42. Флоренс Вёрстайл

Перед одним из собраний школьного совета я влетела в кабинет директрисы, где, ожидая, сидел Реднер.

– Пора приступить к новым изменениям, – сказала я. По моей указке он внес множество предложений, не слишком серьезных, однако с отменой каждого, даже незначительного правила дышать становилось немного легче.

Он поднял на меня глаза, но ничего не ответил.

– Мы уже добавили в базу разрешенных цветов красный и желтый цвета. Теперь попробуем отменить разделение столовой на мужской и женский залы.

Снова взгляд и молчание. Я присела рядом.

– Ты чего молчишь?

Он подвинул ко мне свою черную папку, перевернул ее и открыл. Поверх других файлов лежала фотография семьи, которую я не видела прежде.

Я снисходительно покосилась на Реднера.

– Миленько. Только у меня нет желания рассматривать фотографии. – Я усмехнулась и достала из рюкзака серую папку. Я набросала новые предложения по изменению школьного устава, которые Брэндон должен был изучить.

– Посмотри внимательнее, Вёрстайл.

Я тяжело вздохнула, взглянув на фото. Что у нас тут? Улыбающаяся женщина лет пятидесяти и молодой человек, похоже, наш ровесник. Я смотрела на их лица, но не узнавала. Хотя парня я, кажется, видела, но мы точно не были знакомы.

– Это фотография моего приятеля, одного из членов команды по баскетболу. Он с родителями живет около Милитантов, – объяснил Реднер. – Фотографию сделали в День благодарения.

– Я рада за них. И за День благодарения, – буркнула я. Он начинал меня раздражать. Какое мне дело до фотографии незнакомых людей?

– Я сперва тоже увидел ее и не заметил ничего странного: два человека, мать и сын, на праздничной фотографии. Ничего необычного. А потом я пригляделся и понял, что на фото три человека. – Он ткнул пальцем в окно, где виднелся человеческий силуэт.

Трудно было увидеть лицо, не увеличив фото, однако эти рыжие волосы я бы узнала из тысячи. Твои волосы.

– И вот я увидел этого рыжего парня, с которым мы с тобой оба прекрасно знакомы. Ты даже ближе, чем я. Намного ближе, – он улыбнулся, почти оскалился, – и тут я подумал, что же Сид Арго мог делать у дома Милитантов в День благодарения? Они с Синтией давно не друзья. А когда увидел, что фотографию сделали в три сорок семь, то и вовсе удивился, ведь вызов из дома Милитантов, сообщающий о самоубийстве, поступил в три пятьдесят пять. Я точно знаю, мой отец выезжал на этот вызов. Но раз так, то, скорее всего, вы видели его, возвращаясь, как вы сказали, от школы. Там одна дорога. Разминуться невозможно. А если предположить, что он спрятался, заметив вас, то все равно, судя по времени, он мог видеть, как Милитант готовился к самоубийству, тогда почему не остановил его, а если Милитант был мертв, то почему Арго не вызвал полицию? Испугался? Но почему, если он не виноват? Столько вопросов. У моего отца появится еще больше, если он увидит эту фотографию.

– Но он же ее не увидит, – предположила я холодно.

Я бы сделала что угодно, лишь бы ее никто не увидел. Ты не должен был пострадать из-за меня.

– Удаляй ее, – ответил он строго. – Сейчас же.

Мы оба знали, что речь идет о фотографии, сделанной мной осенью в доме престарелых.

– Нет. Это моя единственная защита. Мы оба знаем, что, пока она у меня, ты не посмеешь меня предать.

Он задумался, в итоге кивнув.

– Что ж, справедливо, Вёрстайл. Но знай, если ты покажешь ее хоть одной живой душе, то это, – он указал на фото на столе, – отправится в полицейский участок.

– Я поняла. – У меня внутри все клокотало и тряслось.

Он смотрел на меня, словно прикидывая, можно ли мне верить.

