Сид Арго

В начале октября в школе начинают поговаривать о предстоящей театральной постановке. Подобные вещи в Корке проводятся каждый год. Например, в прошлый раз ставили «Отелло» (честно говоря, вообще не припомню постановок не по Шекспиру). Представляют спектакль перед Днем благодарения[12], в четвертую среду ноября (в этом году двадцать третьего ноября). Готовиться начинают обычно за полтора месяца, поэтому прослушивания проходят в начале октября и длятся несколько дней. Я на них, конечно же, никогда не ходил и в этом году тоже не собираюсь. А все потому, что жутко боюсь сцены. Перспектива нахождения перед сотнями людей, включая родителей, преподавателей и учеников, совсем не привлекает. Но со временем всеобщее помешательство все же охватывает и меня. Тебя же это, похоже, совсем не интересует.

Я больше не пытаюсь допрашивать тебя, понимаю, что ты не готова открыться. В последнее время мы общаемся реже, по большей части из-за того, что ты меня избегаешь. Но я знаю, что рано или поздно ты вернешься, хотя бы из-за проекта по литературе.

После уроков я иду на спортивную площадку, где ребята играют в баскетбол. Я помощник тренера, а попросту говоря, мальчик на побегушках. Не то чтобы мне слишком нравится эта работа, но она дает возможность присутствовать на городских чемпионатах бесплатно и играть в баскетбол, пока никто не видит, к тому же это запишут в мою школьную активность, а это важно при поступлении в колледж.

Я устраиваюсь на ступенчатых сиденьях возле тренера, который наблюдает за играющими, время от времени вскакивая и крича на них. Начинаю писать черновой вариант сочинения по «Гамлету». Иногда поглядываю на ребят из команды. Мне нравится смотреть, как они бегают по площадке, передавая друг другу мяч и закидывая его в корзину. Просто потому, что кажется, будто я бегаю вместе с ними. И только по дороге домой я понимаю, что это невозможно. Причина тому – больное сердце, с которым, как говорили врачи, я не доживу и до пятнадцати, но вот мне семнадцать, и я все еще тут.

Баскетбольная команда в школе существует сравнительно недолго, около десяти лет. И вот уже на протяжении четырех лет капитан, разыгрывающий защитник и лучший игрок команды, гордо именуемой «Соколы», – мой старый «друг» Кевин Рэм, получивший негласное звание местного Коби Брайанта[13].

Также в составе «Соколов» на позиции атакующего защитника играет и Брэндон Реднер, который из кожи вон лезет, чтобы стать лучшим. На баскетбольной площадке они с Рэмом постоянные соперники, из-за чего команда проиграла несколько игр. Брэндон ни в какую не хочет давать Кевину возможность забить победный мяч. Тренер пытается исправить ситуацию, но у него не выходит.

Я не понимаю, зачем Брэндон пытается стать лучшим игроком. Ему не нужен спорт, чтобы поступить в колледж. У него и так, судя по всему, будет с десяток предложений, включая два университета «Большой тройки»: Принстон и Йель, о которых он так мечтает. Да и в спорте он на порядок ниже Кевина. Ведь скауты[14], приходящие на игры, смотрят именно на Рэма, потому что, как бы плохо он ни учился, в баскетболе он довольно неплох. Настолько неплох, что, вероятно, сразу после школы начнет карьеру в НБА[15] или получит спортивную стипендию и поступит в колледж. Возможно, даже в приличный, если, конечно, подтянет средний балл. Я стараюсь не думать об этом – если бы у меня не было проблем со здоровьем, я бы тоже мог получить такую стипендию.

– Готовишься к прослушиванию? – интересуешься ты, опускаясь на сиденье рядом. