Сид Арго

Четвертое ноября – день, отмеченный у меня в календаре с июня. А все потому, что это день сдачи академического оценочного теста (АОТ)[26] для поступления в колледж, ради которого приходится ехать в Филадельфию, ведь в Корке нет тестовых центров.

АОТ имеет три части (анализ текста, математика и письмо) и длится более четырех часов, после которых я вымотан почти целую неделю. Именно поэтому решаю, что буду сдавать его лишь раз (хотя количество неограниченно), если, конечно, результаты не выйдут совсем уж плачевными.

Честно говоря, не хочу об этом думать – слишком сильно начинаю волноваться. Надеюсь, я наберу приличное количество баллов, иначе будет жутко стыдно перед родителями.

5. Флоренс Вёрстайл

Дальше пропущен приличный промежуток времени. Не имею понятия, куда делись эти записи. Ты вырвал эти листы? Они тебе не понравились? Или ты не хотел, чтобы их мог хоть кто-то прочесть? А может, их и вовсе не существовало?

Все это время ты занимался пьесой и подготовкой к тесту, отчего сильно уставал. Но репетиции тебе нравились, несмотря на то, что отнимали много времени.

В моей жизни ничего не изменилось. После второго собрания школьного совета я поняла, что действовать законно, как я изначально и планировала, не выйдет. К счастью, для плана Б я все подготовила.

Тем утром я заявилась в школу в черной блузке с более низким вырезом, чем позволяла себе обычно, в мини-юбке с леопардовым принтом и в лакированных туфлях на шпильках, одолженных у Джейн. В них, к слову, ходить было так же удобно, как по раскаленному асфальту. Распахнув входные двери, я уверенно прошлась по коридору к своему шкафчику. Никто не таращился, но все глядели исподтишка, перешептываясь за спиной. В Корке такой эффект считался фурором.

Кто-то может подумать: да что в этом такого? Так одевается каждая четвертая старшеклассница в Америке, в Калифорнии – каждая вторая. Но в Корке все не так. Аккуратно причесанные семнадцатилетние девушки, словно первоклашки, каждый день приходят в одном и том же: юбки чуть ниже колена – для тех, кто посмелее, местных бунтарок; юбки до середины икры – для серой массы; юбки по щиколотку и ниже – для будущих старых дев, которые смотрят на всех глазами, полными то ли презрения, то ли страха, а может, и того и другого.

Так что да, мой прикид, не вызвавший бы в обычной школе никакой реакции, кроме всплеска гормонов у старшеклассников, тут оказался сродни модной революции Коко Шанель: «О боже! Она в брюках!» Ну, по факту я была в юбке, в короткой юбке, которая не позволяла даже наклониться, не показав при этом окружающим, что я принадлежу к женскому полу. Но и к черту это! И пусть мое сердце билось в горле, это неважно. Я не остановлюсь.

Полиция нравов в лице Брэндона Реднера подоспела практически сразу, на что я и рассчитывала.

– Переоденься, пока я не доложил о тебе директрисе, – пригрозил он тихо, наклоняясь к моему уху.

Я стояла спиной к нему, копошась в шкафчике.

– На каком основании?

– Ты знаешь на каком.

Я повернулась, уставившись на него.

– Ты не можешь так одеваться в школу.

– Потому что ты так сказал?

– Существует устав. Ты получила копию, насколько я знаю. Правилам следуют все, без исключения.

– Я не стану ничего менять.

– Тогда тебя отстранят от занятий.

– Это мы еще посмотрим, – ответила я, с силой захлопывая дверцу шкафчика.

– Если к концу дня ты не переоденешься, я созову собрание.

– Валяй! – бросила я, махая ему на прощание. Я надеялась, что он сдержит слово.

6

В конце дня, как и обещал, Брэндон созвал школьный совет. Я, словно преступница – а по их меркам так и было, – стояла под пристальными взглядами остальных. Рядом со мной речь толкал Реднер, который осудил в моем внешнем виде все. Члены совета полностью его поддержали.

– Это недопустимо, – подвела итог директриса, как только Брэндон занял место по ее правую руку.

Остальные молчали.

– Мисс Вёрстайл, вы получили копию устава? – поинтересовалась она, уже зная ответ.

– Да.

– Получили? – переспросила она снова, отчего захотелось подойти и крикнуть ей прямо в ухо, а потом откусить его.

– Тогда почему вы так одеты? – взял инициативу ее муж, мистер Тэрн. Из его уст вопрос звучал риторически.

Я молчала. Рано. Еще рано. Если бы я начала в неподходящий момент, они бы не восприняли. Хотя возможно ли в этой ситуации вообще подыскать нужный момент?

– Почему, Флоренс? – прошептал Прикли, когда между остальными начался спор.

Никто, кроме меня и Брэндона, не услышал его вопроса. Учитель смотрел на меня будто бы с жалостью, но и что-то еще, не совсем понятное, виднелось в его взгляде.

Когда все смолкли, приготовившись вынести вердикт, я, наконец, взяла слово.

– Я знаю, что для вас это… более чем откровенно. Но важно не то, что вы видите, а то, как это выглядит по отношению к правилам устава. – Я взяла устав, лежащий рядом, и открыла на третьем пункте «Одежда». – Итак, женщина не может носить брюки. Я не в брюках. Женщина не может оголять грудь. Моя грудь прикрыта. Цвет одежды может быть лишь черным, серым, коричневым, синим, белым или зеленым – база из шести цветов. Это правило я тоже соблюдаю, даже моя леопардовая юбка содержит только оттенки коричневого. Что касается ее длины, то об этом в уставе ничего не сказано. И да, на мне также нет ничего кожаного, прозрачного или блестящего. – Я с силой захлопнула устав. – Так что я знаю правила и не нарушила ни одного из них.

Повисла тишина. Казалось, из того презрения, которое они испытывали ко мне, можно было вырабатывать электричество.

– Теперь я могу идти? – поинтересовалась я спокойно через несколько минут.

– Нет, – ответил мистер Тэрн, придя в себя, – это все равно нарушение и вполне заслуживает рассмотрения на религиозном собрании.

Социальный педагог согласно закивал. Мисс Блейк и Прикли встрепенулись.

Я читала про собрание и понимала, что они могут отправить меня туда просто за дерзость. Но, пожалуй, я могла бы стерпеть и такое унижение, если бы это помогло им понять, что со мной нужно считаться.

– Она не нарушила ни одного существующего правила. Мы не можем наказать ее даже в рамках школы, не говоря уже о рассмотрении этого случая на религиозном собрании, – стала на мою защиту Блейк.

– Я думаю, мы обойдемся предупреждением и обещанием от мисс Вёрстайл, – Прикли строго взглянул на меня, – что впредь она не будет позволять себе столь откровенных нарядов.

Я разозлилась на него. Казалось, он выше этих условностей.

Скрепя сердце директриса согласилась на безобидный исход дела, включающий клятвенное обещание больше так не делать и работу в библиотеке, которую я заслужила в качестве наказания еще за ношение красного рюкзака в первую неделю. Позже Брэндон предложил внести поправки о длине юбок и вырезов, за что проголосовали все, кроме меня и Прикли.

Пришлось дать им обещание, и это было унизительно. Брэндон победно смотрел на меня. И хоть я и проиграла в этой «битве», я не жалела о том, что сделала.

– Это было сильно, но недостаточно, – заявил Реднер мне вслед в коридоре. Мы покинули собрание последними. – Ты серьезно надеялась, что это что-то изменит?

– Это только начало, Реднер.

– Мы не станем терпеть подобных выходок, – предупредил он и, приблизившись, уже тише добавил: – Если будешь мне мешать, я поставлю вопрос о твоем исключении из совета.

– Плевать я хотела на ваш совет, – процедила я сквозь зубы. – Какой смысл, если никто не слушает?

– А с чего ты взяла, что станут? – удивился он. И вправду, с чего? – Поверь, Вёрстайл, я не хочу с тобой воевать. У меня нет на это ни времени, ни желания. Но если продолжишь, то я по-настоящему разозлюсь, и тебе это не понравится.

Я подошла к нему вплотную.

– Если ко мне не прислушаются, я продолжу искать лазейки в вашем уставе и, поверь, найду их. Их будет так много, что в итоге я подниму на уши всю школу. Если не будет порядка, предлагаемого мной, я устрою хаос. Так что это тебе не понравится, если я по-настоящему разозлюсь.

То ли от злости, то ли от неприязни у него на скулах заходили желваки.

– Тебя уничтожат.

– Или я вас.

7

Признаюсь честно, у меня не было другого плана, да и выходку с переодеванием я проделала без особой надежды кардинально что-то изменить. Я даже расстроилась, что этот случай не получил большей огласки.

Конечно, я могла продолжить искать несовершенства устава, раздражая тем самым Реднера и остальной совет. Но таким образом я бы собственными руками рыла могилу себе и школе Корка, а я не собиралась этого делать. Из-за осознания собственной беспомощности опускались руки.

Все стало еще хуже, когда началась местная программа под названием «На пользу обществу». В ней участвуют все ученики средних и старших классов, кроме тех, кто задействован в пьесе. Смысл программы заключается в том, что мы должны помогать в местной больнице, доме престарелых, детском саду, младших классах и еще черт знает где. За каждый объект отвечает определенный учитель, который и выбирает для себя помощников.

Списки распределения вывесили в конце недели на информационной доске у выхода.

– Тебя можно поздравить? – поинтересовался ты, как только я пробралась через толпу других учащихся, желающих узнать, куда их определили.

– Если только ты считаешь свидания со стариками каждый вторник и четверг веселым занятием.

Я попала в группу мистера Прикли, что означало работу в доме престарелых.

– Поверь, это не худший вариант.

Мы направились к выходу. На улице как никогда ярко светило солнце.

– В том году я оказался в младших классах. Сказать, что это был худший опыт в моей жизни, не сказать ничего. – Ты поморщился в доказательство сказанного. – К тому же кое-что тебе должно льстить.

Я удивленно приподняла брови.

– Тебя выбрал Прикли, а это что-то да значит.

Я хмыкнула, в конце концов смирившись с тем, что могло быть и хуже. Позже я даже нашла в сложившейся ситуации плюс: я смогу вписать этот опыт в анкету при подаче документов в Гарвард.

8

Местный дом престарелых оказался небольшим старым двухэтажным зданием, каждый угол которого пропах лекарствами, мочой и старостью. Мы приходили туда после уроков, чтобы общаться со стариками и помогать при необходимости – персонала катастрофически не хватало. Днем мы проводили время в комнате для отдыха, где постояльцы играли в настольные игры или смотрели телевизор. Пожалуй, эта часть работы была самой терпимой, так как в эти моменты они занимали себя сами.

Поначалу это место меня угнетало, и не потому, что приходилось взбивать им подушки и кормить с ложечки, а просто потому, что казалось, будто время там останавливалось, будто я становилась такой же старой и беспомощной. Я не могла смотреть на морщины, поседевшие волосы и дряблые тела, осознавая, что когда-то тоже стану такой. В моем окружении ранее не было никого чуть старше пятидесяти – такой резкий контраст отталкивал и пугал, но я не подавала виду, выполняя их просьбы, так как испытывала к ним искреннюю жалость.

После досуга в общей комнате наступал ужин, а потом мы помогали старикам добраться в палаты. Мне доверили миссис Вайс, серьезную старушку, по которой невозможно было определить возраст. Я могла бы сказать, что ей лет семьдесят, точно так же как и девяносто.

– Здесь никто никому не нужен, – сказала она, оказавшись в скрипучей кровати. Судя по виду обеих, они были ровесницами.

Я стояла у окна, но, услышав, что она заговорила, посмотрела на нее через плечо.

– Если бы мой сын не погиб, меня бы тут не было. Он бы меня забрал…

В соседней палате кто-то замычал, а потом страшно завыл нечеловеческим голосом. Это продолжалось минут десять. Испугавшись, я села и скукожилась в кресле.

– Это Кен, – объяснила миссис Вайс, когда он немного притих. – Он так каждый день воет. Зовет свою жену Люсиль, забывая, что она умерла уже как двадцать лет назад.

Я молчала.

– Жил тут еще один такой. Но тот не просто выл, он был к тому же и злой как черт. Отвратительный старикашка. Неудивительно, что даже собственная семья со временем возненавидела его. Хотя они долго пытались. У него было две дочери. Одна, та, что помоложе, приходила чуть ли не каждый день, другая пришла только раз. Они тогда так поругались, что у него прихватило сердце… – Она не продолжила, но я и так поняла, что он умер.

– А вы не помните, как звали того старика?

– Почему же не помню? Мэйрон. Прежний глава городского совета. Держал город в ежовых рукавицах. Жил в доме с фиолетовой крышей, мол, подчеркивала его высокий статус. Да только он был обычным плотником. Работал на фабрике. А потом окружил себя такими же, как он, они его и выбрали.

Да, все сходится. Мэйрон – мой дед. Это я знала, но все остальное оставалось загадкой долгие годы. Мама никогда не рассказывала о своем отце.

– Я тебя раньше не видела. Ты не из Корка, – прищурившись, сказала она.

– Да, мы переехали летом.

– Напомни-ка мне, как тебя зовут?

– Флоренс.

– Чудно́е имя какое.

В комнату зашел мистер Прикли. Еще никогда в жизни я не видела его таким дружелюбным. Не знаю почему, но со стариками он становился другим, не таким строгим и холодным, каким был с нами в школе. Он поинтересовался у миссис Вайс о ее самочувствии. Они разговаривали, казалось, целую вечность. Спустя пять минут я слушала вполуха. Когда он ушел, она начала снова рассказывать о всех постояльцах, живущих когда-то здесь, и о самом Корке.

Через полчаса я покинула миссис Вайс, зайдя перед уходом в общую комнату, чтобы забрать рюкзак. Все ребята уже ушли, включая и Реднера, ведь ничьих сумок в комнате больше не было. Мистер Прикли сидел за столом и играл сам с собой в шахматы. Я смутилась, увидев его, и поспешила к выходу.

– Тебе необязательно уходить, если не хочешь, – сказал он мне вслед.

Я остановилась и обернулась. Он не поднял взгляда. Только тогда я заметила у него на пальце обручальное кольцо, но я никогда не слышала о его жене. И почему он сидел здесь в одиночестве, если мог идти к ней домой?

– Можно задать вам один вопрос?

Он внимательно посмотрел на меня, прекратив игру.