– И что, даже не попросишь уйти из совета? – Именно этого он хотел с самого начала.

– Нет. Ты уже прижилась. Прикли может что-нибудь заподозрить, если ты уйдешь. А я не хочу с ним связываться, он и так меня недолюбливает. – Он закрыл папку. – К тому же зачем мне твой уход? Теперь я могу тебя контролировать.

Через пару минут пришел мистер Сон, за ним – мистер Тэрн и мисс Блейк. А у меня в голове звучала фраза Прикли, сказанная за игрой в шахматы в доме престарелых: «Когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ». Брэндон был истинным злом. И я, похоже, всматривалась в него слишком долго.

Все собрание я просидела молча, не в силах выдавить из себя ни слова. Я так и не рассказала тебе о существовании этой фотографии. И об этом я не жалею.

Сид Арго

– Отец тебя убьет, – говорю я брату, мечась по комнате.

Пит снова подрался в школе и теперь сидит с огромным фингалом под глазом и слушает, как я его отчитываю. Держать его в узде – моя забота, поэтому я знаю, что, когда мама вернется от миссис Рэм, а папа – с работы, не только Пит, но и я получу нагоняй.

Ты сидишь на ковре, работая над очередным кадром для фильма про Толстого, озвучку для которого мы сделали в январе. Молчишь. А что тут скажешь?

– Почему ты это делаешь?

Пит молчит, потупив взгляд. Мы с ним достаточно близки. Он знает, что может рассказать мне если не все, то очень многое. Но каждый раз, когда он умудряется с кем-то подраться, то молчит как воды в рот набрал – все приходится вытягивать клещами.

– Так получилось, – говорит он просто, словно я ругаю его за пролитое на пол молоко.

– И с кем ты на этот раз подрался?

– С плохими ребятами.

– А ты хороший, раз решаешь вопросы такими методами?

Я стараюсь быть к нему как можно более терпимым в такие моменты, чтобы не походить на отца, ведь знаю, что его наставления всегда чересчур жестоки. Знаю это на собственном опыте.

– Так что случилось? Я думал, это в прошлом.

Пит лишь качает головой. У него часто происходят стычки с ребятами, но ни во что серьезное это никогда не выливалось. Раньше я не беспокоился, потому что не было синяков. Мне казалось, это обычные потасовки, какие бывают у большинства. К тому же я знаю, что Пит никогда в жизни не позволит себя обижать. Он для этого слишком активный и гордый. Над ним никто не посмел бы издеваться – многие сверстники его побаиваются.

– У нас в школе есть один мальчик, – вдруг начинает он, глядя в пол. – Он…

– Я его знаю?

– Ленни Брэдсон. Живет в паре минут ходьбы от церкви.

– Тот, что вечно в майке со Спанч Бобом?

Пит кивает.

– И что с ним не так?

– Может, ты не заметил, но он немного… ну, крупнее, чем остальные.

– И что с того?

Пит внимательно смотрит на меня, будто приходится объяснять очевидное.

– Над ним издеваются.

– Из-за полноты?

– Не только.

– А из-за чего еще?

– Ну, у него недавно заболела бабушка. Не знаю, что с ней, но она не встает. Он заботится о ней и все такое. У него еще есть папа, но он все время на работе и все такое. В общем, у них не особо много денег, поэтому он не слишком хорошо одет и все такое.

– И при чем здесь ты, мистер И-Все-Такое?

– Я не хочу смотреть, как они чмырят его. Это нечестно.

– И поэтому ты подрался за него?

– Их целая толпа, а он один.

– Ты мог бы попытаться поговорить с ними. – Видя, как ты смотришь на меня исподлобья, я понимаю, что это не слишком мудрый совет.

– Они не понимают по-хорошему.

– Это не повод заявляться домой с подбитым глазом. Если их действительно так много, то ты не можешь бороться в одиночку. Почему ты не говорил мне об этом?

– Было лучше. Раньше они унижали его, но хотя бы не били.

– А что изменилось?

– Они поняли, что им за это ничего не будет, – отвечает он так по-взрослому, что по спине пробегает холодок.

– Мы поговорим с родителями и посмотрим, что можно сделать, – отзываюсь я наконец.

– Вы не можете.

– Мы свяжемся с мистером Брэдсоном и позволим ему решать.

– Ленни не хочет, чтобы отец знал.

– Почему?

– Вроде как ему не до этого. У них и так много серьезных проблем из-за бабушки.

– Школьная травля – тоже серьезная проблема.

Снова ловлю твой многообещающий взгляд.

– Я знаю только одно, – продолжаю я после небольшой паузы, – ты не должен приходить домой с синяками. Это хорошо, что ты пытаешься помочь ему, но один ты не справишься, так же как и он. Нужна помощь взрослых. Это нельзя так оставлять.

Пит в сотый раз пожимает плечами, как любит делать, когда не знает, что ответить, и упирается взглядом в пол. Повисает тишина, которую нарушает шум из коридора. Я сразу понимаю, что это возвращается мама, отчего вздыхаю с облегчением. А все потому, что она всегда может найти правильные слова, а еще потому, что она не будет отчитывать так строго, как папа.

– Пойду предупрежу ее, – бросаю я, выходя из комнаты.

Мама расстраивается, когда узнает, что Пит снова взялся за драки, но не ругает меня, хотя это мое упущение.

Когда мы с ней поднимаемся, то застаем тебя и Пита в том же положении, в котором я вас оставил. Вы молчите, не глядя друг на друга, но я знаю, что вы говорили, пока меня не было. Я знаю тебя, ты бы не смогла промолчать, сталкиваясь с такой явной несправедливостью.

Позже я пытаюсь выяснить, что ты ему сказала, но ты не раскрываешь секрет. Точно я могу сказать одно: после разговора с тобой Пит больше никогда не возвращался домой с синяками.

43. Флоренс Вёрстайл

– Ты совершил хороший поступок, – сказала я, глядя на мальчишку с рыжевато-каштановыми волосами.

Он поднял на меня серо-голубые глаза, однако ничего не ответил.

– Сколько их было?

– Кого именно?

– Тех, кто бил.

– Четверо.

– А остальные?

– Остальные смотрели.

Так обычно и бывает.

– Они не хотели бить меня, но я заступился за него, поэтому и получил.

– И что же ты собираешься делать дальше?

Пожатие плечами.

– Сегодня твой счастливый день: я раздаю мудрые советы даром.

Он слабо улыбнулся, и я поняла, что через пару лет он станет невероятно привлекательным.

– Ты оказался единственным, кто не стал смотреть, и это значит, что ты лучше всех их, вместе взятых, так и поступай лучше. Если над Ленни издеваются, то тебе стоит ему помочь, но не вздумай драться за него. Да, это сработает. В итоге они от него отстанут, но как только вы окончите школу, как только ты отдалишься от него, все начнется заново, потому что в мире множество отвратительных людей, чувствующих слабость за версту. И слабость Ленни они тоже почувствуют. Только рядом не окажется такого смелого Питера Арго, который кинется его защищать. Поэтому лучшее, что ты можешь сделать, – это не драться за него, а научить его драться за себя.

Он задумался, прищурившись.

– Кажется, я понимаю, – сказал он, кивнув, и снова улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ, а позже серьезно добавила:

– Если дело с Ленни дойдет до учителей и директора, то тебя будут отчитывать и впаривать, что драться – это в любом случае нехорошо. Но я тебе вот что скажу: если хоть кто-то станет задевать тебя и ты не сможешь решить это миром, то дерись. Потому что когда люди не понимают слов, им надо показать силу. Они должны понять, что не могут безнаказанно тебя унижать.

– А ты когда-нибудь с кем-нибудь дралась? – Его глаза тут же загорелись.

– Приходилось, – призналась я нехотя, – не сказать, что я этим слишком горжусь. Однако я и не жалею.

– Как же много мне придется драться, – сделал он вывод, говоря скорее самому себе.

– Я полагаю, что всю жизнь.

44

Я точно не помню, в какой день это произошло, но видимые изменения я заметила в феврале. Брэндон Реднер и Дороти Пай расстались. То ли из-за этого, то ли еще по каким-то неизвестным мне причинам Брэндон стал сам не свой. Он по-прежнему посещал занятия, играл в команде и присутствовал на всех собраниях школьного совета. Но теперь в нем появилась рассеянность, забывчивость, иногда и вспыльчивость. Он мог не говорить весь урок, хотя обычно толкал весьма убедительные речи. Думаю, никто не заметил этих изменений, да и я, честно говоря, сперва не придала им значения.

После работы в библиотеке (срок моего наказания за неподобающий вид до сих пор не истек) я увидела одну сцену. Ее главными и единственными участниками были Брэндон и Дороти. Я не слышала, что они говорили, но сразу поняла, что что-то не так. Он подошел к ней, попытавшись начать разговор. Она тут же развернулась, чтобы уйти. Он схватил ее за предплечье и, не поворачивая к себе лицом, что-то с минуту шептал ей на ухо. В коридоре никого, кроме меня, не оказалось, так что никто не мог обвинить его в нарушении правил.

Последняя реплика Реднера заставила Дороти расплакаться. Она быстро удалилась в свет коридора. Брэндон не побежал за ней, лишь стоял, глядя ей вслед, а потом, оперевшись о ближайшую стену спиной, скатился по ней на пол.

Исходя из твоих слов и слов многих других учеников, я знала, что они дружили и встречались почти всю жизнь. Они бы не поссорились из-за ерунды. Судя по всему, Дороти узнала что-то такое, с чем не смогла смириться.

– Брэндон? – тихо позвала я, подойдя к нему.

Он не отвечал пару секунд, зарывшись лицом в ладони.

– Что ты хочешь, Вёрстайл? – спросил он, убрав руки и тяжело вздохнув. Его лицо покраснело.

– Что с тобой такое? Вы с Дороти поссорились? – Я не хотела, чтобы он понял, что я подсматривала.

Он молчал, глядя вперед.

– Я не говорила ей ничего. – Плевать я хотела на чувства Дороти, но я не могла позволить ему открыть нашу тайну, а если бы Реднер решил, что именно я стала причиной разлада с Дороти, то так бы и случилось.

– Я знаю, – только и ответил он. – Не переживай, твой Арго не пострадает.

Я сделала вид, что проигнорировала эту реплику, хотя это было облегчением.

– Ты в последнее время сам не свой.

– Откуда ты знаешь, какой я? – Он поднял на меня карие, почти черные глаза.

– Это все из-за Дороти?

– Не произноси… ее имени, – отчеканил он строго.

Я присела рядом с ним.

– Тебе необязательно сидеть здесь, на этом холодном полу рядом со мной.

Я внимательно посмотрела на него и поняла, что впервые не испытывала отвращения. В тот момент в нем проявилось что-то настоящее, то, что он скрывал от всех. На миг показалось, что в нем есть что-то хорошее, пусть оно и запрятано слишком глубоко. Вероятно, именно поэтому никто не мог это отыскать, потому что сначала пришлось бы пробраться через кучу дерьма.

– Ты негодяй, Реднер. Это ни для кого не секрет. И, честно сказать, я думала, что обрадуюсь твоим неудачам. Но нет. Я уже привыкла к нашему постоянному противостоянию. Если оно исчезнет, я буду чувствовать себя потерянной… Мы же… мы как Зевс и Аид, как день и ночь, как Марвел и DC, как Антанта и Тройственный союз. Так что же, черт возьми, с тобой происходит?

Он не усмехнулся моим сравнениям, хотя я рассчитывала на это.

– Мы были вместе, сколько я себя помню, а теперь она даже смотреть на меня не хочет. Как думаешь, что происходит?

– А происходит то, что ты недоговариваешь или лжешь. Ты не стал бы так убиваться из-за девушки. Ты слишком эгоистичен для этого. В конце концов, у тебя осталась еще одна.

Он хмыкнул.

– Знаешь, как я это вижу? – Реднер не ответил, а я продолжила: – Ты был с Дороти слишком долго. Дольше, чем нужно, и в итоге она тебе надоела. Ты устал от ее пластиковой улыбки и фальшивой заботы. Но она нужна тебе, как вредная привычка, от которой невозможно отделаться. Без нее тебе кажется, что твоя идеальная, упорядоченная жизнь идет как-то неправильно. И в глубине души ты ненавидишь Дороти за то, что не в силах бросить. Ну а та, другая… Я думаю, ты просто ее хочешь. Она твоя новая прихоть. Я уже не осуждаю. Что уж там, она гораздо привлекательнее Дороти.

Он наконец взглянул на меня.

– Ты очень умна, Вёрстайл. Слишком умна для женщины. Меня это всегда поражало и восхищало.

И зачем он это сказал? Имело ли это какое-то значение в данной ситуации?

– …Но сейчас меня это раздражает, – продолжил вдруг он.

– Извините, мистер Реднер. Интеллект вытеснил из моей души молчаливую покорность.

Он только и смог, что покачать головой в ответ на мой выпад.

– Кто бы мог подумать, что мы так похожи, – отметил он спустя некоторое время.

– Ты так думаешь?

– Пожалуй. Ты меня почти не знаешь, но понимаешь больше, чем другие.

– Не совсем. Кое-чего я все же не понимаю.

Он вопросительно приподнял брови.

– Зачем ты придумываешь все эти правила? Зачем говоришь то, что все хотят услышать? В отличие от них, ты ведь понимаешь, что мнение большинства не всегда верное.

– Это… – он пожал плечами, – это мое развлечение. Здесь жутко скучно, поэтому я занимаю себя, как могу. Мне нравится смотреть на то, как люди верят в полнейший бред просто потому, что я так сказал. Это чертовски поднимает самооценку.

– Я даже не знаю, кто ты: псих или гений.

– Это вроде как одно и то же.

Мы оба снова притихли. Я устроилась удобнее, согнув левую ногу в колене, а он залез в карман и достал две круглые шоколадные конфеты в прозрачных обертках, одну из которых протянул мне, из-за чего я подозрительно покосилась на него.

– В твоем взгляде чересчур много недоверия.

– Вдруг показалось, что в тебе есть что-то от семейства Борджиа[39].

Он укоризненно посмотрел на меня:

– Если бы я хотел тебя прикончить, то сделал бы это намного раньше.

Я поморщилась, но все же взяла конфету.

– Что ты планируешь делать после школы? – спросил он после того, как закинул конфету в рот.

– Гарвард, – только и ответила я, и он понимающе кивнул. – А ты?

– Принстон или Йель.

Я точно так же кивнула в ответ.

– Если ничего не выйдет, я покончу с собой.

– Я тоже, – усмехнулась я.

– Нет, правда. Я слишком долго шел к этому. Всю сознательную жизнь. И если у меня не получится, то это будет означать лишь то, что все эти годы прошли впустую.

Я понимала, что он искренне верил в то, что говорил, но все же не думала, что он действительно когда-нибудь решится на подобное.

– Тогда тебе стоит быть более внимательным. В последнее время ты очень рассеян и пассивен. Даже не споришь со мной на уроках Прикли.

– Я пытаюсь собраться, но не всегда могу взять себя в руки.

Почти вечность после этого признания мы сидели в тишине. Я съела его конфету и даже не изошла пеной и не умерла в жутких конвульсиях. Оказалось, что внутри конфеты прятался цельный фундук.

Он вдруг нервно усмехнулся.

