50. Флоренс Вёрстайл

Синтия ловко сняла с меня мерки, и буквально через час эскиз появился на бумаге. Это было светло-кремовое, почти белое платье с довольно пышной юбкой ниже колен и шлейфом такой же длины, крепящимся на спине к одной широкой бретели. В нем я походила на девушек с чернобелых фотографий из прошлого: таких же женственных и нежных.

Синтия тратила все свободное время на пошив моего платья и совершенно забыла о себе. Я предложила помочь с поиском наряда, но она сказала, что в Корке ничего нормального не найти. Тогда я поговорила с Джейн, и мы решили отправиться на выходные в Филадельфию. Синтия долго упиралась, но в итоге сдалась с условием, что оплатит бензин для поездки. Она знала о нашем положении.

Мы выехали утром в субботу. Поездка в одну сторону занимала около трех часов. Джейн была за рулем. Я сидела рядом с ней. Молли и Синтия – на заднем сиденье. Джейн включила песню «Спайс герлз» Wannabe[41], из-за чего я покосилась на нее, спросив:

– Что это?

– «Спайс герлз».

– Я знаю, кто это поет, мне интересно, почему это играет.

– У нас ведь девичник. – Она улыбнулась и в целом вела себя словно старшеклассница. Я никогда не видела ее такой.

– И вправду девичник, – послышался голос Синтии с заднего сиденья.

– У нас девичник! – радостно взвизгнула Молли, но потом вдруг притихла. – А что такое девичник?

51

Спустя час, когда плейлист Джейн проиграл несколько раз, Молли и Синтия посапывали на заднем сиденье, разлегшись друг на друге. Я бодрствовала, глядя в окно. Ехали в тишине.

– Спасибо тебе, – слабо поблагодарила я, переводя взгляд на Джейн.

– Ты никогда ни о чем меня не просила, так что мне было приятно, когда ты обратилась ко мне, – призналась она серьезно, смотря на дорогу.

– Да, – буркнула я. – Спасибо.

– Ты же знаешь, что всегда можешь попросить у меня помощи, когда она тебе нужна?

– Знаю.

– Но обращаешься за ней нечасто.

– Я… ты же знаешь, что у меня проблемы с доверием.

– Знаю. Но мы семья. Ты можешь доверять мне.

Я знала, но мне было сложно говорить с ней о личном.

– Мы с отцом долго думали насчет Гарварда и… решили, что можно заложить дом в Корке.

– Нет, – выпалила я, – мы уже назакладывались.

Когда Джейн заболела, мы потратили все сбережения, даже потеряли дом в Буффало. Корк не лучшее место, но все же жить в доме с фиолетовой крышей лучше, чем на улице.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Но сейчас все иначе. К тому же мы в тебя верим.

– Не надо, – взмолилась я. – Да и в чем разница? Мы так же бедны. И отец точно так же может потерять работу. Нет, – я покачала головой, – об этом не может быть и речи.

Какое-то время, очень долгое время, потребность поступить в Гарвард была такой же сильной, как нужда в воздухе и воде. Я так отчаянно хотела стать лучшей, что меня не пугали ни бессонные ночи, ни обмороки от усталости.

Когда Джейн болела, я практически всегда находилась с Молли: отводила в детский сад и забирала из него, кормила, укладывала спать. А после этого, сидя за учебниками, порой забывала даже поесть. И ни отец, ни Джейн не замечали этого, потому что были слишком заняты его работой и ее раком.

Я хотела доказать им, себе, маме, что способна на большее, что и при таких условиях могу добиться невозможного. А сейчас я устала. Я дико устала быть лучшей.

Я по-прежнему хотела учиться, однако не находила в себе сил, чтобы бороться за это, ведь это желание больше не грызло изнутри. Я думала, что не переживу отказа, но пережила, не проронив и слезы. Та девочка, которая хотела порвать любого, кто говорил, что ее мечты нереальны, уже не я. Больше не я.

Я лишь хотела быть с тобой. С моим Сидом Арго. И если пришлось бы ждать, я бы ждала. Даже если пришлось бы остаться в Корке, я бы осталась.

– Что ж, это твое решение. Однако если передумаешь, скажи. Предложение в силе.

Я промолчала, позже добавив:

– То, что мы делаем сейчас, для меня важно, так что этого я не забуду. Спасибо.

Мы больше не говорили об этом, пытаясь вести себя как обычные тетя и племянница. И в какой-то момент у нас это получилось.

52

После часовых поисков в одном из магазинов в центре мы нашли идеальное платье для Синтии: светло-голубое, длиной в пол, струящееся, без бретелей и рукавов, с корсетом, украшенным блестящими кристаллами.

– Она выглядит как принцесса, – прошептала Пупс так, что услышали все, включая Синтию.

– Ты знаешь, – я демонстративно скрестила руки на груди, – я не позволю тебе идти на бал. Ты слишком красивая.

Она смутилась, улыбнувшись моему отражению в зеркале.

– Она как Эльза из «Холодного сердца», – заметила Молли, сидевшая рядом с манекеном в куче платьев. Это был ее любимый мультик. Она заставляла меня пересматривать его раз пять. Мне нравился Олаф.

– Только не холодная, – отозвалась я.

– И ее голова определенно меньше, – продолжила Джейн, на что у Молли нашлось возражение.

– Спасибо, – одними губами произнесла Синтия, глядя на мое отражение, пока Пупс и Джейн шутливо спорили. Я пожала плечами, глядя на то, как чудесно она выглядела в этом платье.

– Я никогда раньше не носила ничего подобного.

– Тебе стоило бы, – ответила я, – ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видела. Я серьезно.

Она улыбнулась комплименту, продолжая с восхищением осматривать себя. И тогда я поняла, что передо мной не Эльза. Передо мной была Грейс Келли.

Сид Арго

Я сижу на кровати в твоей комнате. Как ни странно, нахожусь здесь законно, ведь зашел через дверь, а не окно.

– Знаешь, я хотел пойти с Синтией, – говорю я, но тут же осекаюсь, – в смысле, я хотел пойти с тобой. Конечно же, я хотел пойти с тобой. Но подумал, что после истории со смертью Милитанта ей нужна поддержка. Да и зная тебя, я был уверен, что ты не захочешь участвовать в чем-то вроде выпускного.

– Ну, ты был прав, – усмехаешься ты, – но с тобой я бы пошла.

Я довольно улыбаюсь.

– Серьезно?

– Да… Но если ты решишь официально пригласить Синтию, то это не значит, что ты не сможешь пригласить меня потанцевать. Раза два, а может, три. – Ты придвигаешься ближе, и я чувствую запах твоих волос. Что-то свежее, еле уловимое.

– Или даже четыре, – продолжаю я, сдерживая улыбку. – Ты действительно не будешь против, если я пойду с ней?

– Нет. Я тебе доверяю.

Ты ложишься на кровать, и я укладываюсь рядом, глядя в твои чудесные глаза. Сегодня они ярко-янтарные. Когда луч солнца падает тебе на лицо, правый глаз становится светлее, почти что желтым, а второй на его фоне смотрится намного темнее и чуть зеленее. Это зрелище поистине завораживает, словно прямо здесь и сейчас совершается волшебство.

– У тебя очень красивые глаза, Флоренс Вёрстайл, – говорю я тихо, глядя прямо в них, – самые красивые, что я видел. Лучше, чем у кого бы то ни было. А все потому, что они умные, мудрые и теплые.

– Когда ты смотришь на меня так, как сейчас, то становится страшно, – с иронией признаешься ты.

– Когда ты выглядишь так, как сейчас, мне тоже становится страшно, – отвечаю я серьезно.

– Как?

– Недосягаемым идеалом.

Ты качаешь головой, не отвечая на эту, как тебе кажется, лесть. Ты не считаешь себя слишком красивой. Я знаю это. Но ты красива. В этом споре тебе никогда меня не победить.

– Какого цвета будет твое платье? – спрашиваю вдруг я после минуты тишины.

Ты смотришь в потолок, хитро улыбаясь.

– А ты угадай.

– Не знаю. Я думаю, тебе что угодно пойдет.

– Нет, я ужасно смотрюсь в светло-персиковом, – отвечаешь ты деловито, словно модный эксперт.

– Правда?

– Честно говоря, понятия не имею, – усмехаешься ты, – не то чтобы у меня было слишком много возможностей это проверить.

Снова тишина.

Я этого не показываю, но у меня на душе скребут кошки от того, что ты не поедешь в Гарвард. Не поедешь со мной. Еще недавно казалось, что все будет наоборот, что это ты покинешь меня.

– Чем займешься, когда придешь домой?

– Как обычно, семейный ужин, помощь маме с уборкой, помощь Питу с домашкой, может, покидаем с ним мяч в корзину на заднем дворе. В целом, как видишь, моя жизнь – полнейшая скукотища.

– А я бы с удовольствием пожила в такой скукотище, – признаешься ты.

Знаю, ты говоришь вполне серьезно, и от этого становится немного не по себе.

– Тогда приходи к нам как-нибудь на ужин, – отзываюсь я. – Желательно в пятницу. Познакомишься с моим отцом.

– Спасибо. – Ты снова поворачиваешься так, что один глаз освещает солнце. – Ты не знаешь об этом, но ты лучший, Сид Арго.

– Знаю, – отвечаю я горделиво, а в душе ликую от такой простой, но важной для меня похвалы.

53. Флоренс Вёрстайл

В последнее время мне нечасто удавалось зайти в «У Барри». Однако как только мы с Тритоном оказались в магазине, показалось, будто в нем жизнь остановилась. Здесь все было таким же, как и пару месяцев назад: касса, холодильник с мороженым, стенд со сладостями у входа, колокольчик над дверью и во главе всего этого ничуть не изменившийся Барри. Правда, на стене висел рисунок Молли в рамке, – увидев его, я улыбнулась.

Барри сидел у кассы и смотрел телевизор. Все то же шоу про мужчину, который должен выбрать из десятка женщин одну.

– Здравствуйте. – Я подошла к холодильнику и по-хозяйски достала из него мороженое для Молли.

Барри не двинулся с места, слишком увлекся шоу, хотя и считал его абсурдным. Я тоже уставилась на экран. Осталось всего пять девушек.

– Некрасиво было ее выгонять, учитывая ее состояние, – буркнул Барри, не отвлекаясь от экрана.

– Да какое состояние? У нее сломан нос. А нос – это просто нос. Он срастется.

– А вдруг неровно срастется? Кривой нос для девушки – большая беда.

– Не большая, чем кривой ум.

Он перевел на меня взгляд, смутившись, что все-таки увлекся этим шоу.

– Давненько ты не появлялась, – сказал он, вставая со стула.

Я протянула ему деньги.

– Еще не нашла себе мужа по моему совету, Флоренс из дома с фиолетовой крышей? – поинтересовался он иронично.

– Неа, я не собираюсь замуж в ближайшие лет двести.

Он в открытую засмеялся, из-за чего лицо стало чуть моложе.

– Ну да, я тоже говорил, что вовек не женюсь. – На его безымянном пальце поблескивало золотое обручальное кольцо. – Лет тридцать назад.

54

После службы в воскресенье Патрик сказал, что мама серьезно заболела. Он навещал ее время от времени с тех пор, как она начала жить в монастыре. Эта новость меня подкосила, ведь я до сих пор не до конца смирилась с Гарвардом, а тут новый удар. Я ничего не ответила Патрику, молча выслушав его рассказ. Но именно он снова заставил вспомнить о маме. Хотя я отчаянно пыталась прогнать мысли о ней прочь.

Когда я была маленькой, мне часто снились кошмары. Я просыпалась с криками посреди ночи, после чего еще долго не могла прийти в себя. Мама заходила ко мне в комнату и успокаивала. Она не говорила ничего особенного. Иногда и вовсе ничего не говорила, но рядом с ней становилось лучше. Она обнимала меня и гладила по волосам, а я прижималась к ее груди и слушала размеренное биение сердца. Мы могли так сидеть всю ночь напролет. Я не помню, как она уходила, значит, она делала это только после того, как я засыпала снова.

Когда она ушла от нас, никто больше не успокаивал меня, хотя я точно так же просыпалась в слезах. В такие моменты я ненавидела ее еще сильнее. Я считала себя обманутой. Меня предал самый дорогой человек. Это казалось каким-то особенно неправильным.

Я не помню, сколько раз мы виделись после того, как она перестала жить с нами. Вероятно, не больше десятка. Но, несмотря ни на что, я любила ее. Так уж вышло, что у меня сохранилось гораздо больше хороших воспоминаний о ней, нежели плохих. Именно поэтому ее уход оказался таким болезненным.

Теперь, когда я вспоминала о ней, я почти никогда не плакала, но это все равно было тяжело, потому что я все еще что-то чувствовала к ней. Не любовь. Что-то иное. Будто у меня отняли руку. Конечно, можно жить и с одной, но я все равно вспоминала о том, что у меня когда-то было.

И проблема была лишь в том, что я привыкла жить с одной рукой. Давно привыкла. Вероятно, это ненормально, но я не хочу возвращать вторую. У меня лишь одна перчатка, и никакого желания искать ей пару. Именно поэтому в последнее время я отказывалась ездить к маме. Мои раны затянулись. Я не могла снова искалечить себя.

Однако, когда Патрик сообщил о том, что мама заболела, я забеспокоилась. Я не осталась равнодушной, хотя мне и хотелось бы. Но почему же? После стольких лет. Я не должна. Забудь об этом, Вёрстайл. Забудь.

Сид Арго

Ты просыпаешься с криками глубокой ночью. Сперва я не могу понять, что происходит. Сажусь в кровати, пытаясь увидеть твое лицо, закрытое спутавшимися волосами. Когда я неловко убираю их назад, то вижу, что твои щеки блестят от слез. Я прижимаю тебя к себе, аккуратно гладя по голове. Ты сперва сопротивляешься, а после хватаешься за мои руки, словно за спасательный круг.

– Она умерла… Она умерла, – шепчешь ты сквозь слезы.

Ты рассказывала, что тебя иногда мучили неприятные сны, но я и не подозревал, что все так серьезно.

– Все хорошо. – Я целую тебя в макушку. – Это просто сон. Ужасный сон.

– Она была вся в крови.

– Это все не взаправду.

– Я даже не знала, что делать. Просто смотрела…

– Тише, тише. Я здесь. И никто не умер.

Ты отстраняешься, серьезно заглядывая мне в глаза.

– Что будет, если она действительно умрет? Не просто уйдет, но умрет.

– Твоя мама?

Киваешь.

– Она не умрет. Это сон. Тебе не стоит переживать.

Снова киваешь, но не потому, что веришь мне, а просто чтобы прекратить этот разговор. Какое-то время ты сидишь не двигаясь, глядя куда-то перед собой.

– Давай ты попытаешься снова заснуть, – предлагаю я, устраиваясь на прежнем месте.

Ты поворачиваешь голову в мою сторону. Щеки все еще блестят.

– Я понимаю, что это сон, но не могу перестать плакать, – признаешься ты и снова заходишься. – Наверное, мне просто нужно поплакать.

Я притягиваю тебя к себе и обнимаю за плечи.

– Хорошо, только помни, что это всего лишь сон.