– Вы знаете, что, позволяя мне остаться, нарушаете правило устава?

Мне было плевать на устав, однако я не имела понятия, как к нему относился Прикли.

Он ничего не ответил, поэтому я продолжила:

– Согласно правилу номер двадцать шесть пункт два: учитель не может оставаться наедине с учеником вне школы.

– Я смотрю, кто-то неплохо выполнил домашнее задание. – Он расслабился. Я никогда не видела его таким прежде. Поняв, что я не восприняла остроту, он спокойно добавил: – Мы здесь как раз по указанию школы, так что это можно приравнять к дополнительному заданию.

Я не стала спорить.

– Почему на прошлом собрании вы не проголосовали, как все?

– Это больше, чем один вопрос. – Он усмехнулся, ловко вернув все фигуры в начальное положение. – Вероятно, потому что не хотел, – ответил он позже уже серьезно.

– Но почему?

– Присядь. – Он указал на стул напротив него.

Я сделала так, как он просил. Между нами стояла шахматная доска. Черные оказались на моей стороне. Я обрадовалась, но не подала виду. Черный – мой счастливый цвет.

– Твой поступок с переодеванием был… – Он помедлил, пытаясь подобрать слово.

– …смелым?

– Глупым, – сказал он наконец, сделав первый ход.

– С этим спорить не стану, – признала я, совершив ответный ход.

– Но стоит признать, это было хоть что-то. – Он пошел конем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Когда я увидел результаты теста и понял, что Брэндон больше не первый, я подумал, что наступил переломный момент, но правила устава снова вставили мне палки в колеса.

– Вы единственный, кто не поддержал ни одного предложения Реднера. – Я забрала у него пешку.

– Я планирую придерживаться этой же стратегии и дальше. – Он сделал то же самое.

– Не думаю, что она принесет успех. – Я пошла ферзем.

– Когда после университета я вернулся сюда, в Корк, я думал, что смогу что-то изменить. Как бы плохо тут ни было, преподавать здесь мне нравится, ведь дети в Корке далеко не глупы. Однако новому поколению приходится жить по старым законам. Поэтому мы и получаем таких, как Брэндон. Его трудно винить. Он действительно верит в то, что делает. Духовка Сильвии Плат затянула его – берегись, иначе она затянет и тебя. – Прикли закрыл короля ладьей. – Он – идеальный продукт воспитательной фабрики Корка.

– Но я не из Корка.

– Поэтому я и настоял на том, чтобы ты попала в совет. Хотя, наверное, было глупо думать, что это что-то исправит.

– Я работаю над этим. Но меня никто не воспринимает всерьез. – Я ввела в игру слона.

– Я знаю, каково это, я был на твоем месте. – Он придвинул ферзя к моему королю.

– И сейчас вы, вероятно, скажете, что у меня нет шансов. – Пытаясь защитить короля, я отодвинула его подальше.

– Не скажу. Но выступать в открытую, как это делаешь ты, довольно опасно и бесполезно. – Он забрал моего ферзя.

– Я не умею по-другому, – объяснила я, чувствуя, что проигрываю Реднеру.

– Почему же? Ты очень хороша в поиске лазеек. Об этом мы уже знаем.

– Не то чтобы это помогало.

– Ты просто не там ищешь.

Я удивленно уставилась на него, только в тот момент заметив, что он далеко не дурен собой. Прикли относился к тому типу мужчин, который вряд ли попал бы на обложку журнала, но все равно, когда он оказывался рядом, его замечали все. Он выглядел лет на сорок. Его темно-каштановые волосы были длиннее, чем когда я увидела его впервые, но ему это, несомненно, шло. Карие глаза смотрели с неизменными спокойствием и уверенностью через очки в черной оправе, водруженные на переносицу чуть кривоватого носа. Глубокие морщины вокруг глаз и на лбу придавали его лицу холодности, но зато и мудрости. Пожалуй, я бы даже могла тайно увлечься им, будь он моложе.

– Дело не в правилах, а в том, кто их создает. Найди лазейки в людях и сможешь с легкостью ими управлять. – Его голос стал необыкновенно низким, когда он начал говорить тише. – Только не забывай, когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ.

Последнему совету я не придала значения.

– Почему же вы до сих пор ничего не сделали?

– Ты этого не знаешь, но я слишком долго, но безрезультатно боролся с системой. – Он задумался, а потом заглянул мне в глаза. – Я чувствую себя ужасно старым и поэтому бессильным. Я против того, что здесь происходит, но ничего не могу поделать – я уже не чувствую в себе тех сил, которые были во мне десять лет назад.

В тот миг я жутко разозлилась на него, посчитав трусом.

– Человека определяют поступки. Если он говорит, что хочет чего-то, но не делает этого – он лжец. Обещания ничего не значат в этом мире.

– Что ж, пожалуй, так, – согласился он, не став спорить.

В его взгляде сверкнуло что-то странное, чего я не видела прежде. Показалось, что он смотрел на меня как на старую знакомую…

Партию выиграла я.

9

За сочинение по «Гамлету» «A»[27] не получил никто, кроме Брэндона Реднера. Меня это разозлило, но я не стала расстраиваться, так как знала, что мое сочинение не может быть хуже. Однако, когда Прикли положил мою работу на край парты, я замерла – в верхнем правом углу обведенная кружком стояла жирная «В»[28].

Прикли пошел дальше, даже не удостоив меня взглядом, будто мы и не говорили с ним во время шахматной партии. В школе он становился другим человеком.

Брэндон, сидевший за первой партой, повернулся и показал мне свою оценку, противно улыбнувшись. Я мысленно выругалась, но все же попыталась сохранить хладнокровие. Я ни за что не позволила бы Реднеру увидеть меня уязвленной, хотя я и была уязвлена. Как он мог оказаться лучше меня?

После занятий я подошла к Прикли. Увидев, что я осталась в классе, ты на меня удивленно покосился, но, ничего не сказав, вышел.

– Вы не могли бы проверить мою работу еще раз? – спросила я, кладя ее на учительский стол.

Я решила вести себя в школе точно так же, как и Прикли: словно мы только познакомились.

– Что-то не так? – наигранно удивился он.

– Тут «В», – нетерпеливо отозвалась я, тыкая пальцами в эту самую «В».

– Да, ты знаешь, как называется эта буква, поздравляю, – саркастически отозвался он, собирая со стола свои бумажки.

– А должно быть «А».

– Тебе никто ничего не должен, Флоренс.

Я недовольно уставилась на него.

– Похоже, необходимо объяснить мою систему выставления баллов. – В его взгляде появилась укоризненность. – «A» – это творческий подход, нестандартное мышление, гениальная работа, содержащая нетривиальные мысли. А твое сочинение абсолютно посредственное, неплохое, но посредственное. Так что «В».

Я молчала, но в душе негодовала.

– И прошу вернуть том с критикой в библиотеку, а то его вскоре могут хватиться, – уже выходя, предупредил он.

Меня это окончательно добило.

– Я не списывала! – без предысторий выпалила я.

– Написать одно и то же другими словами – тоже списывание, – ответил он спокойно.

– Я перепишу его, – тут же нашлась я.

Он снисходительно, даже по-доброму посмотрел на меня.

– Если я это сделаю, вы его проверите?

Он чуть заметно усмехнулся.

– А у меня есть выбор?

– Пожалуйста.

– Я буду проверять до тех пор, пока у тебя будет желание писать.

Я воспряла духом. Казалось, совсем скоро «В» превратится в «А», и Прикли еще пожалеет. Но следующее сочинение, которое я написала через три дня, получило презрительную «С»[29]. Я думала, что он решил отомстить, уменьшая баллы до тех пор, пока уменьшать будет некуда.

После второго сочинения я написала третье, после третьего – четвертое, а потом и пятое. В правом верхнем углу так и не появилась «А». Я медленно и постепенно начинала отчаиваться, но не сдавалась. И в итоге решила, что буду писать до тех пор, пока не получу отлично или же пока не умрет он или я.

– Ну зачем тебе «А» за это сочинение? – спросил ты.

В тот день я сдала Прикли восьмое сочинение по «Гамлету».

– У тебя все равно выходит максимальный средний балл.

– У меня никогда не было «В» по литературе, – отмахивалась я, хотя на самом деле меня просто уязвлял тот факт, что Реднер стал хоть в чем-то лучше меня.

– Все когда-то бывает впервые. В любом случае ты уже знаешь пьесу не хуже меня.

– Это уж точно, – только и смогла пробурчать я в ответ.

10

Реднер был единственным членом совета, на которого я могла надавить, ведь именно его так боготворили остальные. Я выяснила о его жизни все, не упуская и местных сплетен. Он жил с отцом, шефом полиции Корка, почти в центре города, хотя, учитывая его размеры, это выглядело не так впечатляюще, как казалось. Реднер всегда становился лучшим в учебе, а также принимал активное участие в жизни школы. С его девушкой, Дороти, они познакомились чуть ли не в детском саду и с тех пор не расставались ни на день.

Он обладал самой невероятно положительной репутацией из всех, кого я когда-либо знала, и именно поэтому мне так хотелось найти в ней прорехи – идеальных людей не бывает.

В четверг я снова отправилась в дом престарелых. Все шло по той же отработанной схеме: общая комната, настольные игры, телевизор, ужин. Но сегодня мы должны были остаться дольше, потому что дом престарелых собирался посетить сам преподобный Патрик. Старики радовались его визиту, так как именно благодаря церкви, а соответственно, и Патрику, существование этого дома престарелых оказалось возможным.

Преподобный Патрик пришел сразу после ужина. Он подходил к каждому, не пропуская никого, уделяя время абсолютно всем, даже если приходилось выслушивать одно и то же.

Я находила в Патрике что-то притягательное и в то же время отталкивающее. Хотя выглядел он аристократично и молодо, что выгодно подчеркивала черная сутана.

– Ты уже знакома с преподобным, – сказал Прикли утвердительно, хотя изначально, как я поняла, предполагался вопрос. Мы оба пристально изучали его.

– Не лично, – ответила я, прищуриваясь. – Я видела его только на службах.

– Я могу вас познакомить.

Я посмотрела на него, а потом перевела взгляд на Патрика.

– Спасибо. Мне не хочется, – ответила я как можно вежливее, пытаясь скрыть неприязнь ко всему, что связано с церковью и религией.

Патрик закончил разговор с одной из старушек, кажется, миссис Белл, и, глянув на нас с Прикли, двинулся в нашу сторону.

– Добрый вечер, Нил, – поздоровался он, оказавшись рядом.

– Добрый, – ответил Прикли.

– Я преподобный Патрик. – Он протянул мне руку. – Приятно познакомиться.

Я уверенно ответила на рукопожатие.

– Это Флоренс Вёрстайл, наша новая ученица, – представил меня Прикли.

– Я слышал, что у тебя самые высокие результаты в школьных тестах, – сказал Патрик вежливо.

Они с Прикли перекинулись парой ни к чему не обязывающих фраз, после чего Прикли подозвал Брэндон, и они ушли. Мы остались наедине с Патриком, если в общей комнате такое возможно.

– Тебе нравится в нашем городе? – поинтересовался он, как мне показалось, действительно желая знать.

– Чудесная природа, – отозвалась я, решив, что говорить о Корке в его присутствии можно только как о покойнике: либо хорошо, либо ничего.

– Да, – подтвердил он, улыбнувшись, – природа у нас замечательная.

– Именно поэтому вы выбрали Корк?

– Не я его выбрал. Он выбрал меня.

Я хмыкнула.

– Я люблю этот город, – продолжил Патрик, – так же как люблю своих прихожан.

– То есть тех, кто не ходит в вашу церковь, вы не любите?

– Я люблю всех людей одинаково. – Тогда я посчитала его лжецом.

– Любить всех – значит не любить никого. Вам все одинаково безразличны[30].

Он ничего не ответил, лишь загадочно улыбнулся.

– До свиданья, мисс Вёрстайл. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Я отвела взгляд – разговор был окончен. Он не настаивал на продолжении.

11

Прежде чем подростка награждают званием «трудный», он проходит не один круг ада, где его пытаются исправить учителя, социальный педагог, школьный психолог и директриса. Такому позавидовал бы сам Данте Алигьери с его «Божественной комедией». Позже, если это не помогает, ученик предстает перед школьным советом, где ему в сотый раз пытаются вправить мозги. На одном из таких школьных собраний трудным подростком окрестили Поппи Прайс и с тех пор вызывали ее на собрания чуть ли не каждый месяц.

Мать Поппи умерла еще до того, как девочка пошла в школу, а отец днями работал и не уделял ей должного внимания. Оценки Поппи, ее поведение, а также посещаемость оставляли желать лучшего. Однако складывалось так, что она не нарушала ни одного правила школьного устава, ведь правилами не запрещалось прогуливать занятия и получать плохие оценки – иначе половина школы получила бы выговор. Хотя, насколько я знала, она уже представала перед религиозным собранием.

Когда я увидела Поппи впервые, члены совета, включая и нас с Реднером, как обычно, собрались в кабинете директрисы за общим столом. Поппи сидела напротив. Мистер Прикли и мисс Блейк представили ее оценки. Их оказалось немного – она практически не посещала занятия. Мистер Сон, школьный психолог, также пожаловался, что Поппи не ходит к нему на встречи.

Директриса отчитала ее, рассказав обо всех возможных последствиях подобного поведения, о которых, судя по всему, говорила не раз, так как Поппи только и делала, что закатывала глаза. Это длилось почти целый час, после чего мы с Реднером должны были снова объяснить ей трудность ситуации, а в итоге взять под свое крыло, контролируя ее школьную деятельность.

Когда взрослые ушли, мы с Реднером остались с Поппи наедине. Я подошла ближе, опершись на стол. Брэндон сидел рядом чуть позади. В тот день я предпочла линзам очки. Сняв их и потерев переносицу, я вернула их на прежнее место. Поппи была вполне симпатичной, даже красивой: с большими карими миндалевидными глазами и короткими темно-русыми волосами. Стрижка под мальчика не портила ее лицо, а наоборот, подчеркивала правильную форму.

– Ну что, давай там расписание или что, и я пойду.

– Да, конечно. Но перед этим я хочу немного поговорить.

Она цокнула, скрестив руки на груди.

– Думаешь, со мной не говорили? Что бы ты ни сказала, ничего нового я не услышу. Вы все трындите об одном и том же.

Я молча посмотрела на нее.

– Валяй! – позволила она спустя пару секунд, еще вальяжнее устроившись на стуле. – Только быстро. У меня дела.

– У тебя слишком много пропусков и средний балл ниже нормы. Скорее всего, тебе придется пересдать тесты, которые ты сдала, а многие пройти впервые. Ты очень сильно отстаешь…

– Хватит этого дерьма, – протянула она, – из-за твоего тона мне становится паршиво.

– Я здесь не для того, чтобы ты хорошо себя чувствовала, – строго ответила я.

– Что, носишь очки и думаешь, ты умная?

– Нет. Я ношу очки, потому что у меня плохое зрение.

– Ладно. Так я пойду?

Я опустила бумаги, которые держала в руках: ее расписание, оценки, многолетние отчеты учителей и психолога, тяжело вздохнув.

– Поппи, ты чего-нибудь хочешь в этой жизни?

Она пожала плечами.

– Ну поспать.

– А глобальнее?

– Ну машину там. Желательно новую.

– И это самое глобальное?

– Че ты пристала ко мне?

– Я пристала, потому что ты в выпускном классе. Ты же должна чего-то хотеть.

– Я никому ничего не должна. И плевать на выпускной класс. Я все равно не собираюсь в колледж.

– Ясно.

– Что ясно? Джонни Депп, чтоб вы знали, даже школу не окончил.

Я пропустила это мимо ушей.

– И что же ты собираешься делать, если не пойдешь в колледж?

– Не знаю, позависаю с друзьями. Может, поедем в Калифорнию.

– В Калифорнию, – тихо заключила я, скорее говоря самой себе.

Она достала из кармана старую жвачку и начала активно ее жевать. Это показалось мне отвратительным, но я не подала виду. В конце концов, именно на отвращение она и рассчитывала.

– И что будет в Калифорнии? – поинтересовался вдруг Реднер, молчавший до этого.

– Позависаем, я ж сказала, – ответила она в его сторону.

– И на чьи деньги зависать будете? – спросила я.

– Ты что, налоговая какая или чего? У нас группа. Мы будем новой «Нирваной». Заработаю.

– Заработаешь, да?

Она молчала.

– Ни черта ты не заработаешь, а знаешь почему? Потому что ты безответственное, глупое, бездарное, необразованное существо, которое уволят в первый же день!

– Да пошла ты!

Реднер, встав, обошел стол. Видимо, испугавшись, что мы сцепимся.

– И не поедешь ты ни в какую Калифорнию, и группы у тебя не будет, а все потому, что у тебя нет никаких амбиций и никакого таланта. Все, что тебя ждет, – это ежемесячная смена работы в придорожных кафе, где мужики будут лапать тебя за задницу сальными руками. Это все, на что ты сгодишься. К тридцати годам у тебя появится куча ртов, которые придется кормить, включая твоего сожителя, если он, конечно, не сбежит. Он будет пить и побивать тебя, а ты будешь жить от одной мизерной зарплаты до другой в грязном трейлере где-нибудь у свалки, не имея возможности сбежать. Возможно, у тебя в голове что-то станет на место, когда ты увидишь, что ничего не можешь дать своим детям, потому что к тому моменту жизнь превратится в вонючее болото, из которого ты не сможешь выбраться. А теперь забирай эту чертову папку и убирайся отсюда!

Я сунула ей в руки папку с бумагами. Она, опешив, взяла ее, но не двинулась с места. Тогда я направилась к выходу, чуть не сбив Реднера, и выбежала в коридор. Стало вдруг слишком жарко, и я действительно представила всю эту жизнь, будто она уже жила ею. И я вспомнила взгляд сестры. Ее грустный, но понимающий взгляд, которым она смотрела на меня каждый раз, когда я отказывала ей в какой-либо покупке, просто потому, что у меня не было на это денег.

Прижав ладонь ко лбу, я медленно провела рукой по волосам, запустив в них пальцы. Реднер вышел за мной через пару минут. За ним выбежала Поппи, направившись в противоположную сторону. Приблизившись, Брэндон снисходительно взглянул на меня, иронично заметив:

– Этой речи позавидовал бы даже Прикли. Жаль, я не слишком хорош в стенографии и не успел записать. Не повторишь для меня?

Я холодно посмотрела на него, ничего не ответив.

После этого собрания Поппи не появлялась в школе Корка, а через неделю, по слухам, и вовсе уехала в неизвестном направлении. Больше я ее не видела. Однако и мимолетное знакомство дало понять: я сделаю все что угодно, лишь бы никогда не стать похожей на Поппи Прайс.

12

В прежней школе я посещала множество факультативов, хотя на самом деле не слишком ими интересовалась – изучить что-то по-настоящему я могла только в одиночку. Однако посещение дополнительных занятий дало бы небольшие преимущества при поступлении в Гарвард.

Когда в школе Корка появилась возможность заниматься немецким, я тут же ухватилась за нее. Не сказать, что меня так уж интересовал Muttersprache[31] Гитлера, скорее я хотела познакомиться с одним человеком, посещающим эти занятия. Им была Дороти Пай. Я решила, что раз не могу подобраться к Реднеру напрямую, то подберусь к той, кто его хорошо знает.

Дороти оказалась довольно милой девушкой с русо-рыжими волосами, круглыми серо-голубыми лучистыми глазами и кожей теплого оттенка. Она часто смеялась, однако в нужные моменты становилась серьезной и сосредоточенной.

Занятия вел старшеклассник Сэм. В позапрошлом году он целый семестр проучился в Германии, поэтому считал себя великим специалистом в немецком языке. Возможно, по сравнению с нами он действительно им был.

На первом занятии, которое Сэм вел исключительно на немецком, выяснилось, что остальные ребята изучали язык второй год, поэтому свободно читали, неплохо писали и немного говорили. Я же не имела даже базовых знаний и чувствовала себя глупо, ведь я не привыкла быть в отстающих. Хотя неудачи в немецком меня не расстраивали – я пришла не ради знаний.

Когда Сэм на первом же занятии задал мне вопрос, я растерялась – не смогла понять ни слова.

– Он спрашивает, изучала ли ты раньше немецкий язык, – шепнула Дороти.

– Нет, – ответила я Сэму.

– Тогда тебе придется много работать, – сказал он по-английски, не став больше расспрашивать, за что я мысленно его поблагодарила.

– Я могу помочь, – шепнула Дороти, в этот раз несколько громче.

Мне стоило улыбнуться и сказать «да, спасибо, с радостью», однако в тот миг ее искренняя готовность помочь меня практически ошарашила.

– Ты меня совсем не знаешь, – отозвалась я сухо.

– Вот и познакомимся, – тут же нашлась она. – Мне совершенно несложно.

Неужто Реднер ничего не рассказывал ей обо мне? Неужто она сама ничего не слышала? А может, это был хитрый ход с ее стороны?

– Ладно, хорошо.

Мы договорились, что будем заниматься каждую среду после уроков. Она пообещала дать свои конспекты и, если понадобится, список учебников для начинающих.

Как я и сказала, Дороти сперва показалась милой. Пожалуй, она и вправду была такой. Но ее дружелюбие, чрезмерная вежливость и желание угодить всем раздражали, так же как и ее правильность. Она не обладала никакими талантами, разве что интеллектом выше среднего, хорошими манерами и обворожительной улыбкой. Именно таких девушек ставят в пример остальным. Они кажутся идеальными.

На самом же деле вся Дороти состояла из противоречий. С одной стороны, ей жутко хотелось быть особенной, возможно, потому, что особенным был Реднер. По крайней мере, она так думала. С другой стороны, она во всем подражала остальным. Дороти никогда не стала бы первопроходцем в новом, а тем более рискованном деле.

Но больше всего раздражало то, что ее жутко избаловали родители и судьба. Причем избалованность не проявилась в ней сразу же при знакомстве, поэтому и становилась еще более опасной. Дороти никогда и ни в чем не знала отказа. Казалось, весь мир создали для того, чтобы Дороти Пай получала желаемое. И она очень злилась, когда что-то шло не так, при этом виня кого угодно, но только не себя.

Через несколько занятий с ней мне подумалось, что если я копну в ее душу глубже, то не найду там ничего, кроме желания нравиться и беспросветной пустоты.

13

В четверг в дом престарелых снова приходил Патрик. Все удивились его неожиданному визиту, но в то же время и обрадовались. Выслушивая постояльцев, он часто смотрел на меня украдкой. Я тоже исподтишка поглядывала на него. В какой-то момент и вовсе подумалось, что он пришел ради меня, но я отбросила эту безумную мысль.

Когда Патрик ушел, медсестры, остальные ребята и Прикли помогли постояльцам добраться до спален. Я осталась убирать в общей комнате. Для меня лучшей работы было не придумать, ведь вечер оказался довольно насыщенным и все, чего я желала, – это не видеть больше ни одного живого существа. Расставив шахматы и шашки по местам, сложив карты и настольные игры в коробки, я принялась подметать пол, после чего поправила покрывала на диванах. За окном давно повисли густые сумерки.

Взяв рюкзак, я направилась к двери. Идя по коридору, я заметила в одном из его ответвлений воркующую пару. Сперва я не придала этому значения и двинулась дальше. Пройдя несколько футов, я поняла, что увидела Реднера с незнакомой мне блондинкой. Очевидно, это была не Дороти. Вернувшись, я аккуратно выглянула из-за угла.

Они стояли вплотную друг к другу. Она что-то шептала ему в губы, а он держал ее лицо в своих руках. Она говорила, с силой вцепившись в него, словно могла упасть. Он сосредоточенно слушал, а после грубо схватил ее за шею, отчего я вздрогнула, но она не издала ни звука. Казалось, он угрожал ей, но я не могу утверждать точно. Отпустив ее, он какое-то время стоял молча, а потом полез целоваться. Она не оттолкнула его.

Я не имела понятия, что их связывало, но, судя по всему, точно не дружба. Увиденное не шокировало меня, но заставило сердце ощутимо ныть. Вероятно, я никому не решилась бы рассказать, но я знала, каково это – быть третьей лишней. К счастью, это осталось в прошлом.

Я встрепенулась, вспомнив слова Прикли: «Найди лазейки в людях и сможешь с легкостью ими управлять». Я слышала его голос так отчетливо, будто он стоял рядом. Достав из кармана телефон, я сделала одну-единственную, но четкую фотографию, на которой идеальный Брэндон Реднер целовался с другой.

14

Я так никому и не рассказала об увиденном. Сперва хотелось распространить эту фотографию как можно большему количеству людей, чтобы они увидели его реальное лицо, чтобы знали, к кому прислушиваются. Однако, поняв, что, испортив его репутацию, я не улучшу свою, я отказалась от этой идеи.

В следующий вторник, когда мы с Реднером остались убирать в общей комнате, он заговорил первым:

– Наверное, мы с тобой не с того начали, но все же советую тебе отказаться от места в совете.

Я не хотела даже смотреть на него, меня от него воротило.

– Не слишком-то дружелюбно, а? – снова заговорил он, не восприняв мое молчание как преграду. – Этому вас учат в больших городах?

– Считай, что так, – неохотно отозвалась я, поправляя покрывало на диване, стоявшем перед телевизором. Реднер подметал пол.

– А раньше ты была куда более острой на язык, – заметил он, усмехнувшись.

Я холодно взглянула на него. Не знаю почему, но я не хотела использовать ту фотографию. Однако, видя самодовольное выражение на его лице, я поняла, что хуже не будет.

– Из-за запрета на цвета в школе все выглядят отвратительно. Отмени это.

– С чего бы мне это делать?

– Пока я прошу по-хорошему.

Он покачал головой.

– А иначе что? Продолжишь неумелый саботаж, нацепив клоунский нос? Они у нас тоже пока не запрещены.

– Нет. Но, поверь, тебе понравится. А еще больше понравится Дороти.

Он ничего не ответил, но что-то еле уловимое дрогнуло в его лице.

– Ты изменяешь ей. Я все видела.

Он не стал отрицать правду. Не стал притворяться.

– Ты ничего не докажешь.

– У меня есть фотография.

Реднер не попросил показать ее, лишь подошел ближе и холодно спросил:

– Чего ты хочешь?

– Ты убедишь совет в отмене правил, которые я укажу.

– Это будет подозрительно. Корку это не понравится.

– Корку ничего не может нравиться. Он мертв.

Брэндон задумался.

– А потом ты удалишь фото?

– Нет. Разве не понятно? Ты не наемный рабочий – ты мой раб. И будешь им до тех пор, пока я не дарую тебе свободу.

– Это аморально, – заявил он, явно чувствуя себя уязвленным.

– Не тебе говорить мне о морали.

Я закончила с покрывалом и, надев на плечо рюкзак, собралась уходить.

– Не делай этого, – попросил он серьезно. От его голоса по коже побежали мурашки.

– Чего именно? – поинтересовалась я, обернувшись.

– Не говори Дороти.

– Будь ты моим другом, я бы посоветовала тебе перестать обманывать их обеих. Но ты мне не друг.

– На самом деле все не так, как кажется. Все гораздо сложнее. Они обе много для меня значат.

– Но ты не любишь ни одну из них.

– Ты ничего не знаешь о моих чувствах.

– Любил бы – не стал бы создавать ситуацию, которая принесет боль обеим.

– Только если станет известной.

Я горько усмехнулась.

– Так в этом все дело? Узнают или нет… И совесть тебя не мучает?

– Я давно задавил ее.

– Будь аккуратнее, Реднер, иначе найдется тот, кто задавит тебя.

К концу той же недели в базу разрешенных цветов внесли красный. О дресс-коде речи тоже не шло. Мелочи, конечно, но лучше, чем ничего.

Сид Арго

Вечером я помогаю маме помыть посуду и, получив за это искреннее и усталое спасибо, отправляюсь наверх. В этот пятничный вечер у меня никаких планов. Домашнее задание делать не хочется, а сходить в нашем городе некуда. Плюхаюсь на кровать с книжкой и пару часов просто читаю в своей комнате. За это время ко мне успевает зайти Пит. Он хочет, чтобы я поиграл с ним в баскетбол на заднем дворе, но я ленюсь, поэтому вру, что у меня болит голова. Он недовольно хмыкает, называя меня книжным червем, хотя я не очень много читаю.

Ближе к десяти я спускаюсь, чтобы выпить стакан воды перед сном. В коридоре и гостиной темнота, зато горят свечи на кухне, где в мертвой тишине на стене шепчутся две тени. Одна маленькая (моя мама), другая чуть больше, но тоже не слишком крупная (это отец).