– А ты мне даже нравишься, Вёрстайл. Хотя, наверное, это слишком громкое слово для той незначительной симпатии, которую я испытываю к тебе. Но знаешь, это правда. Ведь в Корке никогда ни у кого не хватало смелости и мозгов, чтобы составить мне конкуренцию, чтобы в итоге победить меня.

– Мы оба знаем, что я никогда не смогу победить тебя.

– Почему ты так думаешь?

– Это мужской мир. А я не мужчина.

Он с минуту сидел молча, а потом сказал:

– Так считают только идиоты. А я не идиот. Я слишком хорошо знаю женщин, чтобы их недооценивать.

45

В феврале мисс Блейк дала нам репетиционный тест по французскому, чтобы мы могли заранее оценить свои знания. Примерно такие же задания мы должны были получить на итоговом тесте в марте.

Рэм провалил предварительный тест окончательно и бесповоротно, не набрав даже минимального балла. Мисс Блейк сказала, что в этом нет моей вины и что если у нас не получается работать вместе, то я могу выбрать другого ученика. Я ответила, что для начала нужно поговорить с Кевином. В конце концов, я потратила на него почти два месяца.

– Не набрать минимума. Ты, наверное, специально выбирал неправильные ответы.

Мы сидели на кухне Рэмов. Точнее, сидел он за пустым обеденным столом, опустив голову, словно первоклашка, а я стояла, опершись на столешницу, со скрещенными на груди руками и строго смотрела на него.

– Это не так легко, как тебе кажется.

– Рэм, мисс Блейк сказала, что я могу с тобой больше не заниматься, если не хочу. И знаешь что? Я не хочу.

– Ты не можешь вот так уйти. – Он поднял голову.

Я снисходительно взглянула на него:

– Ты хочешь это проверить?

Он не ответил.

– Черт возьми, Рэм, я трачу на тебя три вечера в неделю. – Я вскинула руки в бессильной досаде. – Что еще я должна сделать?

– Ты все правильно делаешь. Это я не слишком усердно выполнял задания. Но уже в марте школьный чемпионат. Тренер гоняет нас каждый день по пять часов. Я не могу оставить «Соколов».

– Опять эти твои «Соколы». – Девяносто девять процентов времени Кевин говорил о команде, остальное время молчал. – Дело не в «Соколах». Дело в тебе и в том, что, если ты так же сдашь итоговый тест, придется проходить всю программу заново.

– Дело как раз в команде.

– Почему она так важна для тебя?

– Потому что только благодаря ей я могу рассчитывать на спортивную стипендию.

– Правда? – удивилась я.

Гнев тут же испарился. Я понятия не имела, что он хотел продолжать обучение после школы – мы никогда не говорили об этом.

– Я должен быть в команде, а для этого нужно сдать все тесты. Иначе в университете найдут кого-нибудь другого, кто сможет совмещать спорт и учебу. Желающих предостаточно.

– Я не знала об этом.

Он хмыкнул.

– Но… зачем тебе стипендия? Разве ты хочешь уехать из Корка?

Он взглянул на меня как на дуру, будто его желание уехать было очевидным. Наверное, в тот момент он смотрел так, как обычно делала я: сверху вниз.

– Я не знала, – повторила я глупо.

– Теперь знаешь, – ответил он спокойно.

Я потупила взгляд.

– Почему?

В тот момент я поняла, что никогда раньше не смотрела на Кевина Рэма как на человека. Иногда он был парнем, что смешил всех глупостями на французском, иногда хорошим баскетболистом, иногда двоечником, но никогда просто человеком. Осознание этого почти парализовало меня на долю секунды.

– Мне хочется делать то, что хочу я, а не кто-то другой.

– Вполне справедливое желание.

– Поэтому я должен вырваться отсюда. Учиться. Попасть в хорошую команду. Победить на международном чемпионате. Стать настоящим баскетболистом.

– Но твоя мама будет сильно переживать, когда узнает, что ты собираешься уехать.