55. Флоренс Вёрстайл

Как бы глупо это ни звучало, но именно мой кошмар послужил причиной тому, что на следующий же день я пришла к Патрику. Я вернулась в церковь, не в силах найти себе места. Когда я зашла в зал, то увидела священника, стоящего на коленях у алтаря. Он молился. На скамьях сидели верующие. Некоторые открыто молились, сложив руки, другие смотрели на распятие. Может, говорили с богом про себя.

Я тихо подошла к Патрику и встала на колени рядом с ним, сложив руки для молитвы. Но я не собиралась ничего просить у бога.

– Вы же не молитесь? – глупо поинтересовалась я, хотя было очевидно обратное.

– Молюсь, – ответил он спустя время не своим голосом.

Я старалась не смотреть на него, чтобы не привлекать внимания прихожан к нашему разговору, но голова невольно повернулась в его сторону.

– Богу? – поморщившись, снова глупо прошептала я как можно тише.

– Да, богу, – ответил он, не открывая глаз.

Я явно выбрала не лучший момент даже для краткой беседы. Но мне нужно было с ним поговорить. Сейчас.

– Можно немного прервать вашу божественную линию?

Я ждала еще минуту, позже он перекрестился, открыл глаза и посмотрел на меня.

– Вы говорили, что я могу обращаться, если нужна помощь. У меня есть одна просьба.

– Слушаю.

– Я… – голос дрогнул, – вы сказали, что мама больна, и я хочу, чтобы вы отвезли меня к ней. – Эта просьба далась мне с большим трудом, словно я вытягивала каждое слово клещами.

– Я попытаюсь это устроить, – ответил он, задумавшись. – Но я ничего не обещаю.

– Спасибо, преподобный, – ответила я в полный голос, поднимаясь с колен, а он так и остался стоять у алтаря.

56

Следующая неделя прошла в мучительном ожидании. Но уже в четверг Патрик сказал, что отвезет меня к маме. Я сначала обрадовалась этому, а позже испугалась. Я не виделась с ней почти полгода.

Мы договорились поехать в будний день: в пятницу. Чтобы никто ни о чем не узнал, особенно Роберт. Я не хотела ему говорить. Он бы тут же сорвался и поехал к ней, а я считала, что он должен остаться со своей настоящей семьей: с Молли и Джейн. Однако скрыть от всех этот секрет не получилось, ведь Джейн узнала о болезни мамы от Патрика. Именно поэтому пришлось рассказать ей о поездке. Она не противилась и пообещала молчать.

В тот день я вышла из дома в полвосьмого. В это же время я обычно выходила в школу. Подойдя к церкви, я увидела машину, за рулем которой сидел Патрик. Как мы и условились. Он надел обычный черный костюм и даже не стал обозначать особый статус белым воротничком.

Дорога до женского монастыря занимала около часа. Мы ехали молча. Окно с моей стороны было открыто. Я жутко волновалась, даже больше, чем перед тестами и интервью в Гарвард. В конце концов, я могла принять отказ от университета, но от мамы… Я не выдержала бы этого снова. К тому же мы с ней так давно не виделись.

Остановив машину у монастыря, Патрик сказал, что не пойдет дальше, предупредив, что мама знает о моем приходе и после утренней молитвы ждет меня в саду. Выбравшись из машины, я отправилась в сторону кованых ворот, которые открыла служащая монастыря.

Пройдя по вымощенной тропинке вдоль старого здания, я углубилась в тенистую аллею. За ней находился сад. Некоторые монахини возились с землей, подрезая старые растения, другие – сажали новые. Никто не обратил на меня внимания. Они жили в своем мире, и мне в нем не было места.

Маму я нашла поодаль от остальных, сидящей на скамейке. Она так постарела, осунулась, скукожилась. Даже под головным убором виднелось несколько седых волос. Их не было прежде. Когда я видела ее в последний раз, она выглядела намного лучше, не великолепно, но все-таки лучше. От этого у меня сжалось сердце.

Когда я подошла ближе, она не взглянула на меня, лишь продолжила перебирать четки. Я села на другом конце скамейки. Мы молчали. Она никогда не начинала говорить со мной первой.

– Мам, это я. – Я украдкой посмотрела на нее, положив руки, собранные в замок, на колени.

– Здравствуй, – только и сказала она.

– Как ты себя чувствуешь? Я слышала, ты болеешь.

Она немного помолчала, но потом все же ответила:

– Хорошо. В начале месяца слегла с ангиной, были небольшие осложнения, но вот как неделю уже все хорошо.

Я с силой прикусила губу, чтобы тут же не выплеснуть негодование, и прежде всего на Патрика, солгавшего, что мама серьезно больна.

– Я рада, – только и выдавила я. Хотя, кажется, я ничего не почувствовала, узнав, что она выздоровела. Мы стали слишком чужими за это время.

– Мы сажаем новые цветы. Маки, – вдруг сказала она, подняв на меня глаза.

Я натянула на лицо улыбку, почувствовав, как к горлу подкатил комок. Мне всегда было больно видеть ее.

– Мне пока не позволяют работать. После болезни. Но я бы тоже хотела посадить цветок.

– Мам, я приехала сюда, потому что мне сказали, что ты болеешь. Я думала, – мой голос дрогнул, – я думала, я тебя больше не увижу.

Она не ответила, лишь спрятала взгляд.

– Я знаю, ты ничего у меня не спросишь, поэтому я расскажу сама, раз уж приехала… – Я вздохнула, чтобы набрать в грудь больше воздуха. Мне так много всего хотелось ей рассказать. – Осенью я сдала тесты для поступления в Гарвардскую юридическую школу. Недавно я узнала, что меня приняли, но я не смогу поехать – у нас нет денег. В школе Корка я познакомилась с новыми людьми, многие из них очень хорошие. Например, мистер Прикли. Он бывает довольно строг, но он замечательный учитель.

Мама заулыбалась. Я давно не видела, чтобы она улыбалась.

– Да, Нил такой.

– Ты… ты его помнишь?

– Да, мой лучший школьный друг, – ответила она серьезно. Я молчала в ожидании продолжения, но она больше ничего не сказала о нем.

– Еще мисс Блейк, наша учительница французского, а из ребят Синтия Милитант и Кевин Рэм. Они оба очень талантливые. У Синтии золотые руки. Она сшила мне платье для выпускного. А Кевин – лучший баскетболист, которого я когда-либо видела. – Не то чтобы я видела много баскетболистов, но она же об этом не знала. – А еще… – разговор о тебе я оставила напоследок, словно десерт, – я познакомилась с одним парнем, Сидом Арго. – Я повернулась к ней, потому что это было самым важным. – Он мой друг. И он… Мама, я люблю его, я так люблю его… – Я сама поразилась тому, как легко это сказала, и от осознания этого чувства на глаза навернулись слезы. – Он лучший человек, которого я только встречала. Когда я думаю о том, что чувствую к нему, то становится почти больно, потому что я люблю его слишком сильно. Но с ним мне хорошо. Когда он рядом, даже Корк не кажется таким отвратительным. Когда он рядом… весь мир становится светлым и ничто не может изменить этого.

Она с минуту смотрела на меня темными глазами, а потом, так ничего и не сказав, встала со скамьи. Я тут же поднялась за ней.

– Мама… – позвала я вслед, но она не слушала.

Я хотела задержать ее, но она, быстро обогнув грядки, скрылась в аллее. Она снова это сделала. Она снова оттолкнула меня. Позже я осознала, что в этот раз я не чувствовала такой боли, как прежде, – любви в моем сердце было куда больше, чем обиды.

57

Выйдя из ворот, я тут же помчалась к машине. Патрик стоял, закрыв глаза и подняв лицо к солнцу, опираясь на капот. Я села в машину, не сказав ни слова, и с силой захлопнула дверь. Он стоял еще пару секунд, а потом сел рядом.

– Как все прошло? – спросил он, понимая, что при любом раскладе эта встреча не могла пройти успешно.

– Поехали, – выдавила я в тишине под пристальным взглядом. Патрик не стал настаивать.

Минут двадцать мы ехали молча. Внутри все кипело то ли от боли, то ли от обиды, то ли и от того и от другого. Но злилась я, как ни странно, не на маму – от нее я не ожидала ничего хорошего, а на Патрика, ведь он соврал мне. Именно из-за него я ехала в этой машине, с трудом сдерживая слезы.

– Останови, – тихо попросила я, когда мы ехали по мосту. Он не послушал. – Останови! – крикнула я.

Патрик начал замедляться. Не дожидаясь, пока машина полностью остановится, я открыла дверцу и мигом выбежала из салона. Я прошла футов тридцать вперед. Вокруг не оказалось ни одной живой души. Запустив руку в волосы, я стояла, глядя в землю. Патрик вышел за мной.

– Ты соврал мне, – спокойно начала я, повернувшись к нему. – Ты сказал, она серьезно больна.

– Она и была серьезно больна.

– У нее была ангина, – отчеканила я.

– Ангина – серьезная болезнь.

– Я думала, она умирает!

– Этого я не говорил.

– Но ты знал, что я так подумала. Ты знал, что ввел меня в заблуждение, но ничего не исправил.

– Если бы я открыл всю правду, ты бы не поехала.

– Зачем тебе это? – Я так разозлилась, что обращалась к нему на ты, не замечая этого.

– Я не хочу, чтобы два самых дорогих мне человека ненавидели друг друга.

– Не переживай. Ей это точно не грозит. Ей на меня плевать.

– Это не так, – ответил он, – она закрывается от тебя, потому что боится причинить тебе боль…

– Хватит! – крикнула я. – Хватит делать из нее жертву. Хватит ее защищать! Кто защитит меня?

Он молчал, давая мне возможность успокоиться.

– После смерти отца с ней случилось что-то непоправимое, из-за чего она боится навредить тебе, – сказал он очень медленно, чтобы до меня дошло каждое слово.

– И что мне с этим делать?

– Когда я приходил к ней и рассказывал о тебе, она всегда слушала с неподдельным интересом и радовалась, что у тебя все хорошо. Ты важна для нее, она просто разучилась это показывать.

Я слушала его, не находя, что сказать.

– Я знаю, что это трудно, но хотя бы попытайся простить ее.

– Ей не нужно мое прощение. Ей все равно.

– Оно нужно тебе, – ответил он так, будто знал меня всю жизнь.

И он был прав. Я так долго злилась на нее и не подпускала к себе никого, потому что боялась, что случится то же самое. Эта обида сидела во мне многие годы, словно опухоль, которую я никак не могла удалить, из-за чего я ненавидела не только мир, но и себя. Казалось, что она ушла из-за меня. Именно поэтому я так отчаянно старалась быть лучшей во всем, чтобы быть нужной, чтобы больше никто не посмел меня оставить.

– Я не знаю… как…

Он подошел ближе.

– На это понадобится время. Мне понадобились годы. Но у тебя получится быстрее, ведь ты гораздо лучше меня.

Мы стояли на мосту, глядя на проплывающую под ним реку. Патрик рассказал, как они с мамой познакомились, как учились вместе и как расстались. Сначала он пожалел о том, что стал священником, ведь, когда мама вернулась в Корк, он понял, что все еще любил ее, но не покинул церковь. Мама так и не призналась ему в том, что ждала ребенка. Патрик узнал об этом, когда мне исполнилось одиннадцать лет…

Он рассказал обо всем, включая и моего деда. Я знала некоторые детали, но мамин дневник не впечатлил так сильно, как рассказы Патрика. Почему-то из его уст это звучало в тысячу раз ужаснее.

Уильям Мэйрон был тираном, человеком невероятной силы как моральной, так и физической и при этом жестким консерватором. Именно он, как глава городского совета, принял множество невыносимых правил, а свой дом и вовсе превратил в ад.

Моя мать не смогла с этим смириться, поэтому уехала, а Джейн осталась. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, он и вовсе сошел с ума, из-за чего его пришлось отправить в дом престарелых. Там он и умер. Моя мать оказалась последним человеком, который говорил с ним. Она приезжала извиниться перед ним, но он так и не простил ее. Я думаю, что ей было не за что просить прощения. С тех пор она винила себя в его смерти, из-за чего закрылась в себе, не в силах больше впустить кого-либо в сердце. Я знала, каково это, потому что вела себя точно так же. И если бы мне не повстречался Сид Арго, я бы так и продолжила бегать от людей, боясь, что они причинят мне боль.

Патрик сказал, что если бы не вера, то мама, вероятно, покончила бы с собой. И хоть я и злилась на нее, я никогда не желала ей смерти. Какая разница, существует бог или нет, если лишь вера в него помогала ей жить? В итоге, как бы трудно мне ни было, в глубине души я поняла ее. И это оказался первый шаг к прощению.

Бал

В день выпускного я проснулась от того, что в глаза светило солнце. Часы показывали десять утра. Потянувшись в кровати под одеялом, я встала и первым делом взглянула на себя в зеркало. Во мне ничего не изменилось, но чувствовала я себя по-особенному. Приняв душ, я спустилась на кухню, и мы позавтракали яичницей с помидорами, впервые за долгое время собравшись за столом всей семьей. Молли без умолку щебетала о выпускном бале, причем с таким воодушевлением, будто сама оканчивала школу.

Ближе к вечеру Джейн меня накрасила и сделала прическу. Выглядело это на удивление естественно. Выпускное платье, сшитое Синтией, сидело как влитое.

В школу я ехала на машине. Вместе с папой. Когда я прощалась с ним, он сказал, что я выгляжу очень хорошо и вместе с тем непривычно взросло.

Ты ждал у входа в школу. Один. Синтии рядом не было, хотя я знала, что ты пригласил ее и она согласилась. Ты бродил из стороны в сторону, глядя на бутоньерку из трех светло-розовых пионов. Ты выбрал черный костюм, отливавший на свету изумрудным. Рыжие волосы, как обычно, торчали в разные стороны, отчего ты всегда казался более смущенным, чем был на самом деле. Увидев меня, ты действительно смутился. Я так и не узнала почему.

Мы поздоровались, улыбнувшись друг другу. Я подошла ближе, и ты прикрепил бутоньерку мне на руку.

– Это для меня?

– Для кого же еще?

– А Синтия?

– Она уже внутри. В последний момент планы немного поменялись, так что теперь у нее другой спутник, а я один.

Я улыбнулась, посмотрев на бутоньерку. Мне никогда не нравились подобные девчачьи мелочи, но этот подарок я пообещала себе хранить до конца жизни.

– У меня тоже для тебя кое-что есть, – сказала я, опомнившись, и отколола от груди бутоньерку с одной-единственной белой розой, которую приготовила для тебя. Я прикрепила ее к левому лацкану пиджака. Пока я это проделывала, твое сердце чуть не выскочило из груди. Впрочем, как и мое.

– Идем. – Ты протянул мне руку, отчего я испуганно на тебя покосилась.

– Сегодня единственный вечер в году, когда друг к другу можно прикасаться. Иначе как мы будем танцевать?

– Поразительно предусмотрительно, – иронично отметила я, взяв тебя за руку. Ты вздрогнул, а потом еле ощутимо погладил костяшки моих пальцев. – Прости. Для меня это в новинку.

– Тебе не за что извиняться.

Я держалась за руки и с другими парнями, но никто из них не держал меня так нежно и одновременно сильно, будто боялся, что я вот-вот исчезну.

