Сразу же после зимних каникул я перестала работать в доме престарелых. Всех учеников с высоким средним баллом освобождали от этой участи. Однако вместо этого за мной должны были закрепить одного отстающего ученика по любому выбранному мной предмету. Я выбрала французский – из всех языков он давался мне проще всего.
Когда мисс Блейк, учительница французского, попросила меня и Кевина Рэма, капитана школьной команды по баскетболу, задержаться после урока, я поняла, что именно он станет моим учеником. Не сказать, что я сильно обрадовалась. Он не мог связать двух слов и по-английски, не то что по-французски.
– Кевин, в этом году с тобой будет заниматься Флоренс. Надеюсь, вы сработаетесь.
В этом году? Ему и раньше кто-то помогал?
Он ничего не ответил, только кивнул.
– У кого-нибудь есть вопросы?
– Вы не могли бы составить список учебников, которые я могу использовать для занятий?
– Конечно. Думаю, я сделаю его к следующей неделе. Включу только книги, имеющиеся у нас в библиотеке, чтобы не возникло трудностей с поисками.
– Merci[34].
– Je vous en prie[35].
Я улыбнулась, благодарно кивнув. Пожалуй, она мне даже нравилась. Немного.
– Florence, je suis sыre que tout va rйussir[36].
– Oui[37], – только и смогла глупо хмыкнуть я.
После этой непродолжительной беседы мы с Рэмом вышли в коридор, где договорились, что я приду к нему домой и, исходя из его знаний, мы определим, сколько понадобится уроков. Мы не особо воодушевились предстоящими занятиями. Но он не хотел вылететь из команды из-за плохих оценок, а я не хотела возвращаться в дом престарелых. Так и началось наше общение с Рэмом, а соответственно, и новые приключения на мою cul[38].
Дом Рэмов оказался именно таким, каким я его и представляла – воплощением типичного американского дома мечты: белый забор, два этажа, занавески в тон кухне, натертой до блеска, где мы с ним и занимались. Никогда в жизни я не видела мебели, вычищенной с таким усердием.
Рэм был не таким уж и глупым, даже, пожалуй, работоспособным. Он старательно выполнял все задания, но у него не слишком хорошо получалось, за что я не могла его винить. Думаю, он бы с радостью провел это время на спортивной площадке, а не в компании дурацких книжек и занудного объяснения правил.
Ближе к шести мы решили передохнуть. Рэм налил мне сока, а себе взял коктейль. Наверное, что-то для спортсменов. Я не стала спрашивать.
Над столом у них висело множество фотографий. Все в разных рамках и все довольно старые: свадебные фотографии Рэмов, первый поход в школу Кевина и черно-белые снимки. Один из них показался смутно знакомым. Я привстала, чтобы получше разглядеть. Это был тот самый снимок, который я нашла у мамы в дневнике. Точь-в-точь.
– Откуда это у вас?
– Что именно?
– Это! – Я ткнула пальцем в фото.
– Эй! Поаккуратнее, не надо пачкать грязными пальцами стекло, – попросил он, возмутившись. – Это фотография выпускников. Там мои родители. Раньше такие каждый год делали.
– Ты знаешь этого человека?
– Это мой отец, – ответил он, не понимая, почему меня так интересует это фото. Об отце Кевина я знала лишь то, что он работал в полиции.
– Да нет же, вот этот. – Я не удержалась и снова ткнула пальцем в грудь таинственному парню.
На этот раз Рэм не стал меня отчитывать.
– Это преподобный Патрик, – ответил он так, будто, спросив об этом, я сморозила неимоверную глупость.
Я снова всмотрелась в фотографию. О боже!
– П. – Патрик, – прошептала я, с ужасом уставившись в черно-белое лицо.
П. – мой отец. Патрик – мой отец!
Вернувшись домой, я заперлась в комнате и снова перечитала мамин дневник. Я хотела найти хоть какую-нибудь деталь, чтобы убедиться, что Патрик на самом деле не мой отец, что я что-то напутала и что эта фотография ничего не значила. Но в глубине души я знала, что это не так.