– …и вот теперь он получит по заслугам, – говорит он.

– Боже, как же так вышло? – отзывается мама.

– Это правило старо как мир: нельзя трогать чужих женщин, тем более на виду у всех.

Я настораживаюсь, пока не понимая, о чем идет речь.

– Возможно, он не знал этого, к тому же, как ты говоришь, ей стало плохо. Наверное, он хотел помочь без каких-либо дурных мыслей.

– Не знаю, как там было дело. Я при этом не присутствовал, но во вторник его вызовут на религиозное собрание.

Мама молчит, видимо, обдумывает.

– И все же, мне кажется, это неправильно.

– Ты его, что ли, защищаешь? – удивляется отец.

– Да нет же, – протестует она неуверенно.

– Не забывай, это Вёрстайл. За все то время, что он здесь, он нарушил с десяток правил и заслужил это.

Я больше не подслушиваю, так как они не говорят ничего нового. Самое главное я понял: твоему отцу несдобровать. Обвинение религиозным собранием – пятно на репутации. А если это связано с женщиной, а тем более замужней, то я даже боюсь представить, что может сделать ее муж. В Корке это особенно острая тема. Нельзя прикасаться к женщине, если ты не практикующий врач или же если она не твоя мать, сестра, дочь или жена. Это считается почти сексуальным насилием, пусть ты всего лишь дотронулся до ее плеча.

Я тихо поднимаюсь, аккуратно пропуская ступени, которые, как я знаю, всегда скрипят. Закрываю двери в спальню и начинаю метаться по комнате, словно пойманное в клетку животное. Я должен тебя предупредить, но на выходных мы увидимся только в церкви, а в понедельник у нас нет общих занятий. Конечно, можно заявиться прямо завтра без приглашения, но я не решусь говорить с тобой о сложившейся ситуации. Да и не хочу, чтобы твой отец понял, что именно я рассказал тебе об этом.

В конце концов, я пишу тебе письмо (не подписывая – ты и так поймешь, от кого оно). На следующий же день рано утром я кидаю его в ваш ящик.

Твой отец прикоснулся к чужой жене. Я не знаю подробностей. Но знаю, что за это он предстанет на религиозном собрании. Тебе это ни о чем не говорит, но, поверь, это серьезно. Пусть не вздумает ничего отрицать, это бесполезно. Скажи ему признаться и покаяться, тогда, возможно, все обойдется.

P.S. Даже если он невиновен, попроси его признаться! Я никогда не был на собраниях, но отец с них возвращается сам не свой. Они творят там что-то страшное.

15. Флоренс Вёрстайл

После службы дома разразился скандал, ведь в церкви Джейн заметила, как все на нас смотрели. Но она не имела понятия, в чем дело. Отец никому из нас не рассказал. Вероятно, считал, что сможет пережить это в одиночку. Я обо всем знала заранее – привычка проверять почту у меня появилась еще в детстве, ведь все эти годы я отчаянно ждала письма от матери.

– О чем ты только думал? – шокированно поинтересовалась Джейн без злобы, скорее с пониманием, что за это грозит.

– Я увидел, что женщина упала, и хотел помочь. Разве это преступление? – отозвался отец. Он был обижен, но, как ни странно, спокоен, хотя тоже знал, что его ждало, – он уже присутствовал на собраниях. Правда, не в качестве обвиняемого.

– Ты можешь прикасаться к чужой жене, только если ты врач, а она твоя пациентка. Ты врач? – Она почти плакала. Речи не шло о злости или ревности, лишь о страхе. Что же ему будет? Я должна увидеть. Но на собрание я не попаду. Мне исполнилось восемнадцать, но там могли присутствовать только совершеннолетние мужчины, которым я, очевидно, не являюсь, хотя отец всегда говорил, что у меня по-мужски сильное рукопожатие.

– Нет, – ответил он. – Я человек. Что я должен был сделать?

– Позвать кого-нибудь. Других женщин или ее мужа, чтобы ей помогли подняться.

Он недовольно посмотрел на нее, будто она несла вздор. Это и был вздор. Но не она это придумала, она просто любила его. Именно в тот момент я поняла, что она любила его.

– Прекрати это! Я предстану перед собранием. Пусть пилят меня там. – Он со злостью швырнул полотенце на пол, а после, оперевшись на раковину, уставился в окно. Джейн подошла и тихо обняла его сзади.

– Прости, я просто очень за тебя переживаю, – прошептала она ему в спину. Рядом с ним она казалась слишком хрупкой.

Пару минут они стояли в тишине. Они оба все понимали.

– Не нужно. – Он высвободился и ушел наверх. Я едва успела спрятаться за лестницей.

16

В понедельник я не спешила на занятия. Я прокляла бы саму себя, если бы не попыталась заставить Реднера что-то сделать. Я выловила его перед химией возле столовой. Он был, как ни странно, без Дороти и направлялся в класс истории, судя по учебнику в руках. Я схватила его за рубашку и резко затянула в угол. Меня передернуло от того, как близко приходилось с ним находиться.

Я с силой толкнула его к стене. Он слегка опешил, но в целом не слишком удивился, пожалуй, ожидал подобного. Увидев меня, он прыснул от смеха. Его глаза стали другими. Бешеными.

– Не так рьяно, Вёрстайл, – попросил он, оскалившись, глядя на мою правую руку, держащую его за рубашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. – За домогательства в Корке жестоко наказывают, хотя ты, вероятно, знаешь.

– Да, мужчин, – подтвердила я, – но я не мужчина.

Еще одна лазейка. Мужчины не могут прикасаться к женщине, если не связаны с ней браком или кровными узами, но для нас никаких запретов не предусмотрено. Они не воспринимают женщин всерьез. Они не представляют, на что способна женщина в гневе.

Я схватила его сильнее и со злости мотнула так, что он ударился головой о стену и снова рассмеялся. В итоге он высоко поднял руки, словно полиция направила на него оружие. Очевидно, что он не собирался отвечать на мои выпады. В стенах школы это было бы слишком рискованно. Пришлось его отпустить.

– Чего ты хочешь? – спросил он, опуская руки.

– Завтра мой отец предстанет перед собранием. Он этого не заслужил. Он невиновен…

– Не сомневаюсь, но я ничего не могу сделать.

– Можешь! – шикнула я, оборачиваясь по сторонам. Все, кроме нас, уже разошлись по классам. – Твой отец в городском совете. Поговори с ним, объясни ситуацию и попроси все исправить. Пусть внесет в устав новую поправку. Хоть что-нибудь… Ты ведь можешь.

– Не могу. Потому что: а) он не станет слушать, б) даже если в порядке бреда и предположить, что станет, он ничего не сделает. Собрание существует с момента основания Корка. Чтобы вынести вопрос об упразднении хотя бы одного пункта, потребуются месяцы, если не годы. И это не гарантирует результата. А твой отец, как ты сама сказала, предстанет перед собранием завтра.

Не стану спорить, его слова имели смысл, но ему все же было плевать на моего отца, так же как и на меня. На все, что не касалось его. Попади он в такую ситуацию, и решение не заставило бы себя ждать.

– Неужто ты никогда не думал, как от такого отделаться? Ты тоже касаешься девушек, которые тебе не принадлежат.

– Нет. Я умею следовать правилам, – ответил он строго, будто обиделся, что я обвиняю его в неумелом сокрытии грехов.

– Ну, видимо, не слишком…

Он молчал, понимая, что я имею в виду ту фотографию.

– Ты не понимаешь, – вздохнул он, надавив пальцами на закрытые веки, а после внимательно взглянул на меня, – дело не в том, какие правила ты нарушаешь, а в том, кто это видит.

– И если никто не видит…

– …значит, ничего не было.

– Как же ты спишь по ночам?

– На пуховых перинах, пахнущих свежестью и чистотой.

– И ты не боишься бога, потому что в итоге он все простит?

Сузив бешеные глаза, он с минуту внимательно смотрел на меня, потом подался вперед, нагибаясь к моему уху. От его дыхания по шее побежали мурашки.

– Я не боюсь бога, потому что его не существует, – шепнул он тихо.

Я удивленно уставилась на него, так как не ожидала ничего подобного от кого-то вроде Брэндона. Точнее, не ожидала, что он признается в этом.

– Но… – я попыталась собраться с мыслями, – я вас видела. Я свидетель! Помоги мне или предстанешь перед советом следующим.

– Ты этого не сделаешь, – ответил он, уверенный в своей правоте.

– Почему ты так думаешь?

– Я тебе нужен. Как бы ты меня ни ненавидела, я тебе нужен, чтобы контролировать хотя бы школьный устав, потому что в глубине своей прагматичной озлобленной души ты понимаешь, что я не могу ничего сделать для твоего отца, даже если бы хотел.

С минуту мы стояли, молча глядя друг на друга. Он – в отчаянные зелено-желтые глаза, я – в уверенные черные. Он был выше меня почти на голову, но от этого не казался сильнее. Похоже, мы всегда были на равных, просто иногда кто-то выигрывал, а кто-то проигрывал, но потом все же брал реванш, и все начиналось заново.

Все в его и моей внешности удивительным образом контрастировало: каштановые волосы и пепельные; теплая оливковая кожа и холодная бледная; искусственная вежливость и прирожденная напористость. Но имелось и кое-что общее: мы оба были циничны и оба видели ситуацию наперед. Мы осознавали, что тут ничего нельзя сделать. Только у него, в отличие от меня, не болело от этого сердце.

– Я расскажу тебе, как все пройдет, – пообещал он холодно, но без злобы. Я знала, что он этого не сделает.

17

Придя с работы, отец весь вечер молчал. В половине девятого он переоделся в брюки, светлую рубашку и пиджак, которые обычно носил на службы, и вышел из дома, не сказав никому ни слова. Джейн так разнервничалась, что пришлось напоить ее успокоительными. Я знала, что должна во что бы то ни стало попасть на собрание, но Джейн сидела на кухне, не давая ускользнуть. Поэтому я подсыпала ей в чай снотворное, которое не действовало почти двадцать минут, из-за чего я нервничала и злилась еще больше. В итоге она уснула в гостиной, куда я предусмотрительно перевела ее с кружкой чая. Молли рисовала в своей комнате. Днем мы договорились, что я уйду спасать папу (хотя очевидно, что я не могла его спасти) и что она должна сидеть в комнате и тихо заниматься своими делами. Она не ослушалась.

Я выскользнула из окна в туалете на первом этаже – это был единственный выход на задний двор. Через главный я пойти не рискнула. Оказавшись на улице, я почувствовала мелкий моросящий дождь. Путь от нашего дома до церкви составлял примерно двадцать минут средним шагом. Но я бежала сломя голову, боясь пропустить что-то важное, будто могла защитить отца.

Церковь Святого Евстафия в вечерних огнях выглядела невероятно красиво, но у меня не было времени любоваться видом. Подбежав к первому попавшемуся окну, я увидела притвор и едва виднеющийся за ним главный зал, заставленный скамьями. Обогнув здание, я заглянула в каждое окно – церковь была пуста.

Как выяснилось позже, собрание проводилось в небольшом здании, в лесу за церковью. Когда я набрела на него, дождь лил вовсю, но я не собиралась возвращаться домой. Одежда липла к телу, отчего я передвигалась неуклюже, хоть и довольно быстро.

Оказалось, что подойти к этому зданию, по форме напоминающему прямоугольную коробку от обуви, достаточно трудно. Ведь его окружали растения, крупные камни и небольшие провалы в земле, которые свет из окон почти не освещал. Углубившись в темноту, я почувствовала, как что-то полоснуло меня по ноге, но продолжала лезть к окну. Я поняла, что это именно то место, которое нужно – только оттуда слышались возгласы.

Прильнув к окну, первым делом я увидела отца, стоявшего на коленях на небольшом возвышении, и Патрика рядом. Он читал молитву, каждую строчку которой повторяли все присутствующие, кроме моего отца. Они сидели за длинными столами близко друг к другу, потому что зал был не слишком просторным. Реднер с отцом тоже сидели там.

После молитвы Патрик строго произнес:

– Пока ты обвиняемый религиозного собрания, ты не можешь произносить молитву. Но скоро ты очистишься, получишь прощение и сможешь присоединиться к нам. – Патрик посмотрел в зал. С одного из ближайших мест встал коренастый мужчина, кажется, чуть старше моего отца, но я не могу сказать точно, так как плохо его видела. Я промокла насквозь. Глаза застилала вода.

Мужчина встал рядом с отцом.

– Я никогда не думал, что окажусь на этом месте. Вот уже сколько лет живу в Корке, а никогда не стоял перед всеми, – он помялся, – но этот человек, – он показал пальцем на отца, но не взглянул на него, – он прикоснулся к моей жене. Мы с ней в браке более пятнадцати лет. Ранее такого никогда не было.

– И чего же ты хочешь?

– Я хочу… хочу, чтобы его наказали, – сказал он неуверенно, но позже под пристальными взглядами остальных четко добавил: – Он должен понести наказание.

– Я помогал ей, черт бы вас побрал! – воскликнул отец.

– Роберт, ты не можешь говорить, – отметил Патрик спокойно.

– Я имею право объясниться, раз уж судят за такое по всей строгости.

– Не нужны нам твои объяснения! – восклицает кто-то из присутствующих, его поддерживают одобрительными возгласами.

– Это дело решенное, – заявляет муж «пострадавшей». – Есть с десяток свидетелей, которые видели, как ты прикасался к моей жене.

– Тогда они видели и то, что я сделал это, чтобы помочь ей.

Мужчина хотел ему ответить, но Патрик остановил его поднятием руки.

– Не нужно, Сэм. Не нужно. Очевидно же, что он не в себе.

Тот согласился, кивнув.

– В нем дьявол! – крикнули из глубины зала.

– Убить дьявола!

Патрик молчал, ожидая тишины.

– Что ж, я думаю, мы поступим следующим образом… – Он затих, глядя вдаль, а потом на Сэма.

– Забить его камнями!

– Привязать вверх ногами!

Одно предложение хуже другого.

– Пятнадцать раз. За каждый счастливый год, проведенный с твоей женой.

– Пятнадцать, – шепнул Сэм и весь затрясся, складывая руки для молитвы, – пятнадцать… – Он повторял это число лишь губами еще с минуту, словно молитву.

Что пятнадцать? Пятнадцать раз перекреститься? Пятнадцать раз предстать перед религиозным собранием? Что?

– Но для начала произнесем молитву о спасении души. Он должен избавиться от дьявола и исцелиться.

Патрик окинул присутствующих всевидящим взором и выдержал продолжительную паузу.

– Повторяй за мной, – сказал он отцу. – Господь Иисус, я признаю, что я – грешник…

Отец попытался освободиться от веревок, которыми связали руки, озлобленно прорычав.

– Его держит дьявол!

Пожалуйста, скажи, что они просят. Пожалуйста!

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – произнес Патрик снова уже настойчивее.

– Господь Иисус, я признаю, что я – грешник… – повторил отец, невидящим взглядом смотря вперед.

Вдали раздался гром, от звука которого я вздрогнула. В здании пропал свет, поэтому зал освещали лишь свечи. В их свете этот обряд «очищения» выглядел еще более жутким. Патрик даже не обратил на это внимания.

Я скукожилась у окна, пытаясь не стучать зубами от холода и ужаса.

Дальше отец говорил за Патриком, не сопротивляясь.

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Прости меня за все грехи, которые я совершил в жизни....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я верю, что Ты умер на кресте за мои грехи и воскрес для моего оправдания перед Богом Отцом....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я приглашаю Тебя в мою жизнь....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Я открываю мое сердце для Тебя....

– Войди в него…

– Войди в него…

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Я принимаю Тебя моим Господом и Спасителем....

– Веди меня по этой жизни…

– Веди меня по этой жизни…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Я отдаю мою жизнь в Твои святые руки…

– Аминь.

– Аминь.

Все перекрестились. Свет загорелся, а потом пару раз потух, но в итоге полностью восстановился.

Патрик тяжело выдохнул, открыл глаза и поднял руки, сложенные в молитве так, что кончики пальцев касались рта. В тот день преподобный надел обыкновенный черный костюм, и лишь белая колоратка[32] выдавала его принадлежность к священнослужителям. Он всегда выбирал простую одежду.

Украшение у него имелось всего одно: перстень с большим изумрудом на безымянном левом пальце, который в тот вечер зловеще поблескивал в свете свечей и ламп. С минуту Патрик о чем-то думал, а после резко перевел взгляд на Сэма. Тот только и ждал знака. Преподобный кивнул ему и удалился. Сэм с силой ударил отца по лицу. Остальные вели отсчет.

Пятнадцать ударов. Ударов!

– Один! – слышался хор мужских голосов.

Патрик не вернулся.

Как только Сэм ударил его в первый раз, я вздрогнула, потому что ожидала чего угодно, но только не этого.

Отец не мог сопротивляться, даже если бы хотел. Как же предусмотрительно они связывают руки. Он молчал, гордо снося побои, поднимаясь после каждого удара. Меня захлестнула жалость к нему, и в то же время я восхищалась тем, как стойко он себя вел.

– Два!

Отпрянув от окна, я поскользнулась, наступив на мокрый камень, и упала, вскрикнув от боли, так как что-то острое впилось в позвоночник. Из глаз хлынули слезы, тут же смешавшиеся с дождем.

– Три!

Я не знала, услышал ли кто-то мои крики, но так перепугалась, что, встав на колени, постанывая, поползла по камням, утопая в мокрой земле.

– Четыре!

Я исполосовала колени, но боялась встать и снова упасть. Кожу пекло нещадно. Ливень не унимался.

– Пять!

Добравшись до ровной земли, я, несмотря на боль, поднялась на ноги.

– Шесть!

Мне хотелось обернуться, но то ли от страха за отца, то ли от страха, что Патрик меня заметит, я этого не сделала. Я побежала к церкви, а после по дороге. Домой.

Колени саднили. На полпути я уже не могла бежать, а лишь идти, согнувшись пополам из-за боли в спине.

Как только я залезла в дом, я упала на кафельный пол и заплакала. Теперь осознанно, не от физической боли, а от душевной. В доме стояла тишина. После уличной темноты свет лампы бил по глазам. Я встала, не давая себе времени на истерики. Страх сменился ненавистью.

Я посмотрела в зеркало и не увидела себя, потому что от боли, испуга, страха и злости превратилась в страшное животное с красными глазами, в озлобленного зверя, дьявола. Это был кто угодно, но не человек.

Я прокралась в гостиную. Джейн все еще спала. Я поднялась в комнату и переоделась в сухое, оставив мокрые грязные вещи в ванной, также я осмотрела спину. К счастью, никаких серьезных повреждений не обнаружила, только красноту и царапину. На следующий день появился огромный синяк. Кажется, я легко отделалась.

Часы показывали без двадцати трех десять. Значит, я не нарушила комендантский час, а следовательно, никто не мог меня ни в чем обвинить, даже если увидел. Или мог? Так же как обвинили отца?

Сев на кровать, я обработала колени, отчего защипало еще сильнее, и неумело перемотала бинтами. Из глаз катились слезы.

Отец вернулся домой через сорок минут. Я точно знаю, потому что ждала его, сидя на лестнице в полной темноте. Он зашел тихо. Весь мокрый и избитый. Сперва на его лице почти не было крови – ее смыл дождь. Я привстала, и он увидел меня. Он понял, что я выходила, по моим все еще влажным волосам. Я подбежала к нему и крепко обняла. Он не произнес ни слова, ни единого звука, лишь обнял в ответ.

Я отвела его наверх, чтобы умыть. Я смотрела на его раны, успевшую слегка запечься кровь и припухлости у глаз и не могла поверить, что это он. У него всегда было не идеальное, но мужественное, смелое лицо и спокойные голубые глаза, а теперь в нем ничего этого не осталось.

– Ты не должна была это видеть, – сказал он хрипло, останавливая мою руку, которой я вытирала кровь.

Разве?

– Я приняла бы все пятнадцать ударов за тебя, если бы могла, – ответила я, снова дотрагиваясь до его лица.

Его неяркий голубой глаз покосился на меня, другой не был виден за моей ладонью. Отец не стал спорить, пожалуй, даже не удивился моей осведомленности. Он знал меня слишком хорошо.

Обработав кое-как его раны, я отпустила его прилечь. Джейн проснулась за полночь и, увидев отца, начала плакать. Она так и не узнала, что я выходила в тот день, что я все видела.

Перед тем как уйти в свою комнату, я зашла к Молли, уснувшей среди рисунков и карандашей. Я все убрала и накрыла ее одеялом.

До самого утра я лежала без сна, желая услышать хоть звук из спальни отца и Джейн. Но звуков не было.

18

К утру, уже проваливаясь в сон, я услышала, как кто-то тихо спускается по лестнице. Встав с кровати, я приоткрыла дверь. Это был отец. Я подождала, а после вышла за ним. Отец, как часто бывало, стоял у окна на кухне, опираясь на раковину. Он держал лед, завернутый в полотенце, которое приложил к лицу. Видимо, оно горело. Я не знаю. Меня никто никогда не избивал, а тем более так жестоко.

– У тебя что-то болит? Я могу помочь? – глупо поинтересовалась я. Конечно же, у него что-то болит, идиотка! Я жутко разозлилась на себя – в глубине души понимала, что не могу ему помочь. Что прежде всего у него болела душа от этого несправедливого унижения.

– Отправляйся спать, Флоренс. Еще только пять утра, а тебе сегодня идти в школу, – попросил он, не двигаясь с места. Он был одним из немногих, кто всегда называл меня полным именем.

Я прошла в кухню, встала рядом с ним, оперевшись на столешницу, и сложила руки на груди. Говорят, это защитный жест, но я защищалась не от него. Я хотела защитить нас.

– Знаю, что прошу слишком много, но нам нужно уехать, не из-за меня, из-за Молли.

– Помнится, мы говорили об этом, – отозвался он устало.

Он не взглянул на меня. Отец всегда потакал этой дурацкой привычке: смотреть вдаль, а не на собеседника.

– Но ты никогда не слушаешь. Я говорила тебе, что мама не вернется, но ты продолжал ее искать и, даже когда нашел, не останавливался. Я говорила тебе, что переехать сюда будет самой большой ошибкой в твоей жизни. Так и случилось. И теперь я прошу тебя уехать. Не со мной. Просто куда-нибудь. Вернуться в Буффало…

– Ты знаешь, что я не могу. Ты, как никто, это знаешь.

И я знала. Когда Молли было два, у Джейн диагностировали рак. Понадобились деньги на лечение. Много денег. Отец решил заложить дом в Буффало. Уже тогда я понимала, что, если мы его потеряем, придется переезжать в Корк. Я убедила отца взять деньги, которые он откладывал на мое обучение в Гарварде. Но нужно было больше…

У Джейн произошло несколько рецидивов. Она практически жила в больницах. В итоге отец все-таки заложил дом в Буффало, чтобы продолжить платить за ее лечение. Первое время мы справлялись. Джейн стало лучше, и она окончательно выздоровела. А потом отца уволили, и все пошло под откос. Джейн сказала, что мы должны продать дом в Корке, чтобы расплатиться с долгами, но оказалось, он не слишком много стоит, гораздо меньше, чем нам было нужно. У нас отняли все. И в итоге Корк стал единственным вариантом.

– Продай эту землю. Государству. Церкви. Неважно. Хотя бы попытайся, – взмолилась я.

Я понимала, что это невозможно, понимала, что мы в ловушке, но мне так хотелось надеяться на то, что я глупая девчонка, а он взрослый мужчина, мой отец, который знает что-то, чего не учла я, и спасет нас.

– Этот дом… – начал было он, но тут же прекратил.

– Что с ним?

– Я не могу его оставить. Не только из-за денег… Если она и вернется, то сюда, – он говорил о матери. Что бы ни случилось, он всегда будет говорить о ней. Этот дом стал ее последним пристанищем до того, как она, покинув нас, уехала навсегда.

– Она не вернется! У нее было на это одиннадцать лет, – с жаром воскликнула я, а позже тихо продолжила: – А если и предположить, хотя бы на долю секунды, что вернется, то давай вспомним, что ты женат. У тебя дочь от другой женщины. И я… черт возьми, что бы я ни говорила… я люблю их. Не только Молли, но и Джейн. Еще до того, как ты женился на ней, я говорила тебе не делать этого, но ты не послушал… – Я замолчала, чтобы перевести дух. – Ты стерпишь унижения и побои. Но они… ты замучаешь их. Они сгниют здесь из-за тебя.

– Я этого не допущу.

– Посмотри на себя! Ты уже делаешь это с ними.... Отпусти этот дом. Тебя с ним ничего не связывает. Он тебе даже не принадлежит. – И это тоже правда. Дом достался Джейн в наследство после смерти отца.

Он покачал головой. У меня имелась тысяча доводов, но один его жест – и я поняла, что никогда не смогу его переубедить.

– Ладно. Допустим, ты остаешься здесь и Джейн остается с тобой, в конце концов, она сама тебя выбрала, но Молли… Давай накопим денег и отправим ее в частную школу. Там ей будет лучше. Ей нравится учиться и общаться.

– Ты предлагаешь отправить мою шестилетнюю дочь не пойми куда в одиночку?

– Она не только твоя дочь, но и моя сестра. И нет, она будет не одна. Вокруг будут взрослые и куча новых друзей, а на каникулы она вернется домой.

Снова покачивание головой.

– Когда ты поймешь, что сотворил, будет поздно, но пока еще нет.

– Я не отпущу ее.

– Как и воспоминания о маме.

Он серьезно взглянул на меня, но ничего не ответил.

– Это просто воспоминания. Я знаю, как тебе больно. Думаешь, мне легко? Она была… – я осекаюсь, – есть моя мать. Но сейчас у тебя семья. Ты должен думать об их благе.

– Им здесь хорошо.

– С чего ты взял? Ты же не спрашиваешь их. Джейн погибает в этом доме. Все, что она может тут делать, – это готовить и стирать грязное шмотье. А Молли… она еще не понимает, но вскоре она тоже увидит. Она слишком умна, чтобы не понять.

– Понять что?

– Что отсюда надо бежать как можно скорее, не жалея, не оборачиваясь.

– Ты говоришь это из-за того, что меня избили?

– Я говорю это потому, что тебя избили ни за что. Этот город прогнил до самого основания. Неужели ты не видишь?

Мы простояли в тишине, казалось, целый час, но он больше ничего не сказал, а я не видела смысла повторять одно и то же.

– Если вдруг передумаешь или просто захочешь поговорить, я буду в своей комнате. – Я вышла из кухни.

Что бы там ни было, я действительно любила отца. Я восхищалась его мужеством, ведь он перенес очень много. Еще задолго до обряда «очищения». Но в тот день я его ненавидела за то, что он до сих пор находился во власти моей матери.

Он так и не поднялся ко мне. С утра он как ни в чем не бывало ушел на работу. Я не представляла, как можно смотреть в глаза коллегам, которые сотворили такое. Но он, видимо, думал по-другому.

19

Среда в школе Корка, как обычно, началась с химии. Увидев меня, ты выпрямился и встрепенулся. Во взгляде читалось волнение и куча немых вопросов. Я неловко улыбнулась, дав понять, что все в порядке, хотя внутри я рассыпалась на части, осознавая несправедливость наказания, свершившегося прошлым вечером.

В тот день я добиралась до кабинетов быстрыми перебежками. Не хотелось никого видеть и ощущать на себе презрительные и жалостливые взгляды, ведь все знали, что произошло вчера вечером.

Во время большой перемены я сидела на подоконнике возле кабинета литературы и жевала сэндвич с джемом, который приготовила Джейн. Я терпеть не могла этот джем.

Из глубины коридора ко мне приближалась мужская фигура. Прикли. В тот день он надел коричневую вельветовую рубашку и ремень с большой пряжкой, из-за чего слегка походил на ковбоя. Оперевшись на подоконник, он пару минут молча стоял.

– Как он себя чувствует? – спросил он, подняв глаза.

Я уставилась на сэндвич и аккуратно сжала его, так, что по краям потек красный джем, словно кровь.

– Вы были там. Вы знаете, – отозвалась я, вернув недоеденный сэндвич в коробку для обедов. – Его лицо… оно теперь как… как… – У меня так и не нашлось правильного слова, чтобы описать это. – У него в глазах что-то потухло. Вы унизили его. Он вам этого никогда не простит.

Прикли кивнул.

– Я чувствовал себя так же, когда был на его месте.

На секунду я перестала дышать.

– Вы… вас тоже?

Он кивнул.

– За что?

– Это случилось давно, еще когда я учился в старшей школе. Я заговорил с девушкой, с которой мы не были представлены. Ее отец увидел и заявил на меня.

– За разговор? – опешила я.

– Раньше правила в Корке были гораздо суровее, чем сейчас.

– Так эта девушка сопротивлялась? – поинтересовалась я, заранее зная ответ.

Он усмехнулся.

– Нет.

Я задумалась, а он продолжил:

– Я тогда получил семнадцать ударов от ее отца, за каждый год ее жизни.

– Вы с ней больше не виделись?

– Мы поженились после того, как я вернулся в Корк. Мы с ней никогда не говорили об этом.

– И где она теперь? – Я давно заметила его обручальное кольцо, но никогда не видела его жены.

– Она умерла.

Я едва открыла рот, чтобы извиниться, но он отвел взгляд, видимо, не желая больше слушать соболезнования. Я заметила, как он погладил обручальное кольцо большим пальцем правой руки.

– Я не знала, – отозвалась я глупо, не понимая, что еще сказать. Признаться честно, я не слишком хороша в утешениях.

– С тех пор я стал равнодушен практически к любой несправедливости, происходящей в Корке. Когда теряешь того, кого любишь, все вокруг вдруг резко теряет смысл. После ее смерти я перестал бороться.

– Почему… почему вы рассказываете мне об этом?

– Ты должна понять, что религиозное собрание и обряд очищения ничего не значат. Это унизительно и болезненно, но на этом жизнь не заканчивается. Пойми, те, кого ты любишь, все еще с тобой. И тебе совсем не обязательно сидеть тут одной, скрываясь ото всех.

– Я не скрываюсь! – возразила я.

Он снисходительно взглянул на меня, приподняв брови.

– Мне нравится уединение, – объяснила я, по-детски не желая признавать страх. И вот это было правдой. Но вряд ли относилось к данной ситуации, ведь я сидела одна не потому, что хотела этого, а потому, что вокруг не оказалось никого, кто не стал бы напоминать о случившемся.

– Тебе следует быть осторожной, но это не значит быть одинокой.

– Вы меня пугаете....

– Я так страшен? – удивился он с иронией в голосе.

На самом деле он мне нравился, но я не до конца понимала его.

– В классе вы так холодны, строги, почти грубы со мной, а сейчас просто подходите и начинаете задушевную беседу.

– Я никогда не был груб с тобой.

– Но и не слишком вежлив.

Он скрестил руки на груди, призадумался и, улыбаясь, уставился в пол.

– Сколько я ни работал в школе, у меня никогда не было любимчиков. Я предпочитаю вести себя со всеми одинаково, чтобы ни к кому не привязываться. Однако сейчас у меня впервые в жизни появилась любимая ученица, – он по-отечески посмотрел на меня поверх очков, – но я скрываю это, – шепнул он почти заговорщицки, – чтобы никто не знал о моих слабостях. Быть просто человеком в наши дни – непозволительная роскошь.

Я смотрела на него во все глаза, не в силах поверить происходящему. Он был лучшим учителем, которого я когда-либо встречала.

– Спасибо, что сказали мне это.

– Пожалуйста.

Благодаря этой беседе мы не стали лучшими друзьями и он не прекратил вести себя со мной в классе как прежде, но все же этот разговор что-то изменил между нами. Для меня он много значил.

20

В среду после занятий с Дороти я зашла в школьный туалет и ополоснула лицо холодной водой, чтобы смыть хотя бы часть того, что чувствовала, общаясь с ней. Оперевшись на раковину, я взглянула на свое отражение. Я выглядела вполне сносно, учитывая бессонницу и стресс. Я быстро показала себе язык и усмехнулась. Мое отражение сделало то же самое. И вдруг я услышала еле различимый то ли всхлип, то ли вздох из последних кабинок.

Я выключила воду и подобралась к кабинке, из которой, как мне показалось, шел звук. Кто-то плакал, причем старался делать это как можно тише, прикрывая рот рукой. Я плакала так не раз, поэтому знала, что это граничило практически с физической болью.

Аккуратно постучав, чтобы не испугать того, кто в ней находился, я спросила:

– Все хорошо? Тебе не нужна помощь?

Ответа не последовало, но всхлипывания затихли.

– Я никому не скажу, если не хочешь, или, наоборот, могу позвать кого-нибудь.

Снова тишина.

– Просто ответь что-нибудь, чтобы я поняла, что ты жива, – я чуть помялась, – или жив.

Я закатила глаза, поняв, что сморозила глупость, ведь это был женский туалет. Хотя никто не мог запретить парням сюда заходить, так что незнакомка вполне могла оказаться парнем.

– Я в порядке, – послышалось вдруг.

Это была девушка. И голос показался знакомым, но я не поняла, кому он принадлежит.

– Тебе точно не нужна помощь?

– Нет.

– Ты не выйдешь?

Молчание. Я подождала еще пару минут, но она больше ничего не сказала.

– Ладно, если тебе не нужна помощь, я пойду.

Я взяла рюкзак и поплелась из туалета. Пройдя до конца коридора, я спряталась за угол в ожидании выхода таинственной незнакомки со знакомым голосом. Не знаю, откуда во мне зародилось такое любопытство, но я согласилась бы отдать руку, лишь бы узнать, кто это. К счастью, этого не потребовалось.

Она вышла минут через двадцать, видимо, думая, что столько я ждать не стану. Это была Синтия Милитант.

21

– Почему мы не можем репетировать в актовом зале? – поинтересовалась я на следующий день, когда ты привел меня в спортзал.

Я согласилась на время побыть Офелией, потому что Синтия в последнее время не ходила на репетиции. Я никому ничего не сказала об увиденном днем ранее.

– Тут удобнее, – ответил ты.

В это время в спортзале играли в баскетбол.

– И спокойнее. – Ты поднялся по лестнице вдоль скамеек и сел на третий ряд, что показалось слишком близким, но я все же прошла следом и устроилась рядом.

– Ты, должно быть, шутишь? – Я посмотрела на площадку, где довольно шумно играли ребята.

– Ну.... – ты чуть помялся, – мне спокойнее. На репетициях я более-менее справляюсь. Я привык, что в зале сидят Прикли и пара человек, помогающих с реквизитом, но как представлю, что зал будет полностью заполнен, – меня страх берет.

– Рядом с тобой на сцене почти всегда будет как минимум один человек, так что половина глаз будет уставлена на него.

– Ладно, – ты встрепенулся, – давай начнем.

Ты достал из рюкзака книгу и открыл на нужной странице, объявив:

– Гамлет и Офелия впервые встречаются в третьем акте.

Через сорок минут мы устроили небольшой перерыв.

– Принести чего-нибудь? – спросил ты.

– Нет, ничего не нужно, – ответила я, но ты все равно встал. Один из нерадивых баскетболистов тут же чуть не зарядил в твою голову мячом, но ты успел его перехватить и оставил себе.

– Зачем он тебе?

– Хочу поиграть.

Я усмехнулась – имя Сид Арго и спорт в моем сознании никак не сочетались.

Ты спустился на площадку.

– Ты и вправду собрался играть? – Я встала. – А как же твое сердце?

Ты лишь мельком глянул на меня через плечо. Я живо направилась за тобой. Ты остановился у линии штрафных бросков, я, догнав тебя, стала слева.

– Я никогда не промахиваюсь, – признался ты, крутя мяч в руках.

– Прямо-таки никогда, – фыркнула я.

– Никогда, – подтвердил ты со стопроцентной уверенностью.

– А я никогда не попадаю, – авторитетно отозвалась я. Ты засмеялся и, не напрягаясь, кинул. Мяч с легкостью попал в корзину.

– Совпадение, – хмыкнула я.

Ты кинул еще раз, а потом еще и еще. Казалось, через какое-то время ты даже перестал меня замечать. Я отошла дальше и, сев на блестящий пол, наблюдала. Ты не промахнулся ни разу.

– Где ты научился? – недоуменно спросила я.

– Нигде, – ты засунул мяч под мышку, – разве что иногда играем с Питом на заднем дворе, но в последнее время не слишком часто.

– А все-таки зачем ты вообще начал играть? Я так понимаю, по состоянию здоровья тебя не взяли бы ни в одну команду.

– Я начал ходить сюда в девятом классе, когда прогуливал географию. А все потому, что учительница терпеть меня не могла.

– И что же она делала?

– Добрую половину урока она гоняла меня по мировой карте, где ничего не подписано, в основном по странам Ближнего Востока. А их там невозможное количество, да к тому же они все так расположены, что не поймешь, где что.

– Зато теперь ты знаешь, что Ирак окружен Ираном, Сирией и Турцией.

– Ты не представляешь, как сильно помогают эти знания в повседневной жизни, – ответил ты, усмехнувшись. – В общем, она меня конкретно достала. Я решил, что пора с этим завязывать, и перестал ходить к ней, а вместо этого пережидал время в спортзале.

– И как же все разрешилось?

– Она умерла, – ответил ты уже серьезно.

Я слегка опешила.

– Надеюсь, не ты ее убил?

– Нет, вскоре ее мозг поразил рак. Хотя не скажу, что я так уж сильно переживал по этому поводу. – Ты посмотрел на меня. – Некоторые люди такие сволочи, что, когда с ними что-то случается, тебе их даже не жаль, хотя ты вроде и неплохой человек…

Я встала и подошла к тебе.

– Научи меня. – Я отобрала у тебя мяч.

– В смысле?

– Ты ведь не промахиваешься, научи меня не промахиваться. Как надо кидать?

– Не знаю. Это просто, как дышать.

Я нахмурилась.

– Если бы так и было, я бы уже задохнулась и умерла.

Попытки научить меня с треском провалились. Но мне нравилось пытаться, поэтому мы одновременно репетировали и играли, не следя за временем.

Домой мы возвращались радостно возбужденные. Смеялись. В тот вечер в этом мире, даже в этом городе не было ничего плохого. Ведь ты был со мной, а я с тобой, и все казалось таким возможным. Тогда я не думала ни о чем, что обычно угнетало: ни о матери, ни об отце, ни о школьном совете, ни о девятом сочинении по «Гамлету» для Прикли – ни о чем из этого. Я жила. Ты воскресил меня. А для этого понадобился всего один спортзал, один баскетбольный мяч, несколько актов «Гамлета» и ты рядом – единственный и неповторимый рыжий житель Корка – Сид Арго.

Прошла всего пара часов, но после них многое изменилось, и оставить тебя стало в тысячу раз сложнее. Тогда мы не знали, что ждало нас. Наверное, это и к лучшему, иначе мы не смогли бы быть так беспредельно счастливы.

22

После того что случилось в туалете, я начала исподтишка наблюдать за Синтией. И она оказалась, пожалуй, одной их немногих, кого мне так и не удалось разгадать. Поговаривали, что она числилась пациенткой психлечебницы из-за того, что пыталась покончить с собой, но доказательств этому никто предоставить не мог. Синтия была дочерью врача и по совместительству члена городского совета и племянницей директрисы. Младший брат Синтии, Том, ходил в ту же школу, что и Питер Арго. Их мама умерла пару лет назад, но мне не удалось выяснить от чего.

Никто не смел ее обижать, но и дружить с ней не пытались. Даже на химии и биологии, где требовалась пара для лабораторных, она сидела одна, так же как и в столовой. Может, именно из-за всего этого, а может, из-за того, как отчаянно она плакала в туалете, я прониклась к ней не только жалостью, но и симпатией, хотя раньше я никогда ее не замечала – она в совершенстве освоила суперспособность невидимости.

За несколько осенних месяцев, которые я провела в Корке, мне так и не удалось с ней пообщаться. Каждый раз, когда я хотела заговорить, мне становилось неловко. Что я могла сказать? «Привет, у тебя нет мамы? У меня тоже. Давай дружить» или «Я слышала, как ты плакала в туалете. Давай поговорим об этом» – все не то. А завести разговор обычным образом казалось неуместным, учитывая, что у меня была такая возможность, но я дала понять, что мне это неинтересно.

– Можешь сегодня уделить мне полчаса для репетиции? – спросил ты на большой перемене.

Мы обедали в спортзале, потому что согласно уставу обеденные зоны делились по половой принадлежности (я не знаю, как это объяснить). Я взяла морковный сок в компанию к тостам с сыром и ветчиной, которые приготовила Джейн. Ты предпочел более скромную трапезу: яблоко, банан и минеральную воду.

Я не ответила на вопрос, лишь усмехнулась твоему выбору. Раньше ты всегда ел нормально.

– Ты что, на диете?

– Нет, но чем ближе пьеса, тем больше воротит от мяса. Даже от запаха тошнит. – Ты открыл бутылку с водой. – Так что, поможешь?

– Помогу, но… разве ты должен репетировать не на сцене с Синтией?

– Я бы с радостью, да только она не появляется. Прикли на нее ужасно зол, хоть ничего пока не говорит. Думаю, если так продолжится, он ее выставит.

– Ну, это вряд ли, – хмыкнула я, решив опять умолчать о случившемся в туалете. – Осталась всего неделя. Никто не успеет подготовиться в такой короткий срок, кроме нее.

– Он сам виноват, – заявил ты, с аппетитом откусывая яблоко.

– Прикли, что ли?

– Да, он ее позвал. Даже без прослушивания, – сказал ты с полунабитым ртом, одновременно пытаясь прожевать. – Раньше она действительно хорошо играла и костюмы отличные шила. Но не теперь…

– Почему?

– А ты как думаешь? Она… – Ты подался вперед, понизив голос до шепота, хотя рядом никого не было: – После смерти матери она нестабильна.

– То есть ты тоже считаешь, что она сумасшедшая? – тоже шепотом спросила я с некой обидой.

– Нет, – уже в полный голос ответил ты, – нестабильная – значит переменчивая, а не слетевшая с катушек.

– Я тоже переменчивая.

Ты покачал головой.

– На твои обещания можно положиться, на ее – нет.

Я призадумалась. Хоть я и не знала Синтию, но, судя по первому впечатлению, она не показалась безответственной. Она была воодушевлена пьесой, когда вывесили списки. Вряд ли она так просто отказалась бы от всего. На то имелась причина. А учитывая то, что я видела, точнее, слышала в туалете, у Синтии явно все шло не так уж гладко, и дело заключалось вовсе не в ее переменчивости.

23

– С ума сойти. – Ты сидел, обхватив голову руками.

Прикли только что сказал всем задействованным в пьесе, что Синтия заболела и не сможет играть в четверг.

Я сидела рядом в точно таком же кресле. По залу прошелся шепот.

– Я так и знал, что ничего не выйдет.

– Еще ничего не решено, – возразила я.

– У нас осталось три дня, – зло отозвался ты. – Прости, я просто на нервах из-за всего этого.

Я понимала, что никто не согласится заменить Синтию, учитывая ничтожное время, оставшееся на подготовку, а взгляд Прикли в мою сторону заранее давал понять, кем именно ее заменят.

– Вёрстайл! – Прикли спускался со сцены, подзывая меня пальцем. – На пару слов.

Мне даже не нужно было с ним говорить, чтобы понять, о чем он собирался просить.

– Думаю, ты все понимаешь, – начал он, смотря в зал, где группками сидели актеры и остальные ребята, помогающие с реквизитом.

Я неловко кивнула. Он снисходительно взглянул на меня.

– Справишься?

Я промолчала. Все были такими подавленными. Эта пьеса успела стать для них слишком важной.

– Поставлю отлично за сочинение по «Гамлету», – предложил он деловито.

– Вот так просто?

– Соглашайся, Вёрстайл, пока я не передумал. – Он, как и остальные, был на взводе.

Я чуть призадумалась.

– И освободите от работы в доме престарелых.

Его брови поползли вверх то ли от удивления, то ли от моей наглости.

– Ты со мной торгуешься?

– Ничего личного, просто бизнес.

– Будешь работать один день вместо двух.

Я поморщилась, сузив глаза, будто обдумывая. На самом же деле я бы согласилась без всяких наград и поблажек, лишь бы ты не сидел, вот так вот схватившись за голову.

Прикли выжидающе глядел на меня.

– Хорошо, – ответила я.

Он кивнул, оставшись таким же непроницаемо серьезным, словно ничего особенного не произошло.

В тот день я впервые поднялась на сцену.

24

Впервые у дома Милитантов я оказалась не совсем с личным визитом, скорее с деловым: мне нужно было забрать у Синтии платье Офелии. Я заявилась без предварительного звонка. В конце концов, это не заняло бы более минуты.

Пройдя через уютный дворик по мощеной тропинке, я поднялась на крыльцо и постучала в дверь огромным кольцом, закрепленным на ней. Открыли не сразу. Я начала было волноваться, но тут дверь медленно поползла в сторону дома. За ней виднелась темная голова и круглый глаз. Это был Том, брат Синтии. Насколько я знала, он был ровесником Пита, однако не выглядел на десять лет, скорее на тринадцать, если не больше. А все из-за довольно высокого роста для мальчика его возраста, серьезного тона голоса и не по-детски мудрого взгляда. Он совсем не походил ни на Синтию, ни на мистера Милитанта. Лицо Тома обрамляли каштановые волосы, из-под рваной не слишком густой челки глядели на всех мудрые темно-серые глаза с чуть опущенными веками почти без ресниц. Казалось, лет через двадцать в нем не изменится ничего, кроме роста.

– Привет. А Синтия дома?

– Да, но она не принимает гостей.

– Я не гость, – буркнула я, вламываясь в дом. Он не смог меня не впустить. – Я играю вместо нее в пьесе, и мне нужно забрать платье.

Он покосился наверх, ответив:

– Я скажу ей. – Он ушел на второй этаж, поднявшись по полукруглой лестнице.

Их дом не походил на наш с привычной планировкой. Под потолком висела огромная шикарная люстра. Такие обычно показывают в исторических и художественных фильмах, в залах, где проходят балы. Широкая полукруглая лестница была гораздо выше, чем у нас дома. Наверху перила переходили из лестницы в пол, делая коридор на втором этаже похожим на удлиненный балкон. Благодаря стенам в светлых тонах комната казалась еще больше. Справа находилась дверь в кухню, слева – в гостиную. Я мысленно отметила масштаб дома и поразилась до скрипа начищенным поверхностям пола и мебели.

Том спустился через минуту с платьем в руках, которое ему было неудобно нести из-за длины в пол. Он молча передал его мне. Прозрачный чехол неприятно поскрипывал.

– А Синтия не спустится? – Не то чтобы я слишком хотела ее видеть, однако такое поведение казалось довольно странным. Неужели она так серьезно заболела?

– Нет. Врач посоветовал ей придерживаться постельного режима.

Я непонятно кивнула, взглянув на платье с вышивкой на груди.

– Красивое.

– Она сама его сшила, как и некоторые другие костюмы для пьесы.

– Похоже, у твоей сестры талант. – Я действительно так думала, ведь видела другие костюмы, они были также хороши. – Что ж, пусть выздоравливает, – выдавила я и направилась к двери.

Вернувшись домой, я села за уроки, а потом дочитала «Унесенные ветром». Меня всегда поразительно злила и в то же время восхищала Скарлетт О'Хара.

Когда все легли спать, я повторила свои реплики перед зеркалом. После примерила платье, чтобы в случае чего осталось время его перешить. Из чехла выпала вчетверо сложенная записка, содержащая лишь два слова: «Спаси нас».

25

В ночь перед пьесой мне приснился кошмар, от которого я проснулась в холодном поту посреди ночи. Я с колотящимся сердцем бродила по комнате, не в силах найти себе места. Мне снился дом Милитантов в его необъяснимо гнетущей атмосфере. На люстре в прихожей затянули петлю. Со ступеней капала кровь. Поднявшись по лестнице, я почувствовала, как кто-то с силой схватил меня за плечо и потянул вниз, от чего я и проснулась.

Я не ответила на записку с просьбой о помощи. Я вообще не знала, как поступить, нужно ли на нее реагировать, а если и нужно, то что делать и кому можно доверить эту тайну.

На время пьесы я попыталась забыть об этом случае…

– Меня сейчас стошнит, – прошептал ты так, чтобы услышала только я, когда мы стояли за кулисами.

Я выглянула из-за занавеса: зал наполнялся родителями и школьниками.

– Не говори ерунды, мы уже тысячу раз все отрепетировали, – ответила я строго, вернувшись на прежнее место. Я почти привыкла к длинному платью, но все еще боялась где-нибудь зацепиться и порвать тончайшую ткань юбки.

В последние дни ты был сам не свой из-за волнения. Я не знала, как тебя успокоить, поэтому старалась пресекать подобные жалобы на корню.

На сцене появился призрак отца Гамлета, которого впервые увидели Горацио, Марцелл и Бернардо. Меня неожиданно захватило происходящее на сцене. И я даже поймала себя на мысли, что с радостью оказалась бы в зрительном зале.

– Флоренс…

– Тсс… – шикнула я в ответ.

Ты притих, но позже опять взялся за прежнее.

– Ты знаешь, о чем я подумал, как только Прикли предложил мне участвовать в пьесе?

– О чем же? – поинтересовалась я скорее из вежливости.

У Горацио такой же здоровский костюм, как и у тебя. Интересно, его тоже сделала Синтия?

– Я подумал, что если выйду на сцену, то ты наконец заметишь меня.

Я отвлеклась от пьесы, серьезно взглянув на тебя. Темно-зеленое перо, свисающее с твоей шляпы, выгодно контрастировало с цветом волос.

– Я вижу тебя, Сид Арго. Всегда видела…

Ты горестно усмехнулся, покачав головой. Перо качнулось вместе с тобой.

– И мне нравится то, что я вижу.

Ты тяжело вздохнул и сжал руки в кулаки, чтобы унять дрожь.

– Это просто школьная постановка. Что бы ни случилось, это не разрушит твою жизнь.

– Я понимаю, но… – ты поморщился, – я никогда не был лучшим. Ни в чем. У меня нет особых талантов, да и в учебе я довольно посредственен. Сейчас, когда мне дали шанс, мне впервые хочется понять, каково это – быть лучшим.

– Ты стоишь здесь в костюме Гамлета. Ты. Не кто-то другой. Ты уже лучший.

Ты печально глянул на сцену.

– Скоро мой выход, – предупредил ты, опуская взгляд в пол.

Я взяла тебя за подбородок, притянув ближе к себе, отчего круглые глаза широко раскрылись. Ты встрепенулся, словно тебя окатили холодной водой. Мое присутствие всегда действовало на тебя подобным образом. Сейчас ты нуждался именно в такой встряске.

– Даже если ты не веришь в себя, то знай, что я верю в тебя. – Это последнее, что я успела сказать перед выходом.

Больше ты ни разу не жаловался на волнение.

26

Не буду скрывать, оказавшись на сцене, я разнервничалась, и в то же время в кровь хлынул адреналин. И мне это понравилось.

Я не думала о том, что делаю, о том, как нужно стоять, двигаться или говорить. Строчки сами слетали с губ, превращаясь в нечто новое. Раньше они казались напыщенными и искусственными, но теперь это чувство исчезло. Все получилось так естественно, что я сама поразилась этой непривычной легкости.

Ты играл великолепно. Лучше, чем на всех репетициях, вместе взятых. Я даже испугалась того, что ты говорил, будто это были не слова Гамлета, а твои.

Гамлет: Вы добродетельны?

(Твой голос холоден как лед.)

Офелия: Мой принц?

(Я действительно растерялась, поэтому даже не пришлось играть.)

Гамлет: Вы красивы?

Офелия: Что ваше высочество хочет сказать?

Гамлет: То, что, если вы добродетельны и красивы, ваша добродетель не должна допускать собеседований с вашей красотой.

(Ты складываешь руки за спиной, глядя исподлобья.)

Офелия: Разве у красоты, мой принц, может быть лучшее общество, чем добродетель?

Гамлет: Да, это правда; (ты выпрямился) потому что власть красоты скорее преобразит добродетель из того, что она есть, в сводню, нежели сила добродетели превратит красоту в свое подобие; некогда это было парадоксом, но наш век это доказывает. Я вас любил когда-то.

(Ты смотрел так пристально, что на какой-то миг я перестала дышать.)

Офелия: Да, мой принц, и я была вправе этому верить.

Гамлет: Напрасно вы мне верили; потому что, сколько ни прививать добродетель к нашему старому стволу, он все-таки в нас будет сказываться; (пауза, а потом еще серьезнее, чем прежде) я не любил вас.

Офелия: Тем больше была я обманута.

Гамлет: Уйди в монастырь; к чему тебе плодить грешников?

(Ты близко подошел, желая дотронуться, но не сделал этого, вовремя опомнившись. Я вздрогнула. Это не было запланировано. Мы играли свою пьесу, делая это совсем не так, как учил Прикли.)

Сам я скорее честен; и все же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не родила меня на свет; я очень горд, мстителен, честолюбив; к моим услугам столько прегрешений, что мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать, воображения, чтобы придать им облик, и времени, чтобы их совершить. К чему таким молодцам, как я, пресмыкаться между небом и землей? Все мы – отпетые плуты, никому из нас не верь. Ступай в монастырь. Где ваш отец?

Офелия: Дома, принц.

(Я сникла. Очевидно, что это всего лишь пьеса и ты говорил то, что было написано века назад, тем, кого ты даже не знал. Но это так глубоко задело меня, что к горлу подкатил неприятный комок.)

Гамлет: Пусть за ним запирают двери, чтобы он разыгрывал дурака только у себя. Прощайте.

(Ты собрался уходить.)

Офелия: О, помоги ему, всеблагое небо!

(Ты остановился и обернулся.)

Гамлет: Если ты выйдешь замуж, то вот какое проклятие я тебе дам в приданое: будь ты целомудренна, как лед, чиста, как снег, ты не избегнешь клеветы. Уходи в монастырь; прощай. Или, если уж ты непременно хочешь замуж, выходи замуж за дурака; потому что умные люди хорошо знают, каких чудовищ вы из них делаете. В монастырь – и поскорее. Прощай.

Офелия: О силы небесные, исцелите его!

Гамлет: Слышал я и про ваше малевание, вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое; вы приплясываете, вы припрыгиваете, и щебечете, и даете прозвища божьим созданиям, и хотите, чтоб ваше беспутство принимали за неведение. Нет, с меня довольно; это свело меня с ума. Я говорю, у нас не будет больше браков; те, кто уже в браке, все, кроме одного, будут жить; прочие останутся, как они есть. В монастырь.

(Ты ушел, отчего я почувствовала необъяснимую пустоту, хотя знала, что ты находился теперь ненамного дальше: всего лишь за кулисами.)

27

После спектакля все отправились в столовую, где впервые нам разрешили сесть так, как мы хотели. С нами отмечали успех постановки учителя, родители и все остальные, кто пришел посмотреть спектакль. Мы с тобой сидели за одним столом с нашими семьями. Мистер Арго и папа не особо радовались этому.

Через пару минут к нам подошел Прикли и, склонившись между нашими головами, строго произнес:

– Сначала я откручу вам головы за ту импровизацию, которую вы устроили на сцене. – Он наклонился еще ниже и прошептал: – А потом верну их на места и скажу следующее: эта импровизация была лучшим, что я видел за все годы работы в школе.

Перед уходом он, словно старый друг, хлопнул тебя по плечу, отчего тебе стало еще тяжелее скрывать улыбку.

– Я всегда знал, что он безумен, – усмехнулся ты, когда он отошел, – просит одно, а хвалит за совершенно другое.

Полностью довольная нами обоими, я смотрела вслед удаляющемуся Прикли. Он подходил к каждому, кто участвовал в пьесе, даже к тем, кто не произнес и реплики. Чтобы он ни говорил, он ценил всех нас, ведь на какое-то время мы стали частичкой великолепного целого.

– Если это безумие, то в нем есть система[33], – заключила я.

Где-то в глубине души меня беспокоило лишь одно: ни Синтия, ни Том, ни их отец в школе в тот день не появились. В какой же именно помощи они нуждались?

Сид Арго

День благодарения, как всегда, мы проводим дома за общим столом, уставленным всевозможными вкусностями, включая и традиционные блюда праздника: фаршированную индейку и тыквенный пирог. С утра мама хлопочет на кухне, чтобы успеть приготовить все до полудня. Пит смотрит телевизор в гостиной, а отец, сидя в кресле, читает газету. Они оба в белых рубашках.

Я просыпаюсь позже всех (почти в четверть одиннадцатого) и тут же спускаюсь, чтобы узнать, не нужна ли маме помощь. На кухне пахнет так вкусно, что от одного запаха сводит желудок. Мама вся раскрасневшаяся, но с улыбкой на лице говорит, что все почти готово. Тогда я возвращаюсь в комнату и переодеваюсь в белую рубашку и брюки – мама любит, когда все выглядят официально за праздничным столом.

В двенадцать часов мы садимся обедать. Много говорим о вчерашней пьесе, и даже отец решается меня похвалить, чему я несказанно удивляюсь и радуюсь. Пит в предвкушении черной пятницы, во время которой потратит все накопленные деньги.

После праздничного обеда мы по уже давно сложившейся традиции устраиваемся перед телевизором и смотрим «Праздничную гостиную». И в этот момент, когда мы рядом, не связанные ни горем, ни обыденностью, ничто не может испортить этот день.

Ровно в пятнадцать двадцать три звонит телефон. Это время четко врезается в память. Я думаю: «Кто бы это мог звонить в такое неподходящее время, да еще и в День благодарения?» Но ни папа, ни мама, ни уж тем более Пит не встают с мест у телевизора, поэтому я плетусь в прихожую, чтобы ответить на звонок.

На определителе высвечивается номер Милитантов. Сперва я порываюсь проигнорировать звонок, но все же что-то подсказывает, что этого лучше не делать.

Мне кажется, это Синтия. Но на том конце слышится другой голос.

– Сид? – спрашиваешь ты серьезно.

– Флоренс? – отзываюсь я удивленно.

– Нужна помощь. Приходи в дом Синтии. Сейчас же.

– Что случилось?

– Никому не говори… Мы убили человека.

* * *

Я бегу к дому Милитантов так быстро, как только позволяет сердце. Прошлой ночью на город обрушился страшный снегопад (и это в ноябре), поэтому все дороги по колено завалены снегом. А так как люди в День благодарения по большей части проводят весь день дома, то еще ничего не расчистили.

Я прохожу через калитку, из-за снега открывающуюся с трудом, и через пару футов падаю на колени. Но тут же встаю и, не отряхиваясь, направляюсь к дому. Как только я поднимаюсь на крыльцо, ты открываешь двери и заговорщицки смотришь на меня. Именно в этот момент до меня доходит, что я ввязываюсь во что-то страшное, в то, что мне не по плечу.

– Хорошенько отряхнись, – приказываешь ты, – и ни к чему не прикасайся.

Я не спорю и делаю все так, как ты говоришь.

Войдя в дом, первым делом вижу у подножия лестницы тело мистера Милитанта и заплаканную, почти в припадочном состоянии Синтию, сидящую на ступеньках. У нее огромный синяк под глазом, судя по всему, полученный далеко не сегодня. Ее кто-то ударил? Милитант мертв? Что происходит?

– Нужно затащить его наверх. Я объясню все потом, – произносишь ты нервозно и вместе с тем деловито.

– Нет! Ты объяснишь мне все сейчас. Какого черта? Что ты вообще здесь делаешь?

– Он напал на Синтию. У нас не осталось выбора, – встревает Том.

– Напал? Почему?

– Потому что был смертельно пьян. Как и в тот раз, когда поставил этот фингал. – Ты киваешь в сторону Синтии. – Не смотри на меня так, Арго. Я сама не видела, как это произошло. И узнала обо всем только полчаса назад. Я почти в таком же положении, что и ты.

– Я вообще не втыкаю, что тут творится, – недоуменно шепчу я. – Нам нужно вызвать полицию… Вы уже позвонили в полицию? Когда вы позвоните в полицию? – Черт возьми, передо мной лежит мертвый человек!

– Нельзя, – строго говоришь ты, подходя ко мне. – Согласно Уставу за убийство человека ты предстанешь перед религиозным собранием на обряде очищения. Посмертном обряде.

От страха я даже забыл о существовании Устава.

– Разве… разве это не считается самозащитой? Или как это правильно называется?

– Там нет такого пункта. Я проверяла.

– А вы уверены, что он вообще мертв? Может… может, просто без сознания.

– Он не дышит, – объясняет Том. – После падения с лестницы у него наверняка сломана шея.

– Так он упал с лестницы?

– Я его толкнула, – слышится вдалеке от Синтии.

– И что вы пытаетесь сделать?

– Повесить его, – отзываешься ты, – чтобы сошло за самоубийство.

– Вы спятили?

– Сейчас не время для споров, – предупреждаешь ты. – Есть лучший вариант? Предлагай.

– У тебя что, размягчение мозгов? Это все, – я киваю в сторону лестницы и веревки, – никогда в жизни не сработает. Он тяжелый, – я указываю на тело, – а сейчас, когда он труп, будет еще тяжелее. Это во-первых. Во-вторых, люстра может его не выдержать. И вообще, хоть я и не специалист, но, по-моему, вероятность перелома шеи при повешении в подобной ситуации ничтожно мала.

– Мы поднимем его, если ты поможешь. К тому же если они поверят, что это самоубийство, то не станут проводить вскрытие и не узнают ничего о его шее.

– Откуда ты знаешь?

Не отвечаешь.

– Ты поможешь?

Господи, что я творю? Я не хочу в тюрьму, но все равно надеваю перчатки, принесенные Синтией, и тем самым становлюсь соучастником.

Мы берем Милитанта за руки, а Синтия и Том – за ноги и тащим по лестнице на второй этаж. Он невероятно тяжелый.

Я потею. Меня тошнит. Руки трясутся как ненормальные. Я даже не знаю, что хуже: то, что мы делаем, или то, что нас могут поймать за то, что мы делаем.

Уже на середине пути чувствую, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, потому что колотится как бешеное. Перед глазами все расплывается и вовсе темнеет. Я отпускаю руку Милитанта. Остальные не в силах удержать его без моей помощи, поэтому он скатывается на несколько ступеней. Я только слышу, как ты тихо выругиваешься, но после начинаешь подбадривать меня. Мы теряем время.

С минуту я сижу на ступеньке, пытаясь восстановить дыхание и зрение. Кажется, я вот-вот проснусь, и выяснится, что это просто сон. Всего лишь дурной сон.

Ты предлагаешь мне поддерживать труп снизу за ногу, будто так будет легче. Мы с Синтией меняемся местами, и все начинается заново. Происходящее становится похожим на мир «Алисы в Стране чудес», настолько парадоксальным кажется. Кто бы мог подумать еще с утра, что после обеда я буду тащить труп члена городского совета с тобой и его детьми?

Уже почти наверху у Милитанта из кармана выпадают часы и разбиваются вдребезги где-то у подножия лестницы. Я удивляюсь тому, что они не расплываются по полу, как часы на картине Сальвадора Дали «Постоянство памяти». Очевидно же, что все происходящее не что иное, как сюрреализм чистой воды.

Наконец мы затаскиваем его наверх и без сил падаем рядом. Мы устраиваем перерыв, прежде чем приступить к главной и еще менее приятной задаче – повешению.

Лицо Милитанта настолько умиротворенное, что кажется, он откроет глаза и удивится тому, почему мы все так раскраснелись.

Ты встаешь первой и помогаешь подняться на ноги остальным.

– Нужно завязать веревку на шее так, чтобы он не выскользнул, – деловито объявляешь ты и берешь конец веревки в руки. Другой – привязан к люстре.

– Сделаем петлю, – говорит Том не без ужаса.

– Я… я не знаю, как ее правильно завязывать.

Я все еще пытаюсь отдышаться.

– Наверное, какой-то специальный узел.

– Я видел такие в фильмах… Но как их делать?

– Это узел висельника, – говорю я вдруг, прерывая уж слишком спокойную беседу. Такое чувство, будто они обсуждают новый цвет стен или выбирают софу в гостиную. Не бред ли? – По-другому узел Линча.

– Откуда ты знаешь? – удивляешься ты.

– Он предназначен не только для казней через повешение. – Все изумленно пялятся на меня, словно это не они убили Милитанта. Я тяжело вздыхаю. – Это морской узел. Используется на суднах и при рыбалке. Раньше мы с отцом часто рыбачили, он и научил меня.

– Так ты можешь его сделать?

– Это несложно. – Я забираю у тебя веревку.

У меня ужасно трясутся руки. К горлу подкатывает ком, отчего я готов одновременно расплакаться и распрощаться с содержимым желудка. Каким-то образом я все же умудряюсь сделать витки, а после продеть конец веревки в образовавшееся отверстие. Все наблюдают за тем, как я это делаю, от чего меня трясет еще сильнее.

– Дальше нужно надеть петлю на него и подвесить. Она затянется сама. Думаю, все знают, как это работает. – Я подаю веревку тебе.

Ты странно косишься на меня, но ничего не говоришь, надеваешь ему на шею петлю. После мы берем труп за ноги и осторожно перемещаем на другую сторону, за перила. Силы на исходе, поэтому кажется, что это гораздо труднее, чем все, что мы делали до этого.

Как только петля затягивается на бездыханной шее, я чувствую облегчение и еще больший ужас. Все происходит тихо, но быстро. Я отскакиваю, Синтия содрогается всем телом, снова начиная еле слышно всхлипывать, а Том хватается рукой за горло. Ты никаким видимым образом не реагируешь. От этого мне становится еще беспокойнее.

Когда мы более-менее успокаиваемся, происходит то, чего каждый из нас ожидает меньше всего: Милитант приходит в себя и хватается руками за веревку на шее, пытаясь ослабить смертельную хватку. Синтия, вскрикнув, подбегает к перилам, я вздрагиваю, но не двигаюсь с места. Каждый на пару секунд теряется, что в итоге оказывается роковым.

Позже ты бежишь вниз, чтобы придвинуть складную лестницу под ноги Милитанта. За тобой спускается Том. В доме слышны только крики Синтии, предсмертные горловые звуки висельника и скрип половиц. Ты не успеваешь его спасти, он задыхается прежде, чем ты добираешься до лестницы.

Том без сил садится на пол, хватаясь за голову.

– О боже! – плачет Синтия. – Боже!

Тело болтается под люстрой, словно маятник, постепенно замирая. И лишь ты остаешься невозмутимо спокойной. В твоих глазах я замечаю нечто, что не могу объяснить, но это не страх.

Повисает гробовая тишина. Все остаются на местах, не зная, что сказать и необходимо ли.

– Ты говорил, что он мертв, – хрипишь ты Тому, переводя взгляд на него, очевидно понимая, что отчитывать ребенка бесполезное занятие, но уж больно мы шокированы и потрясены произошедшим.

Он поднимает на тебя замученный взгляд.

– У него. Не было. Пульса, – отчеканивает он, находясь в таком же подавленном состоянии, что и остальные.

– Что же теперь делать? Что делать? – слезно спрашивает Синтия. Я никогда прежде не видел ее такой испуганной. Никогда.

– То, что делали раньше. Закончим начатое, – отвечаешь ты серьезно, не желая больше разбираться в том, кто так непоправимо оплошал. Кажется, для тебя это что-то вроде очередного школьного задания. Интеллектуального вызова.

– Выйдем на улицу и зайдем как ни в чем не бывало, – в тишине кажется, что твой голос – единственное, что находится в доме, – потом вызовем полицию. Когда они приедут, скажем, что гуляли у школы, а вернувшись, увидели тело мистера Милитанта, висящее на люстре.

Все знают, что это самый разумный план, но все равно не двигаются с мест. У меня ноют руки, ноги – все тело. Еще секунда, и меня разорвет на кусочки…

В итоге мы вчетвером надеваем куртки и идем к выходу. Ты пропускаешь Синтию и Тома вперед, а после упираешься рукой мне в грудь, не давая пройти.

– Ты не идешь с нами. Отправляйся домой.

– Почему? Теперь мы все за это в ответе.

– Тебя никто не видел. И в доме без перчаток ты ничего не трогал. Ты можешь уйти. К тому же… твое сердце.

– Не в этом дело! После всего, что произошло… Мы убили человека. Я убил человека! Я завязал эту петлю. – Я перехожу на крик, потому что слишком напуган, чтобы вести светские беседы. – И теперь ты говоришь, чтобы я ушел?

– Сейчас не время это обсуждать, – замечаешь ты спокойно.

– Хорошо, – я киваю, – я уйду, но тогда ты пойдешь со мной. Ты не связана с этой семьей. Все, что могли, мы уже сделали. Позволь им самим с этим разбираться.

– Нет, я останусь. Тут куча моих отпечатков на ручке двери, мебели и еще черт знает где. Если начнется расследование, то мне нужно быть свидетелем. Да и без меня Синтия совсем расклеится и в истерике выложит всю правду. Мы не можем этого допустить.

Я тяжело вздыхаю, не в силах спорить.

– Боже, кажется, меня сейчас вырвет, – бормочу я.

– Прости за то, что втянула тебя в это. Но мне было не к кому больше обратиться.

Я в упор гляжу на тебя. Впервые не узнаю.

– Кто ты?.. – спрашиваю я скорее у самого себя. – Если бы мне позвонила Синтия, я бы не пришел. Так что я здесь из-за тебя. Я убил человека ради тебя.

– Я понимаю, – говоришь ты, однако я не уверен, что до конца понимаешь. – Но сейчас ты должен уйти. Я делаю это ради твоего же блага.

– Тебе стоило раньше подумать о моем благе.

Я сам не знаю, чего боюсь больше: того, что убил человека, того, что я убил его, потому что ты попросила, или того, что ты прогоняешь меня после того, как это случилось. Я бы остался, как бы опасно это ни было, ведь я без памяти, сумасшедше и неразделенно влюблен в тебя. Это злит меня. Как же меня это злит! Я никогда не чувствовал ничего подобного ни к одному человеку. Никогда. И это чертовски раздражает. Мне страшно от того, что я могу быть настолько в чьей-то власти. В твоей власти.

– Я знаю, что, втянув тебя во все это, я безвозвратно разрушила все, что между нами было. И буду корить себя за это до конца жизни. Но ты должен понять одну вещь: Милитант не был святым. – Вероятно, таким образом ты пытаешься оправдать то, что мы сделали.

– Это не нам решать.

– Чего ты боишься?

Я молча смотрю на тебя.

– Арго, ты боишься Бога?

– Нет… Я боюсь тебя.

Я не только злюсь, в глубине души, несмотря ни на что, я действительно беспокоюсь за тебя. Сердце сжимается до щемящей боли в груди от одной мысли, что придуманный план может не сработать.

Перед уходом я забираю перчатки, которые были на нас, пока мы тащили тело Милитанта. Ты говоришь, что их лучше унести и сжечь, чтобы их не нашли в случае обыска (если его станут проводить). Я не спорю. Это довольно логично.

Когда я ухожу, то могу думать только о том, что никогда в жизни мне не было так паршиво. Кажется, что мое сердце разбито, потому что единственная преграда, которая есть между нами, – это ты.