Выпускной бал проходил в спортзале. Я впервые увидела эту огромную площадку и сиденья для болельщиков в приглушенном свете. Высоко под потолком под песню Хозиера Take me to church[42] приветливо поблескивал и крутился диско-шар. Софиты освещали танцпол, где танцевали выпускники. Я никогда не видела, чтобы в Корке кто-то держался за руки, а уж тем более обнимался, поэтому сперва танцующие пары привели меня в шок.

Сегодня, этим вечером можно было все, что обычно запрещалось: наряды любых цветов, прикосновения, танцы, музыка.

– Они… танцуют, – пролепетала я.

– Да, я знаю.

– Мы умерли и попали в рай?

– Нет, – усмехнулся ты. – Хочешь чего-нибудь выпить? Мама говорит, на выпускном вкуснейший пунш.

– Он алкогольный?

– Ты хочешь слишком много свободы, Вёрстайл.

Я непонятливо взглянула на тебя, словно это все сон.

– Да нет же, там только сахар, фрукты и консервированные ягоды.

– Звучит отлично.

Ты ушел за пуншем, а я, присев на скамью в первом ряду, смотрела на остальных. На сердце было так спокойно и хорошо, что, казалось, я могу обнять весь мир. Впервые в жизни не хотелось никуда бежать, ни с кем воевать. Хотелось просто быть. Здесь и сейчас. Рядом с тобой.

Ты вернулся с двумя стаканами и чем-то не совсем понятным на длинной шпажке.

– Что это?

– Это? – Ты передал пунш и странную, похоже, съедобную штуку мне. – Всего лишь яблоко в шоколаде. Коронный десерт нашей школы.

Я поморщилась, так как всегда считала, что фрукты в шоколаде – это гастрономическое извращение.

– Просто попробуй, – настоял ты.

Я не стала спорить. Это оказалось вкусно. Уж точно намного лучше, чем я ожидала.

Ты вопросительно вскинул брови. Я довольно промычала.

– Если бы я знала, что у вас именно такие выпускные, то вынудила бы школьный совет проводить их каждый день.

– Вот видишь. И у нас есть плюсы.

Дегустируя новое лакомство и запивая его вкуснейшим пуншем, я бы не посмела с этим поспорить.

– Знаешь, – начал ты, – я долго думал насчет Гарварда. И в итоге пришел к одному очень важному умозаключению.

– Какому же? – хмыкнула я, вытирая рот тыльной стороной ладони. Весь блеск насмарку.

– Да пошел он! Ты можешь подать документы, например, в Бостонский. У них тоже есть юридическая школа. Или в любой другой где-нибудь поблизости. У нас… то есть у тебя, есть время решить.

Я ничего не ответила. Честно говоря, мне совсем не хотелось думать об этом во время выпускного бала. Я просто хотела сидеть рядом с моим Сидом Арго и пить пунш. И возможно, съесть еще что-нибудь с праздничного стола.

– Несмотря ни на что, я рад, что вы сюда переехали, – признался ты, взглянув на меня, после того как я доела яблоко.

– Я тоже, – кивнула я. И это было правдой. Потому что, несмотря на устав и службы, я благодарила судьбу за то, что она позволила узнать тебя.

С минуту мы сидели молча. Каждый допивал содержимое своего стакана.

– Мне кажется, если можно было бы повернуть время вспять, я бы все равно сделал все так же.

– А я нет, – призналась я с горечью. – Я бы… я бы больше говорила о своих чувствах. – «И я бы не убила Милитанта», – подумалось мне, но я не сказала этого вслух.

– Тебе ничто не мешает сделать это сейчас.

– Я пока еще трезва, – отметила я, отчего ты засмеялся так искренне и открыто, как никогда прежде.

– Мы пойдем танцевать? – спросил ты, успокоившись.

– Позже.

В зале заиграла уже культовая Wicked Games[43] Криса Айзека. Все девушки тут же потащили спутников на танцпол.

– Мне не хочется танцевать под эту песню, – призналась я. – Она… слишком грустная, а мне в последнее время и так было слишком грустно.

На скамьях осталось несколько парней. Вдалеке ютилась тройка девчонок.

– А под какую хочешь?

Я поморщилась. Мне нравилась эта музыка и эти слова, но от них сжималось сердце. Я не собиралась запоминать нас под эту песню. Мы не должны были под нее танцевать. Я просто хотела посидеть. С тобой.

Так мы и сидели, глядя то друг на друга, то на остальных.

Только тогда я заметила, что Синтия танцевала под эту песню с Кевином. К слову, как и под все остальные.

– Я на минуту, – предупредил ты, удаляясь.

Я не стала спрашивать, куда ты уходишь, слегка растерялась на пару секунд. Стало вдруг так одиноко. Без тебя. На глаза навернулись слезы. И почему я стала такой сентиментальной?

Последняя фраза всегда трогала до глубины души, но раньше у меня хватало сил не показывать этого. Аккуратно утерев едва выступившие слезы, так, чтобы не испачкаться тушью, я усмехнулась. Макияж совсем не для меня.

Далее началась песня, которую я никак не ожидала услышать. Это была моя любимая The Mephistopheles of Los Angeles[46] Мэрилина Мэнсона. Четыре минуты пятьдесят семь секунд чистого блаженства. Слишком удачное совпадение.

Ты подошел ко мне и улыбнулся, протянув руку.

– Твоя работа? – спросила я.

– А как же.

– Но как?

– За пульт отвечает Клэй, а он мне должен за лабораторную по биологии.

– Ты понимаешь, что под эту песню невозможно танцевать?

– Скажешь это, когда я буду трясти попой на танцполе во время припева.

– Было бы чем трясти.

– Пойдем, Вёрстайл, уже заканчивается первый куплет.

Я встала, схватившись за твою руку. Когда начался припев, мы пробрались в центр танцпола, и ты действительно подпрыгнул, затряс головой в такт музыке и активно зашевелил тощей пятой точкой. Я рассмеялась и, расслабившись, начала танцевать. Так свободно и легко, как никогда раньше.

Взявшись за руки, мы прыгали и подпевали Мэнсону, жутко фальшивя. Никто не смотрел на нас как на идиотов, потому что остальные вели себя так же.

К черту Гарвард, Корк, устав, школьный совет, церковь, обиды, сожаления, религиозное собрание – к черту все и всех, пока у меня есть Сид Арго.

Когда песня закончилась, я обняла тебя.

– Я люблю тебя, Сид Арго, – призналась я, глядя в глаза снизу вверх. – Все в тебе. Твою искренность, любознательность, ум, чувство юмора, неуклюжесть. Твои рыжие волосы и круглые глаза. Даже твою веру. Ты…

Ты не дал договорить, закрыв рот поцелуем. Настолько нежным, что я продала бы за него душу, лишь бы получить еще один.

– Ты писал, что у тебя не много достоинств, но это не так, – продолжила я чуть позже, – потому что все, что есть в тебе, – сплошные достоинства.

Ты замер, отстранившись.

– Откуда ты знаешь, что я это писал?

– Я прочитала твой дневник, когда ты потерял его в первый день. Прости.

Ты зашелся краской до кончиков ушей.

– Не переживай, я видела всего пару страниц.

– Но там уже было о тебе… Почему ты не призналась мне тогда?

– Не хотела тебя смущать. К тому же ничего страшного ты не написал.

– Я ненавижу тебя, Вёрстайл, – сказал ты, покачав головой.

Я сникла.

– Правда?

– Нет, – ответил ты, улыбнувшись, – конечно же, нет, – а потом прижал меня к себе и не отпускал до конца вечера, пока не прозвучала последняя песня.

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Раз вы дошли до этого момента, то вы нашли эти записи и прочитали их, и, возможно, они смогли вас заинтересовать. В таком случае я советую остановиться здесь, особенно если вы любитель счастливых концовок. Я бы с радостью поменялась с вами местами, чтобы остановиться на этом моменте, заморозить его и остаться в нем навсегда. Но, к сожалению, это моя жизнь: она существует не только на бумажных страницах.

