, а через день написали итоговый тест по французскому. Я переживала за Кевина больше, чем за себя, – я до сих пор не была в нем уверена. Хотя оставшийся месяц он исправно выполнял все задания.
Оценки за тест мы узнали спустя неделю. Ты получил восемьдесят четыре балла из ста. Твой личный рекорд. Но больше всего поразили результаты Брэндона Реднера: на двадцать пунктов меньше обычного. Казалось, в этом крылся какой-то подвох, ведь в учебе Реднер часто превосходил меня. Он должен был приблизиться к сотне. Что же с ним случилось?
Тесты баскетболистов с оценками, включая и тест Рэма, я понесла после уроков к раздевалке. Все спортсмены были так заняты подготовкой к матчу, что их даже не отпустили узнать результаты.
Первым с мокрыми волосами вышел Брэндон. Я никогда не видела его таким отстраненным. Подойдя ко мне, он молча протянул руку за своим тестом. Я отдала его работу – она лежала сверху: одна из лучших, если сравнивать с остальными, но отвратительная для уровня самого Реднера.
Увидев результат, он закрыл глаза и потер переносицу, после чего, не говоря ни слова, смял тест в комок и кинул себе за спину. Смятый тест попал в лицо Сэму Паркеру, но тот рассмеялся и, поймав комок, швырнул его обратно в сторону Брэндона.
Парни, выходившие из раздевалки, подходили ко мне и забирали свои результаты. Многие из них возвышались надо мной на полторы, а то и две головы, отчего я чувствовала себя Гулливером в стране великанов. Некоторые, видя результаты, радовались, остальные недовольно мычали. Но никто не отреагировал так, как Брэндон.
Сэм Паркер, получивший пятьдесят баллов – нижний порог для прохождения, – сорвался с места и, смеясь, выбежал на улицу. За ним выбежали его друзья: Джек Джонсон и Лиам Галлахер. На улице Лиам забрался Сэму на спину, и так они бегали кругами, а за ними носился Джек. Я невольно усмехнулась, наблюдая за их беззаботно счастливыми лицами.
– Такой цирк у нас творится ежедневно, – отметил Кевин, выходящий из раздевалки последним. Он надел белую футболку и светлые джинсы, на плече висела спортивная сумка. Вода капала с влажных волос, оставляя заметные разводы на ткани. Он выглядел как парень из рекламы дорогих духов.
У меня в руках остался лишь один тест. Его тест.
– Ты не сильно спешишь узнать результаты, – сказала я язвительно, хотя не злилась на него.
Он тяжело вздохнул. Его глаза в тот день стали такими голубыми, что я сперва не поверила, что это настоящий цвет.
– Что там? – спросил он, с опаской взглянув на меня, хотя, кажется, смирился с возможной неудачей.
– Все ужасно, Рэм, – ответила я серьезно, так, будто объявляла результаты лечения раковому больному. – Боюсь, это конец…
Его глаза раскрылись, словно блюдца, и он тут же вырвал работу из моих рук. В правом верхнем углу красовалась цифра шестьдесят три, что равноценно крепкой тройке.
Рэм заулыбался и, ударив тестом по ноге, подбросил его к потолку.
– Félicitations![40]
– Вёрстайл… – начал было он радостно, а потом взял мое лицо в свои руки и поцеловал прямо в губы. Это произошло так внезапно, что я не сразу оттолкнула его. Он отлетел к противоположной стене коридора, чуть не задев дверь раздевалки. Мы испуганно смотрели друг на друга, а на нас обоих глядел ты. Больше в коридоре, к счастью, никого не оказалось.
– Сид…
Не сказав ни слова, ты направился в противоположную сторону, открыл двери и вышел на улицу, где до сих пор дурачились Сэм и его друзья.
– Ты не побежишь за ним? – поинтересовался Рэм.
– Не сейчас, – ответила я, глядя тебе вслед, – ему нужно прийти в себя.
– Я не знаю, что на меня нашло. Прости, – сказал Кевин позже. Мы все еще стояли поодаль друг от друга. – Просто… просто ты так помогала мне в последнее время. Никто никогда этого не делал для меня.
– Пожалуйста, – ответила я холодно на невысказанную благодарность, поправив лямки рюкзака. – Но ты должен понять одну простую вещь: мое сердце принадлежит Сиду Арго.
Проблема лишь в том, что Сид Арго этого не знал.
Я заявилась к тебе в тот же вечер вместе с Тритоном. Пришлось кидать камешки в окно, чтобы привлечь твое внимание. Конечно, я могла бы постучать в двери, но тогда мне бы наверняка открыла миссис Арго и поняла, что у нас что-то случилось, а я не хотела, чтобы она во мне разочаровывалась. Я ее слишком уважала.
Ты открыл окно, недовольно прищурившись. В тот день все утро шел дождь, вечернее солнце отражалось в лужах, слепя глаза.
– Мы можем поговорить? – Я старалась не кричать – запрещено уставом.
– Говори.
– Мне было бы несколько проще, если бы ты вышел. Пройдемся?
– У меня задание по биологии.
– Арго, я, конечно, могу забраться к тебе, но вот Тритон, – я кинула взгляд на разжиревшую собаку, – вряд ли сможет.
– Не больно он похож на тритона.
– Наверное, потому, что это собака.
Ты удивленно покосился на меня. Кто будет называть собаку таким неподходящим именем?
– Не спрашивай, – выдохнула я. – Выходи.
Спустя пять минут ты вышел через главный вход в синей ветровке, цвет которой тебе очень шел. Волосы, как обычно, растрепались. Как же я любила эти волосы цвета осени.
– Тритон, говоришь? – спросил ты, когда мы шли по дороге вдоль домов.
– Это собака нашей соседки, миссис Пибоди. Я выгуливаю ее.
Ты засунул руки в карманы.
– Я не знала, что он собирается это сделать. Я оттолкнула его.
– Я видел. Я был там.
– Тогда в чем дело? – Я остановилась, повернувшись к тебе.
Ты закусил губу, покачав головой.
– Я злюсь не на тебя. Меня злит, что тебя поцеловал кто-то другой. В то время как я не могу даже коснуться тебя на людях.
– Прости.
– В этом нет твоей вины. Это мне нужно быть посмелее. – Ты горько усмехнулся, продолжив путь.
– Да, и попасть на религиозное собрание. Рэму крупно повезло, что нас не видел никто, кроме тебя, иначе его избили бы так, что он бы ни за что в жизни не попал на свой чемпионат.
– Я просто хочу побыстрее выбраться отсюда. С тобой.
В твоих глазах я заметила столько грусти, что у меня не нашлось сил ответить.
Баскетбольный матч между школьными командами Корка «Соколами» и Филадельфии «Буйволами» – самое важное спортивное событие года. Если «Соколы» выиграют этот матч, то станут победителями школьного чемпионата и смогут представлять нашу школу на чемпионате штата Пенсильвания в мае.
Как и все предыдущие годы, матч проводится в спортзале. За неделю до этого по всей школе развесили флажки с эмблемами команды: черный силуэт летящего сокола (в честь команды) на темно-синем фоне (цвет флага штата).
За час до матча на местах для болельщиков собралось множество людей в синих футболках с соколами, а также в красных – с буйволами. Ученики нашей школы, даже те, кто никак не связан со спортом, знают о баскетболе все. Баскетбол у нас практически второй Господь Бог. Его любят, уважают, ему поклоняются. Боюсь, если команде не удастся выиграть, тренер посадит их на кол, а болельщики порвут на кусочки. Это страшное напряжение для всех игроков. А еще большее для Рэма, так как на него, как на лучшего игрока, надеются больше, чем на всех остальных, вместе взятых. В некоторой степени мне его жаль, хотя я до сих пор злюсь за то, что он поцеловал тебя.
В нашей команде, как и во всех остальных, согласно правилам, двенадцать человек. В основной состав входят пятеро лучших игроков: Кевин Рэм – разыгрывающий защитник и по совместительству капитан, Брэндон Реднер – атакующий защитник, Сэм Паркер – легкий форвард, Джек Джонсон – тяжелый форвард и Лиам Галлахер – центровой. Это наша «пятерка мечты». Остальные семеро сидят в запасных.
Игра начинается со спорного броска. Первая четверть, длящаяся десять минут, как и все остальные, а всего их четыре, проходит не слишком удачно для «Соколов», но, по крайней мере, относительно спокойно. Гостевая команда блокирует любые поползновения в сторону их корзины. И хоть Кевину и удается помочь Сэму и Лиаму забросить несколько мячей, мы пока отстаем. Счет: 6:12.
Скандал разгорается в начале второй четверти, когда Брэндон получает неспортивный фол за то, что дразнит центрового «Буйволов», размахивая перед его лицом руками. За это гостевая команда имеет право на один штрафной бросок.