К вечеру я настолько устала, что уснула, сидя в кровати, в обнимку с маминым дневником. И ближе к девяти часам проснулась от того, что кто-то скребся в окно. Я привстала с подушки, прислушиваясь. Когда увидела твой силуэт, то быстро спрятала дневник под кровать и метнулась к окну, чтобы открыть его. В комнату просочился морозный воздух, отчего я поежилась. Ты неловко ввалился в комнату прямо на пол, а я быстро закрыла окно.
– Зачем ты сюда забрался? А главное как? – поинтересовалась я, садясь на корточки рядом с тобой.
Ты привстал и посмотрел на меня, усмехнувшись.
– Как видишь, не слишком удачно.
Я помогла тебе встать, после чего ты беззастенчиво уселся на кровать.
– Ты самое беспардонное существо, которое я встречала, знаешь?
– Так и будешь там стоять?
Я подошла ближе, но не села рядом.
– Почему ты полез в окно?
– Я не хотел, чтобы кто-то знал, что я здесь.
– Что тебе нужно?
– После всего, что случилось, мы почти не общались. И я так больше не могу. Я хочу все прояснить.
Я промолчала, осмелившись сесть рядом.
– Помню, мы договаривались быть друзьями и все такое. Но в связи с последними событиями, мне кажется, я имею право говорить о большем. Раз и навсегда определимся с одним-единственным вопросом: ты хочешь быть со мной?
Как же я проглядела тот момент, когда ты повзрослел?
Я опешила от этого вопроса.
– Да.
– Да, – отозвался ты эхом.
Воцарилась тишина. Мы забрались на кровать. Ничего не говоря, я положила голову тебе на грудь. Я не хотела говорить, да и не имела понятия, что сказать. Я слушала твое учащенное сердцебиение, закрыв глаза, проваливаясь в сон. Ты крепко обнимал меня, и это все, что мне было нужно.
– Не прогоняй меня, Флоренс Вёрстайл. Как бы тяжело ни было. Не прогоняй меня. Я этого больше не вынесу.
В тот миг я вспомнила о том, что мне рассказывала Синтия. Похоже, ты вспомнил об этом тоже. Но я так и не осмелилась признаться в том, что все знаю.
– Не буду, – отозвалась я. – По крайней мере, сегодня.
Ты усмехнулся подобному дополнению, но возражать не стал.
– Пообещай, что если я поступлю в Бостон, а ты – в Гарвард, то это будет значить, что мы останемся вместе.
– Сид… – Я привстала, опершись на локти.
– Нет, я не приму компромисса. Только не в этом случае. Я хочу быть с тобой, и ты, как мы выяснили только что вполне себе опытным путем, тоже этого хочешь.
Ты смотрел с таким обожанием, болью и любовью, что хотелось лишь одного: уничтожить себя за то, что я не могу открыто ответить взаимностью, потому что не могу перебороть страх, запрещающий привязываться к кому бы то ни было.
– Если мы оба поступим туда, куда хотим, то мы будем вместе, – подтвердила я, сама не веря в то, что я на это иду. Я не привыкла открыто говорить о тайных желаниях, ломать представления разума в угоду чувствам, пусть даже собственным. Закрыв глаза, я снова прилегла к тебе на грудь. Перед тем как окончательно провалиться в сон, я видела Патрика. И маму. Они были молоды и счастливы. Они были такими, какими я хотела их видеть, такими, какой хотела быть сама.
Я проснулась, резко открыв глаза. Часы показывали три часа – лучшее время ночи. Время, когда кажется, что в мире нет никого, кроме тебя самого. Ты лежал рядом. Я улыбнулась, глядя на то, как спокойно ты спал, повернувшись на бок, ко мне лицом. Прядь волос упала тебе на лоб, из-за чего лицо показалось сперва абсолютно незнакомым, но в то же время родным. Продвинувшись ближе, я закрыла глаза и снова уснула.
Утром Джейн разбудила меня, постучав в дверь, как обычно бывало, когда я спала слишком долго. Я тут же подскочила и обернулась, но тебя и след простыл. Осталась только записка, которая заставила улыбаться все утро:
Мне понравилось спать с тобой в одной постели. Повторим?:)
Разве можно было отказаться от такого предложения?