58. Флоренс Вёрстайл

Я не плачу, пока пишу эти строки. Я выплакала все, что у меня было. Всю душу. Все сердце. А все потому, что мы так и не ушли с Сидом Арго в закат, счастливо держась за руки. И не было никакого выпускного, и мы не танцевали с ним под мою любимую песню Мэрилина Мэнсона и вообще никогда не танцевали. Он даже не знал, что это моя любимая песня – я не успела сказать ему. И не было никакого костюма с изумрудным отливом, бутоньерки с одной-единственной белой розой, никакого светящегося диско-шара, никаких отмен правил, никакой музыки и никакого пунша с яблоком в шоколаде. И я так и не сказала ему ничего из того, что хотела.

Я выдумала этот вечер. Простите меня за это. Простите, что на какое-то время я так увлеклась собственными фантазиями. Обычно я никого в них не посвящаю. Но бумага все стерпит.

Да, я выдумала этот вечер и этот бал, а все потому, что Сид Арго на него не попал, как и я. И самого бала никогда не было. Ведь в пятницу двадцать седьмого апреля, когда я с Патриком отправилась навестить маму, Брэндон Реднер в восемь часов три минуты вошел в старшую школу Корка через главный вход с пистолетом Glock 26, принадлежавшим, как выяснилось позже, его отцу, и открыл стрельбу. До этого он побывал в доме Эмили, девушки, что я видела с ним в доме престарелых. Он убил ее мать, младшего брата, а после и ее саму выстрелом в голову. Окончив школу, Эмили помогала в доме престарелых. Ей было девятнадцать лет.

Оказавшись в школьном коридоре, он ранил двух девушек, опаздывающих на занятия. Они закричали, увидев его с оружием. Первой, Кэти Монт, он выстрелил в бедро, второй, Патриции Грант, – в живот. Кэти выжила. Патриция скончалась от потери крови еще до того, как приехала скорая. Патриции было семнадцать лет.

Полиция смогла восстановить весь путь Реднера только после множественных допросов очевидцев. Следующим его шагом, согласно отчетам, стал кабинет химии, где он выстрелил в мистера Супайна, просившего передать ему оружие. К счастью, промахнулся.

После он задержался примерно на пять минут в кабинете физики, где выстрелом в голову убил Джека Джонсона, тяжелого форварда баскетбольной команды. Джеку было восемнадцать лет.

К этому времени в школе началась паника: из классов выбегали напуганные ученики и учителя. В Корке к подобному никто не готовился. Считалось, что это слишком маленький и спокойный город. Здесь такого не должно было произойти, но произошло.

Переходя из кабинета в кабинет, Брэндон подстрелил около девяти человек в коридоре. Далее он оказался в кабинетах испанского и французского. Там ранил еще двоих: легкого форварда «Соколов» Сэма Паркера – в живот и центрового Лиама Галлахера – в плечо. Лиам выжил, но вряд ли сможет играть. Сэм умер в больнице. Сэму было восемнадцать лет.

К тому времени, как он добрался до кабинета литературы и английского языка, учеников и мистера Прикли там не оказалось. Этот кабинет находился в конце коридора, и они услышали выстрелы задолго до того, как Реднер приблизился. И к счастью, они не выбежали в коридор, как делали остальные, а укрылись в кабинете истории через несколько минут после того, как в нем побывал Реднер и зашел в другой класс. Вместе с Прикли находилось двадцать учеников, включая и Кевина. Не учитывая испуга, они не пострадали.

Через пятнадцать минут Реднер добрался до столовой. В мужском зале он раскидал стулья, в одном из них с остервенением проломив сиденье, и попутно выстрелил в одного из школьных работников. Пройдя на кухню, он достал из холодильника молоко, отпил немного и аккуратно поставил обратно.

После столовой Реднер отправился в библиотеку, где укрылось более десятка учеников, не успевших добраться до выхода, включая Сида Арго, Синтию Милитант и Дороти Пай.

Дороти просила его все прекратить, сказав, что у него впереди большое будущее, а он ответил, что не хочет так жить. Мало кто знал, но Реднер посещал психолога, а позже и психиатра, им обоим он жаловался на депрессивные эпизоды и галлюцинации, которые участились в последние месяцы. Он часто говорил о желании покончить с собой. Но никто, включая меня, так и не посчитал это достаточной причиной для беспокойства. Он принимал антидепрессанты в прошлом году, но в этом почему-то перестал. Он сказал Дороти, что университеты «Большой тройки» Принстон и Йель, на которые он рассчитывал, не приняли его на стипендию. Для него, лучшего во всем, это известие оказалось большим ударом.

Далее Реднер приказал всем в библиотеке сесть за круглый стол, стоявший в читальном зале, и не двигаться. Он сказал, что проведет свое религиозное собрание, и предложил Дороти выбрать тех, кто предстанет перед ним. Она отказалась это делать и заплакала. Тогда он ответил, что будет выбирать сам. Он пересчитал всех, кто сидел за столом, включая и себя, насчитав одиннадцать человек. На самом деле их было пятнадцать, но Брэндон не пошел вглубь и не увидел еще четверых, спрятавшихся в подсобке. Поменяв магазин в пистолете, он предупредил, что в нем десять патронов, то есть в живых останется только один. И именно он решит, кто это будет.

Брэндон приказал рассказывать всем о своих самых страшных грехах, чтобы решить, кого оставить в живых. Главное условие – говорить правду. Дороти, которую посадил по правую руку от себя, он сразу же пропустил.

Клэй Форс признался в том, что украл шоколадку в магазине «У Барри», когда ему было десять. Брэндон рассмеялся, посчитав это детским лепетом, и без раздумий убил Клэя выстрелом в голову. Тело Клэя упало вместе со стулом. Клэю было восемнадцать лет.

Кони Бартон сказала, что занималась сексом со своим парнем в школьной раздевалке. Брэндона это не сильно впечатлило. Он пропустил ее.

Ник Томсон признался, что мошенничал на тестах по истории и математике в этом учебном году, а также, что соврал матери о деньгах, которые она дала ему в начале осени на книги. Он потратил их с друзьями, когда они отдыхали в Филадельфии на зимних каникулах. От испуга из него буквально брызнул поток секретов, да так, что Брэндон крикнул, чтобы он заткнулся.

Синтия Милитант долго молчала, но потом призналась, что убила отца, столкнув его с лестницы. Позже Синтия убедила полицию, что, перепугавшись, соврала, чтобы Брэндон ее не убил. Все считали, что Милитант покончил с собой, из-за чего правде, сказанной Синтией, никто не придал значения.

Пропустив ее, он направил оружие на Сида Арго. Они долго молчали, глядя друг на друга. Брэндон заговорил первым:

– И что Вёрстайл в тебе находит?

Сид промолчал.

– Давай расскажи о своем самом страшном грехе. Ты успел развлечься со своей куклой, пока никто не видел? Расскажи нам, здесь тебя никто не осудит. Здесь у всех рыло в пуху. Да и, зная Вёрстайл, тебя бы все поняли.

– Наши отношения не твое дело.

Синтия испуганно взглянула на Сида, молча прося сказать все, что хочет Брэндон, пусть и неправду. Реднер заметил этот взгляд и усмехнулся.

– Кто бы мог подумать, что ты такой ловелас? Сид Арго, как настоящий джентльмен, предпочитает исключительно блондинок. – Он кивнул Синтии: – А с тобой у него что-нибудь было?

– Нет, – ответила та.

– И что, хочешь сказать: у тебя никаких грехов? – он снова обратился к Сиду.

Сид долго молчал. Он не сказал бы про Милитанта, потому что возненавидел бы себя еще больше, если бы признался в том, что мы сделали.