Школа Корка крайне недовольна поведением Реднера и дает понять это неодобрительными возгласами. За всю историю игр Брэндон заработал меньше всего фолов. Реднер всегда сдержан. Он слишком хороший стратег. А сейчас он сам не свой. Думаю, его давно пора было заменить, но тренер в него верит.
Когда заканчивается вторая четверть, наступает большой перерыв: пятнадцать минут, после которого команды должны поменяться корзинами. Все это время тренер пытается вправить Реднеру мозги, сегодня он играет как никогда плохо. Однако уже к третьей четверти Брэндон зарабатывает еще один фол, на этот раз за неоправданно жестокий толчок игрока соперников. «Буйволы» опять получают возможность штрафного броска.
Позже на поле начинается необъяснимая вакханалия, которую устраивает Реднер. Когда мяч попадает ему в руки, он не хочет никому его передавать, даже если очевидно, что ему не добраться до корзины. Именно поэтому несколько раз «Буйволам» удается перехватить мяч и заработать очки.
– Реднер!
Тренеру приходится взять тайм-аут. Я, как помощник тренера, сижу рядом и слышу все замечания по поводу игры. Он взбешен.
Брэндон и остальные игроки собираются возле тренера в круг. То же самое делают и «Буйволы».
– Какого черта ты творишь? – шипит тренер.
Реднер выглядит как привидение, хотя со всех остальных три пота сошло.
– Ты портишь нам всю игру, – жалуется Джек.
– Молчать! – прикрикивает тренер. Он закрывает глаза и с силой надавливает на них пальцами, будто это поможет принять решение.
Ты сидишь во втором ряду за мной. На тебе нет синей футболки с соколом, и ты почти ничего не понимаешь в баскетболе, но тебя тоже волнует эта игра. Я знаю.
– Я должен попросить тебя уйти, – говорит тренер Реднеру.
У того синяки под глазами становятся еще больше.
– Вы не можете этого сделать, – почти рычит Брэндон.
Тренер подается к нему.
– Уже сделал.
Ты наклоняешься через мое плечо и тихо спрашиваешь:
– Это плохо, да?
– Томсон! На площадку. – Тренер машет Нику Томсону, а тот только того и ждал.
– Даже поставь он тебя вместо Реднера, было бы лучше, – говорю я без радости в голосе. Обычно в глубине души мне приятно, когда у Реднера что-то не выходит, хотя это бывает очень редко, но сегодня я не радуюсь его неудачам.
Брэндон вылетает из спортзала, больше не говоря ни слова. Его девушка, Дороти, среди болельщиков так и не появляется.
Четвертая четверть проходит напряженнее всех предыдущих, вместе взятых, однако, даже учитывая, что Томсон не лучший игрок, он хотя бы не мешает остальным. Поэтому четверке лучших – Рэм, Паркер, Джонсон, Галлахер – удается к концу основного времени сравнять счет. Но в течение последних минут четверти Джонсон, передавая мяч, падает на спину и подворачивает руку. Ничего смертельного, но играть сегодня он не сможет. Его заменяют Мэлоу. Не самый сильный баскетболист и уж точно не сравнится с Джонсоном, но ничего не поделаешь. В главном составе команды остается только три по-настоящему сильных игрока.
Назначают овертайм, то есть у нас есть пять минут, чтобы выиграть матч. Точно так же думают и «Буйволы», поэтому счет после первого овертайма снова равный. Никто не хочет проигрывать. А учитывая, что в составе «Буйволов» также есть свой Майкл Джордан, игра становится еще напряженнее.
В итоге проходят два овертайма. Болельщики обеих команд встают с мест, осознавая обстановку на площадке. Игра волнительная, но при этом жутко завораживающая.
Мяч у «Буйволов», но вдруг Мэлоу перехватывает его и, увидев, что соперники его блокируют, тут же передает его Кевину. Рэм находится слишком далеко от кольца соперников, но рядом передать мяч некому, а на него бежит один из «Буйволов». Тогда Рэм кидает мяч с противоположного конца площадки и попадает, зарабатывая три очка. Кажется, сегодня не произойдет линчевания. Ученики Корка ревут от радости, вскидывая синие флаги. Баскетбольные матчи – единственная возможность покричать в удовольствие. Финальный счет: 75:72.
Сегодня мой счастливый день – я узнаþ́, что меня принял Бостонский университет. Я так рад, что готов обнять весь мир, но обнимаю только маму и целую в щеку, лезу и к Питу, но он недовольно морщится. Я готов даже пробежаться, лишь бы быстрее рассказать эту новость тебе лично. Но приходится идти. Сердце.