– Ты сможешь прийти сегодня? – спросил Рэм и уставился в глубь шкафчика.
Когда Кевин стоял рядом, я всегда чувствовала себя чересчур мелкой. Он был слишком высоким: на голову выше меня, если не больше. Может, именно поэтому он редко смотрел мне в глаза.
– Нет, – ответила я, делая вид, что ищу что-то важное, хотя уже держала нужные учебники и тетрадь в руках. – Завтра.
– Во сколько?
– В пять. У тебя нет тренировок в это время?
– Нет, – ответил он, а потом спросил: – Почему ты это делаешь?
Я подняла голову, заглянув в его голубые глаза, остававшиеся в любой ситуации глазами наивного ребенка. Прямо как у Молли.
– Что именно? – не поняла я.
– Помогаешь мне. Обычно все просто отмахиваются. Максимум дают всякие умные книжки и говорят, какие правила нужно выучить.
Я не знала, как ответить на вопрос. Я не задумывалась об этом. Наверное, я просто не привыкла отлынивать от работы, тем более нужной. Да, мне не нравилось в доме престарелых, но, если бы я ушла оттуда, не получив ничего взамен, я бы чувствовала себя бесполезной.
В тот день он впервые смотрел мне прямо в глаза, ожидая ответа.
– Просто потому, что я могу. – И это было правдой.
Ты приходил почти каждый вечер, а когда не приходил, то заставлял меня жутко волноваться. Никто не знал об этих визитах. Я не хочу думать, что бы случилось, если бы узнал. Сколько бы ночей мы ни проспали в одной постели, ты ни разу меня не поцеловал. Ничего, кроме невинных объятий, между нами не было, хотя мне и хотелось этого.
У меня появилась нездоровая привычка пялиться на тебя спящего. Временами этот процесс становился вполне информативным – иногда ты говорил во сне. Я не всегда понимала что, казалось, у тебя существовал свой собственный язык.
Я знала, что ты приходил к девяти, иногда к десяти, а вот время ухода так и осталось для меня загадкой. По утрам я просыпалась одна, тут же с нетерпением принимаясь за поиски очередной веселой записки, припрятанной каждый раз в новом месте.
Я часто ругала себя за такое поведение: за то, что впускала тебя, за то, что бесповоротно привязывалась к тебе, но каждый раз, когда ты залезал в мое окно в темно-зеленых варежках, я не находила в себе ни сил, ни желания прогнать тебя. Разум говорил, что это неправильно, представлял довод за доводом, успешно доказывая, что в конце концов я не почувствую ничего, кроме сумасшедшей боли. Но сердце плевать хотело на все эти доказательства. На какое-то время оно брало верх над моим мозгом и в целом надо мной.
– Как думаешь, в чем смысл жизни? – спросил ты, лежа рядом и глядя в потолок. Комнату освещал лишь свет луны, пробивающийся сквозь полуоткрытые жалюзи.
– Я думаю, для каждого он свой.
– И каков же твой?
– Вероятно, я пока слишком глупа, чтобы это понять… – Я задумалась. – Знаешь, несмотря на все, что я говорила… про людей, про бога и про ненависть ко всем, я люблю этот мир. Я умею видеть в нем красоту. Но даже она меркнет и бледнеет в сравнении с тем ощущением, что с этим миром что-то не так.
– Что же?
– Люди. Большинство из них глубоко несчастны. И поэтому они пытаются сделать несчастными всех остальных.
– Да, пожалуй, что так…
– А ты? – поинтересовалась я через несколько минут молчания.
– А что я?
– Твой смысл жизни?
– Любовь, – не медля ответил ты.
Я усмехнулась.
– Так может сказать только безнадежно влюбленный человек.
– Каким я и являюсь.
Именно тогда я поняла, что окончательно и бесповоротно влюбилась, из-за чего стало больно покалывать в груди.
– Ты должен перестать это делать, Сид Арго. Ты должен, – серьезно сказала я в тишине.
– О чем ты?