– А о своих грехах ты нам не расскажешь? – поинтересовался Сид.

– Здесь только я задаю вопросы.

– Как удобно получается.

– Понимаешь, Арго, все мы грешники…

– Но некоторые больше, чем другие.

Реднер проигнорировал последнюю фразу.

– …так что выходит, что я должен убить всех вас без разбора. Но я даю вам шанс. Не зли меня. Я пока добр. Хотя, поверь, мне это очень трудно дается.

– Все плохое, что я совершил, я совершил ради нее, поэтому мой единственный грех лишь в том, что я люблю ее.

– Кого – ее? – прикрикнул Брэндон.

– Флоренс. Флоренс Вёрстайл. Я люблю ее больше, чем жизнь, больше, чем бога.

Брэндон прорычал, ударив рукой по столу и приподнявшись с места:

– Нет никакого чертова бога! Нет его! Если бы он был, позволил бы он этому миру сотворить такое со мной? Позволил бы он мне сейчас творить все это? А? – Унявшись, он сел и относительно спокойно добавил: – Нет.

После этого он услышал, как в школу ворвались полицейские и подобрались к библиотеке. Как выяснилось позже, из школы Корка в тот день поступило более десятка звонков с телефонов, находившихся в приемной, кабинете директора и некоторых других кабинетах. Первым, кто позвонил из библиотеки, был Сид Арго.

Приказав всем оставаться на местах, Реднер подкрался к двери и прислушался. Он молча стоял с минуту, потом повернулся, оглядел сидевших за столом и без объяснений прицелился в голову Синтии. Сид заметил это и, рванув, закрыл ее собой. Выстрел пришелся ему в грудь. Полиция тут же услышала шум и ворвалась в библиотеку. Реднер выстрелил себе в висок, от чего умер мгновенно. Сид еще дышал. Его повезли в больницу. Всех остальных осмотрел доктор.

Я узнала о случившемся, когда мы с Патриком подъехали к Корку.

Большинство горожан собрались у школы, включая напуганных до смерти родителей. Десяток полицейских машин окружили здание. Из других городов прибыло множество репортеров, вероятно, не знавших до этого о существовании Корка.

Стрельба в старшей школе Корка стала одной из самых кровавых в истории штата Пенсильвания. Реднер убил девять человек, включая себя, и серьезно ранил с десяток. Полиция считала, что главными целями Брэндона были игроки «Соколов». Девять из восемнадцати жертв входили в состав баскетбольной команды, двое из них – Джек Джонсон и Сэм Паркер – умерли из-за ранений, несовместимых с жизнью, все остальные оставались продолжительное время в больнице.

После случившегося отец Брэндона ушел в отставку и был исключен из городского совета.

Чтобы разобраться в этом деле – опросить всех свидетелей и выяснить, знал ли кто-то о том, что планировал Реднер и планировал ли вообще, – ушли месяцы. Подключили всю полицию Корка. Приезжали и специалисты из других городов – проделать такую колоссальную работу в одиночку Корку оказалось не под силу.

Выпускного не устраивали. Провели лишь скромную церемонию выдачи дипломов на стадионе. Никто из учеников не захотел даже заходить в здание. Их трудно было винить.

Мы с Патриком отправились в больницу, как только я узнала о том, что Сида увезли туда. Джейн пришлось рассказать отцу о том, что я не пошла в школу в тот день. Он не стал меня отчитывать и ничего не спросил о маме. Я мысленно поблагодарила его за это.

Просидев весь день у двери реанимации, вечером я спустилась в церковь при больнице. Она оказалась непозволительно большой, с высокими потолками и огромным распятием, совсем как в обычной церкви. Однако что-то неуловимое в ней было другим, будто кто-то могущественный действительно присутствовал там.

Я осмотрелась по сторонам, как только очутилась у алтаря, прятала глаза, пытаясь исчезнуть, словно собиралась сделать что-то преступное. Но я ведь хотела совершить хороший поступок. По крайней мере, все говорят, что хороший.

Было страшно и душно. Я подошла ближе к алтарю, глядя снизу вверх на распятие из темного дерева. Казалось, оно вот-вот раздавит меня. И для этого ему даже не пришлось бы падать.

Я встала на колени и хотела прижать ладони друг к другу, как это обычно делают для молитвы, но пальцы переплелись, образуя замок. Я стояла так целую вечность, уперев взгляд в пол, боясь говорить с ним, чувствуя себя безумно глупой и невероятно напуганной. Вокруг царила гробовая тишина.

Осмелев, я подняла взгляд на распятие и больше не отводила. Словно богу могло стать стыдно, не выполни он мою просьбу.

– Я никогда и ни о чем тебя не просила. Я даже не верила, что ты существуешь. – Я замолкла, на минуту стало трудно говорить. – Я понимаю, что не имею права просить, но мне больше не к кому обратиться. Я не знаю никаких молитв, поэтому я просто начну. – Я еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Помоги ему. Прошу… Вероятно, тебя это не впечатлит, но, если он выживет, я сделаю что угодно. Буду служить тебе до конца жизни. У тебя уже есть моя мать, буду и я. Я посвящу тебе жизнь, я клянусь, только оставь его здесь. Со мной. Он верит в тебя. Не подведи его. Тебе ведь это под силу. Я знаю, что под силу. Ты можешь все, если захочешь.

Мне захотелось так много сказать, упасть еще ниже и валяться в ногах, пока бог бы мне не ответил. Молить, плакать и унижаться. Никакое унижение не могло сравниться с осознанием скорой смерти Сида. Я простояла так почти до самого утра. Плакала и просила что-то невразумительное, хотя смысл был один.

Сид Арго умер через два часа, так и не увидев рассвета.

Ему было всего семнадцать лет.

Я до сих пор помню, как узнала о его смерти, помню, что мне никто не говорил об этом. Выйдя из церкви при больнице, я поднялась на второй этаж, где находилась реанимация, и, пройдя чуть вперед, услышала пронзительный зов. Зов миссис Арго. Я не видела ее, но знала, что это была она. Она кричала только одно-единственное слово – Сид. Протяжно, громко, с болезненным надрывом, какого я еще никогда не слышала. Я остановилась как вкопанная. Я знала, что произошло, но в это не хотелось верить. Пару секунд я стояла не шевелясь. А потом меня словно ударило чем-то тяжелым. Перед глазами резко все поплыло. Впервые в жизни я поняла, что значит выражение «коленки подкашиваются». Эта новость прибила меня к земле. Я упала на колени посередине больничного коридора. Слезы хлынули из глаз. Из груди вырывались страшные звуки, не похожие ни на крики, ни на вой, скорее на свистящие хрипы. Не помню, был ли кто-то рядом – я никого не видела. Тот звук, что исходил из моей души, из моего сердца, со временем стал похож на предсмертный зов о помощи полумертвого животного. В груди все сжалось так, что сердце чуть не остановилось. Это была такая адская боль, что, казалось, меня разорвет на кусочки. Вероятно, мою душу и разорвало, я чувствовала это с каждым вдохом. Любое движение приносило боль.

Клянусь, я умерла вместе с ним. Я умерла.

59

Я никогда по-настоящему не теряла никого, кого бы так хорошо знала и кого бы любила. Да, моя мать ушла, и я мысленно похоронила ее в сердце. Но умом я всегда четко осознаю, что она жива. Что она дышит, ходит и говорит, пусть и не рядом со мной. Поэтому я не знаю, как описать все то, что я пережила после твоей смерти.

Устав, совет, религиозное собрание, обряд очищения, Гарвард, воспоминания о маме – все это стало таким неважным.