Я спокойно стучу в двери, чтобы не выдать себя раньше времени. Ожидаю увидеть Джейн, но открываешь ты, растерянно глядя на меня.
– Ты одна? – спрашиваю я взволнованно, чувствуя, как письмо из университета, словно второе сердце, колотится во внутреннем кармане ветровки.
– Да.
Я вваливаюсь в дом и, не дожидаясь, пока за мной закроется дверь, беру твое лицо в руки и впиваюсь в губы. В конце концов, я так давно мечтал это сделать. Вдавливаю тебя в стену, проникая глубоко в твой рот, отчего ты приглушенно постанываешь. Ты пахнешь чем-то приятным, вроде детского шампуня. Наверное, это от Молли.
Ты не сопротивляешься, когда я лезу к тебе целоваться, хотя я бы не удивился и такому исходу. Ты первая девушка, которую я целую по-настоящему.
Когда я замедляюсь, ты отталкиваешь меня и со всей силы даешь пощечину. В тишине прихожей звук такой громкий, что кажется, будто ты ударила плетью. Щека горит, словно с нее сняли кожу. Я не смотрю на тебя, лишь остаюсь стоять в таком униженном положении.
– О боже! – восклицаешь ты шепотом. После прижимаешься ко мне, целуешь в щеку, в уголок губ и снова в губы. – Прости, прости, прости… – не переставая, шепчешь ты, отделяя каждое слово поцелуем, а я стою и понимаю, что твоя пощечина лучше, чем все, что у меня когда-либо было, и что я готов терпеть даже их.
Прекращая меня целовать, ты отстраняешься и, заводя руки за спину, прикасаешься ладонями к стене. Я все еще стою неподвижно, глядя вниз.
– Ты все испортил, – тихо говоришь ты. – Что, если кто-то видел?
Я поднимаю на тебя взгляд.
– Ну и пусть. Оно того стоило. – Это один из счастливейших моментов в моей жизни.
Ты устало и вместе с тем взволнованно смотришь на меня, до сих пор не понимая, почему я вдруг на все это решился. А я думаю о том, как пару минут назад ты испуганно целовала меня…
Дрожащими руками я неловко достаю из кармана ветровки письмо и молча передаю тебе. Его не нужно открывать, чтобы понять, от кого оно – на конверте красная печать университета.
– Бостонский, – шепчешь ты, проводя большим пальцем по печати. – Боюсь, я сейчас не смогу ничего прочитать.
– Тебе и не нужно. Меня берут.
– И вы сможете себе это позволить?
– У меня будет стипендия. Не полная – все не покроет, но все же.
– Я… я рада, – говоришь ты сбивающимся голосом, и, возможно, ты действительно рада, но внешне это никак не проявляется.
– Флоренс…
Ты уходишь в гостиную и садишься на диван. Я прохожу за тобой.
– Что случилось?
– Гарвард. Они… они меня принимают, – признаешься ты загробным голосом.
Мой рот расплывается в улыбке.
– Так это же отлично!
– Но я не поеду.
Меня никогда не била молния, но, слыша твои слова, я испытаю что-то подобное.
– Почему?
– Стипендия покрывает больше половины. И это значительная сумма. Но деньги, которые должны заплатить родители… У нас их нет.
– Это много?
– Для нас – да.
– Но… я не понимаю. – Я нервно усмехаюсь. – На что ты рассчитывала?
– На то, что, черт возьми, шесть лет рабского труда за книгами что-то значили. Но мы не самая бедная семья в мире, а я не самая умная ученица. Есть множество куда более бедных и куда более умных, а хороших стипендий жутко мало.
Я присаживаюсь рядом.
– Ладно, прости, – приходя в себя, говорю я. – Но как же так?
Ты качаешь головой.
– Да все равно. Ожидать, что я туда попаду, все равно что верить, будто детей находят в капусте, – можно только до определенного возраста.
– Но ты поступила. Тебя принимают, просто нет денег.
– Вот уж достижение…
– Что, если попробовать написать им или позвонить и все объяснить? Можно же что-то сделать, – я хватаюсь за любую соломинку. – Ты же не можешь так сдаться. Ты никогда не сдаешься.
Ты печально смотришь на меня и тяжело вздыхаешь.
– Прости, Сид, – ты отдаешь письмо, – но ты поедешь в Массачусетс один. Без меня.