– От нее я хочу сбежать в первую очередь, – ответил он, не задумываясь. – К тому же она сама мечтает, чтобы я получил стипендию, но никак не помогает. Только постоянно пилит меня. Вот и вся ее помощь.

За желание сбежать его было трудно винить.

– Так что вот… я не могу сейчас лажать. Я знаю, что провалил этот тест, но я буду стараться все выполнять, если ты останешься. У меня нет выбора.

Он впервые говорил со мной не как с учителем и просил с таким надрывом в голосе, что я не смогла ему отказать. Я осталась.

Сид Арго

– Давай, Арго, расскажи мне о себе, – просишь ты полулежа, опираясь на изголовье кровати.

Я лежу рядом на боку, подперев голову рукой.

За окнами ночь, но в комнате светло – сегодня полнолуние.

– Что ты хочешь знать? – усмехаюсь я.

Ты пожимаешь плечами.

– Меня зовут Сидни Лэндри Арго. Я родился в Корке, так же как и мои родители, и живу тут более семнадцати лет. Моя мама наполовину ирландка, так что во мне есть ирландская кровь. По гороскопу я Рак. Мой любимый цвет – синий. У меня аллергия на апельсины и вообще на большинство цитрусовых, хотя мама говорит, что это странно, ведь я сам как апельсин. – Я смеюсь, и ты тоже улыбаешься, глядя на мои рыжие волосы. – Когда я был маленьким, мы всей семьей отправились в Филадельфию и там пошли в цирк. После представления я сказал маме, что когда вырасту, то не пойду в колледж, а сбегу с бродячим цирком и буду там показывать фокусы. Долгое время всерьез в это верил. Я был любопытным ребенком, из тех, что каждую секунду задают вопрос. Мама называла меня почемучкой. А потом… – я чуть сникаю, – когда этот мальчик задал достаточное количество вопросов и понял жизнь, он окончательно превратился в меня. В неуверенного в себе тощего неудачника старшей школы Корка.

– Ты не неудачник.

– Лежа сейчас здесь и смотря на тебя, я понимаю, что это не так. Но довольно долгое время я действительно так думал.

– Почему?

– Наверное, потому, что, пока все дети вокруг бегали, прыгали, играли в мяч и прятки, я сидел на лавочке и смотрел на них, понимая, что мне нельзя.

Я никогда ни с кем не говорил о болезни. Все вокруг просто знали, что Сид Арго не ходит на физкультуру и никогда не бегает.

– Когда мне было десять, у меня обнаружили порок сердца. Неоперабельный. С тех пор я в списках службы по обеспечению донорскими органами. И вот уже семь лет жду свое новое сердце. У меня не самый тяжелый случай, поэтому в списках я далеко не первый. Я не знаю, сколько еще придется ждать… и доживу ли я…

Ты сползаешь по спинке кровати и, подвигаясь ближе, берешь мое лицо в свои руки.

– Только попробуй не дожить, Арго. Я тебя из-под земли достану.

Я беру твою правую руку и целую тыльную сторону ладони.

– Стоит признать, что это, пожалуй, единственная серьезная трагедия в моей жизни. А так… я счастлив. У меня есть семья, которая меня любит и которую люблю я, и крыша над головой. В конце концов, нужно уметь принимать жизнь такой, какая она есть, ценить все, что имеешь, и понимать, что у тебя все ничуть не хуже, чем у многих других, а может, и лучше, и уже за это сказать спасибо. Да и теперь, когда я узнал тебя, кажется, мне дали гораздо больше, чем я заслуживаю.

Ты выпускаешь руку из моей, возвращаясь в прежнее положение.

– Тебе стоит перестать меня идеализировать, Арго. Я далеко не подарок.

– Ну а что в тебе плохого, кроме острого языка и переменчивого настроения?

– Я совершала плохие поступки, которыми не горжусь. И я говорю не только о Милитанте.

Вспомнив о случившемся, мы оба сникаем, отводя друг от друга глаза, но ты продолжаешь:

– Когда мы жили в Буффало, я получила грант на обучение в частной школе. Все думали, что мне-то легко, раз я гений, но они даже не подозревали, как мне это дается. Вопреки всеобщему представлению, я не схватываю все на лету, у меня нет фотографической памяти и особой способности к языкам. В детстве я была абсолютно обыкновенным ребенком. Но потом, поняв, что никто ничего не сделает для меня, я начала учиться. Последние пять лет в моем расписании лишь уроки, покупка учебников и посещение библиотек. Я не спала ночами, делая школьные проекты. Я из кожи вон лезла, чтобы быть лучшей. И только я знала, каково это.

Ты невидящим взглядом смотришь на свои коленки.

– И речи ни о каких друзьях, а тем более парнях не шло. У меня не хватало на это времени, а даже если я с кем-то знакомилась, то в итоге оказывалось, что я ушла слишком далеко. Я говорила о работах Канта и Платона, а они считали меня чудачкой. Я и есть чудачка, я этого не отрицаю, – ты усмехаешься, – и вот однажды я познакомилась с одним человеком. Я назову его К. Мы могли говорить с ним обо всем. Он понимал меня и интересовался мной, не только моими оценками, но мной. К. заботился обо мне. Я никогда не говорила ему этого, но для меня это было важно. – На твои глаза наворачиваются слезы, отчего голос слегка сбивается. – В какой-то момент я начала думать о нем больше, чем обо всем остальном, но К. не знал этого. Я вела себя с ним практически так же холодно, как и с другими. Однако он значил для меня гораздо больше.

– Ты любила его?

– Я… я была очень сильно увлечена им. До него со мной такого никогда не случалось.

– Он был старше?

– Нет, мы ровесники.

– Он жил в другом городе?

– Нет.

– Так в чем же было дело?

Ты переводишь на меня взгляд, пытаясь совладать с навернувшимися слезами.

– У него была девушка. Я знала об этом с самого начала, но меня это не остановило. И в итоге, когда пришло время выбирать – я заставила его выбирать, – он выбрал не меня. После того как мама ушла от нас, он стал первым человеком, к которому я что-то почувствовала, и, когда он отказался от меня… меня это сломало.

Ты вытираешь глаза кончиками пальцев.

– Это было отвратительно: видеть его чуть ли не каждый день вместе с ней и знать, что все, что он говорит ей, он говорил и мне.

– Ты ее знала?

– Да, она училась вместе со мной. Мы даже дружили некоторое время. Так я с ним и познакомилась.

– Я не думаю, что ты должна корить себя за это. В конце концов, она была ему не женой, да и он тебе по-настоящему нравился.

Ты горестно улыбаешься.

– Ты адвокат дьявола, Сид Арго. Но поверь, я в этой истории далеко не положительный персонаж. Когда я узнала, что мы уедем в Корк, я написала этой девушке письмо, в котором рассказала обо всем, происходившем когда-то между мной и К. Я сделала это не потому, что меня мучила совесть. Я сделала это просто потому, что хотела, чтобы им обоим было так же больно, как и мне.

– И что она ответила?

– Ничего. Она больше никогда не говорила со мной. Полагаю, в итоге они оба меня возненавидели.

– Они остались вместе после этого?

– Не знаю, я больше не видела их, но думаю, что да.

Я сажусь на кровати и, взяв тебя за плечи, поворачиваю к себе.

– Я вот что скажу. Считай, что это мужская точка зрения. Твой К. – подлец и полный придурок, раз совершил такое, потому что именно он был связующим звеном и должен был подумать о ваших чувствах. Тебе нужно понять лишь одно: он тебя недостоин, даже одной твоей слезы. Он свое еще получит. Кто бы что ни говорил, а зло всегда возвращается. Рано или поздно.

– Значит, ко мне оно тоже вернется?

– Ты в Корке. Думаю, к тебе оно уже вернулось сполна.