Все это время я только и могла, что лежать в кровати и плакать до жуткой мигрени, потом проваливаться в сон, а просыпаясь, снова плакать. Я почти не вставала, нехотя ела с ложечки, словно ребенок, и совсем не говорила. Я не могла отвлечься от мысли о твоей смерти ни на секунду. Я не представляла ни дня, когда будет по-другому. Я кричала в подушку, чтобы не слышала Молли. Но это не помогало. Потому что это была не та боль, когда спасают слезы, крики или даже вытье. Это была боль, которая парализует, вводит в забвенье от невозможности осознания реальности происходящего.

Лучше бы я умерла, чем чувствовала такую боль.

60

– Фло, Фло… Ты спишь? – голосок Молли вывел меня из забытья. Я не знала дня недели и времени. Утро? Ночь? С тех пор как я вернулась из больницы, жалюзи оставались закрытыми.

– Нет, Пупс, – прохрипела я.

Я могла не разговаривать с отцом и Джейн. Они понимали – они были взрослыми. Но Молли не поняла бы. Я никогда ее не игнорировала.

– Мама сказала, чтобы я не заходила к тебе, но мне страшно.

За окном раздался жуткий раскат грома, из-за чего Молли в страхе залезла ко мне под одеяло. Она устроилась прямо под моим боком, как кошка. Она была в розовой пижаме с утятами. От нее пахло детским шампунем и зубной пастой. Только так я поняла, что наступила ночь. За Пупсом прибежал Август и устроился у моих ног. Я ненавидела, когда он так делал. Ненавидела, когда он заползал в мою комнату. Ненавидела видеть его. Но в тот момент у меня не нашлось сил его прогнать.

– Мы ходили домой к Сиду. Пит сказал, что Сид больше никогда не придет к нам. Почему? Мы больше не нравимся ему?

– Нет, что ты. – На глаза навернулись слезы, но я постаралась унять дрожь в голосе. – Конечно же, нравимся. Особенно ты. Как ты можешь не нравиться?

– Но тогда почему?..

– Я объясню тебе позже. Объясню тебе все. Но не сейчас.

Как я могла объяснить ей?

Она покрутилась еще немного, но потом улеглась. И, несмотря на грозу, спокойно заснула в моих объятиях. А я всю ночь тихо плакала, подавляя всхлипы, чтобы не разбудить ее. И опять вспомнила, что это граничит практически с физической болью.

61

Похороны Сида Арго и других жертв Реднера, включая Патрицию Грант, Джека Джонсона, Сэма Паркера, Клэя Форса, а также Эмили Флетчер, ее младшего брата Джонни и матери Клэр, провели в один день. Скорбел весь город. К школе и дому семьи Флетчер приносили свечи, цветы, игрушки, устраивая мини-алтари. Эта трагедия задела всех. Каждого горожанина. Ведь Реднер убил не только чужих родственников, но и друзей, приятелей, коллег.

Все гробы не поместились в церкви Святого Евстафия, поэтому их сразу повезли на кладбище. Однако прощание в церкви проходило долго и мучительно. Патрик начинал молитву пятнадцать раз. Матери погибших рыдали так, что одна из них упала в обморок.

До кладбища добрались не все. Смотреть на убивающихся родителей гораздо сложнее, чем может показаться, даже если никто из пострадавших не приходится родственником или другом.

Не выдерживали не только взрослые, но и дети. Для них это было особенно трудно. Питер Арго, не дожидаясь окончания речи Патрика, вылетел из церкви в слезах. Его никто не остановил. Кто мог винить его за ощущение боли от потери брата?

Я вышла за ним. Мы с Робертом и Джейн сидели почти на последней скамье. У меня не хватило бы сил смотреть на портреты погибших, стоявших в ряд возле Патрика. Твой портрет тоже там был. Ты выделялся среди всех рыжими волосами.

Я не сразу нашла Пита. Он убежал к скамье под кленом. Подойдя, я тихо села рядом. Я взяла только один носовой платок. Розовый с принцессами. Точнее, мне дала его Молли перед выходом. Она не до конца понимала, что случилось, но знала, что что-то плохое. Я отдала платок Питу, сказав, что он может оставить его себе. Он взял его и крепко высморкался. Еще с минуту мы сидели молча.

– Вот. Держи. – Я неловко достала из кармана белоснежный бумажный прямоугольник с аккуратно выведенными цифрами и передала ему. – Это моя визитка. Я вообще никому их не даю. Да и что уж там, она существует в одном экземпляре. Я сделала ее специально для тебя.

Он взял ее и попытался усмотреть цифры глазами, полными слез.

– Ну… как визитка… Просто жалкая бумажка с моим номером. Но знай, что бы ни случилось, неважно что – выскочит у тебя на лбу прыщ или ты влюбишься и тебе захочется кому-то рассказать, – у тебя есть я. Если нужна помощь, ты можешь звонить в любое время. Я не шучу. Я не пытаюсь успокоить тебя… или себя. Я не пытаюсь откупиться. Ты правда очень важен для меня.

Он хлюпал носом, продолжая смотреть на номер. Даже, кажется, действительно хотел его рассмотреть, но в том состоянии это у него вряд ли получилось бы.

– Я знаю, как важен он был для тебя…

Он поднял на меня серо-голубые глазища. Огромные и честные. Прямо как твои. Голос сорвался от осознания того, как же вы все-таки похожи. Раньше я этого не замечала.

– Я не могу заменить его. Никогда не смогу. Но это и не нужно, он ведь никуда не ушел, просто… изменил место жительства.

– Скажешь, что он на небе?

– Да, я в это верю.

– Я смотрел National Geographic, никуда он не попадет. Он умер.

– Его тело – да, но душа вечна.

Он не верил. Не верил в то, чего не видел, как и я в свое время. Но после твоей смерти я поняла, что порой это нужно – помогает не сойти с ума.

– Я не верила в бога восемнадцать лет. Но Сид научил меня верить в то, чего не видишь… Вот ты любишь своих родителей?

Он кивнул, всхлипывая.

– Но ты не видишь любви. Не можешь ее потрогать, взять в руки, запереть в сундук и смотреть на нее, когда захочется. Нельзя любить слишком сильно или недостаточно. Ты либо любишь, либо нет. Остальное – детали личного восприятия. Так и вера. Ты веришь в то, что Сиду сейчас хорошо? Его душе.

– Я хочу, чтобы так было.

– Значит, так и есть. Мы не можем проверить, а вера – сильная штука, как ни крути. Ну, ты смотрел National Geographic…

– Люди убивали ради веры.

– И люди убивают ради веры, но благодаря ей они же и живут.

На пару минут повисло молчание. Я смотрела на него, а он – вдаль.

– Ты должен понять, что вера не означает только веру в бога. Верить можно во что угодно. Что же касается церкви и веры, то не стоит путать эти понятия. Это не одно и то же. Ты можешь молиться, ходить в церковь и надевать дурацкий пиджак, потому что тебя заставляют родители или общество, но ничто из этого не доказывает истинную веру. А секрет лишь в том, чтобы верить в то, что помогает тебе жить. Если это бог, значит, так и должно быть. Если нет, то ничего страшного.

Он хмыкнул.

– Но знаешь, в кое-что нужно верить всегда, – сказала я и, не дожидаясь вопроса, продолжила: – В себя. В себя нужно верить всегда. Правда, с этим сложнее. Гораздо проще верить в недосягаемое нечто на небе, чем в человека, слабости которого знаешь наперед, которого можно увидеть с грязными волосами и синяками под глазами. Ведь в итоге можно очень сильно разочароваться, но попробовать точно стоит.

Он молчал, но я знала, что он все услышал.

– Ладно, не буду тебе мешать. – Я привстала, но он тут же поднял голову, посмотрев на меня почти умоляюще.

– Не уходи. Можешь посидеть со мной немного?

– Конечно. Сколько захочешь.

– Мне обязательно говорить?

– Нет, если не хочешь, то нет.