– Мне нельзя терять голову. Мне нравится сохранять ясность ума.
Ты прилег на бок, не сводя взгляда, я чувствовала его на себе.
– А я могу тебя лишить ее?
– Ты знаешь, что можешь.
Ты подвинулся, нависнув надо мной, оказавшись вдруг болезненно близко. Ощутив твое дыхание на коже, я почувствовала, словно на долю секунды меня пронзило чем-то острым. И мне понравилось это чувство.
– Я не стану спать с тобой, Арго, – прошептала я тебе в губы, желая больше всего, чтобы произошло обратное.
– Ты спишь со мной вот уже две недели.
– Ты знаешь, что я имею в виду.
– Я слишком уважаю тебя, чтобы нарушить наш договор, хотя… – ты прикрыл на секунду глаза, выдохнув, – хотя мне этого очень хочется.
Ты медленно опустился к моему лицу. Губы оказались в дюйме от моих. Еще секунда, и я бы сама потянулась к ним, забыв обо всем, что наобещала себе. Но ты быстро отстранился, вернувшись в прежнее, относительно безопасное положение. Я закрыла глаза и вздохнула, пытаясь унять сердцебиение.
– Я всю жизнь считал, что мое существование бессмысленно и что мне, в общем-то, не за что бороться, но, узнав тебя, я понял, что готов к чему угодно. Даже к войне.
– Только ты забываешь одну важную вещь.
– Какую же?
– На войне люди гибнут.
Я никому не рассказала о том, что узнала благодаря маминому дневнику, впервые в жизни не имела понятия, что делать. В последнее воскресенье января мы отправились на службу. Ты тоже пришел с семьей. Патрик, как обычно, выглядел величественно и спокойно. Он ничего не предпринял, чтобы наказать меня за присутствие на религиозном собрании, хотя я ожидала этого.
В тот день я не решилась идти в первый ряд, поэтому мы остановились в третьем, хотя Молли это не понравилось. Она всегда хотела быть впереди, в гуще событий.
Всю службу я смотрела на Патрика, теперь понимая, что он мой отец. И все время в голове крутился лишь один вопрос: знает ли он? И, сидя в ряду церкви, глядя на него, я поняла: знает. Он не мог не знать, он был для этого слишком умен, слишком наблюдателен.
Когда служба закончилась, я вернулась домой, поняв, что должна поговорить с ним, потому что это знание не давало мне покоя.
Я вернулась в церковь вечером, рассчитывая, что в такое время там никого не окажется. Так и случилось. Ни алтарь, ни иконы, ни фрески – ничто не изменилось. Правда, в этот раз горели свечи, наверное, их зажигали с наступлением темноты, а зимой это происходило намного раньше. Сев у входа в притвор, в один из последних рядов, я попыталась собраться с мыслями.
Патрик появился тихо, почти незаметно, чересчур быстро, будто поджидал меня. Он прошел в тот ряд, где сидела я, и устроился рядом.
– Вы знаете. – Вопрос превратился в утверждение, ведь я не сомневалась в своей правоте. Он мой отец. Всегда им был.
– Я знаю, – ответил он спокойно, без лишних церемоний.
Я смотрела перед собой, не в силах повернуться.
– Как давно?
– С того момента, как мне рассказала твоя мать. Семь лет назад.
Тут я не выдержала и уставилась на него. В его же лице ничего не изменилось. Через пару мгновений он спокойно перевел на меня взгляд.
– Как ты узнала? Луиза обещала молчать.
– Догадалась, – соврала я, ощущая, что это прозвучало абсолютно неубедительно. – Мама всегда говорила, что я смышленая. Вся в отца. – А вот это уже была правда. Только я не знала, какого из отцов она имела в виду: Роберта или Патрика.
Он усмехнулся, услышав мой ответ.
– Хорошо, можешь не объяснять.
– И что теперь? Вы же не собирались рассказывать.
– Не собирался. Я до сих пор считаю это знание лишним для тебя.
Я заглянула в его глаза, ставшие в тот вечер похожими на мои.
– Почему?
– Я хотел, чтобы ты жила счастливо в любящей семье.
– Вам стоило сказать об этом моей матери.
– Когда она вернулась после смерти отца, я просил ее уехать. К тебе. Просил не один год. А она отвечала, что погубит тебя, так же как делала это со всеми, кого любила.
– Она разбила мне сердце, когда оставила меня.
– Как и мне.
Мы целую вечность сидели в тишине. Каждый думал о своем.
Мама ушла от нас, когда мне было семь. В тот год умер мой дедушка, ее отец. Некоторое время она жила в доме с фиолетовой крышей, а позже, разведясь с отцом, подалась в монастырь неподалеку от Корка. Это все, что я знала. Больше мне ничего не объяснили. Я поняла, что она винила себя в смерти отца, ведь он умер именно после разговора с ней. Но я все еще не могла понять, почему она оставила меня с Робертом. Он даже не приходился мне родственником.
– В свое время я больше всего на свете хотел, чтобы твоя мать осталась здесь… со мной. Но она уехала. Это стало началом нашего конца. Когда я увидел тебя, то подумал, что, возможно, я мог бы стать тебе другом. Однако, поняв, что ты хочешь уехать, как когда-то хотела она, я решил сохранить все в тайне.
Вероятно, это был первый раз, когда он говорил со мной предельно откровенно.
– Я понятия не имею, что сказать…
– Тебе и не нужно.
– Нет, я… Я так долго боялась вас и почти ненавидела из-за того, что вы сделали с моим отцом.
– Я сам корю себя за то, что сделал с Робертом, но я не мог иначе.
На глаза навернулись слезы, когда я вспомнила тот вечер. Взгляд отца из-под опухших век.
– Вы не защитили его…
Он коснулся моей руки. Это запрещалось уставом. Никто не знал, что мы связаны родственными узами.
– Ты должна понять одну-единственную вещь – я тебе не враг.
– Поэтому вы не сказали никому, что видели меня?
– Не сказал. И не скажу. Но ты тоже должна молчать.
Я всхлипнула.
– А теперь вытри слезы и иди домой. Скоро придут вечерние молящиеся. Не думаю, что они тебе понравятся. И знай, что можешь приходить ко мне, когда захочешь. Я буду рад помочь тебе.
Он встал, и я тоже.
– Этот город… – заговорила я, когда мы подходили к выходу, – находясь в нем, чувствуешь, что время останавливается. Кажется, я живу тут целую вечность. Здесь так тесно. Тут нечем дышать. Как люди могут жить здесь всю жизнь?
– Они просто знают, что, как бы тяжело ни было, если они сдадутся – лучше не станет.
Мы, как обычно, идем вместе домой. И как так выходит? Мы ведь никогда не договариваемся встретиться и не ждем друг друга, это получается совершенно случайно.
– Говорят, вы с Рэмом подружились, – начинаю я, как бы между прочим, хотя мне небезразлично. Мне чертовски небезразлично. Возможно, в глубине души я даже зол. Ведь последний месяц фамилия Вёрстайл подозрительно часто слышится в одном предложении с именем Кевина.
– Подружились? – усмехаешься ты. – Ну это громко сказано. Мы просто занимаемся вместе.
– Я не хочу становиться ревнивым идиотом. Мне просто хочется узнать, каким образом заполучить твое время. Может, чему научусь у него.
– Я помогаю ему с французским. Тебе же помощь не нужна. И ревновать тут глупо.
– А как же не ревновать? Кевин Рэм – будущая звезда американского баскетбола, реинкарнация самого Майкла Джордана, – произношу пафосно, как это делают в рекламе чего угодно по телевизору, и уже своим голосом добавляю: – Перспективный соперник.
– Да, пожалуй, – подтверждаешь ты, хмыкая, – если бы я была спортивным комментатором или скаутом.
– Не притворяйся, будто тебя это совсем не волнует.
Ты останавливаешься, поворачиваясь ко мне.
– Единственное, что меня волнует в Рэме, – это его успеваемость, потому что я не хочу краснеть перед Блейк после итогового теста.
В этот день к разговору о Рэме мы больше не возвращаемся.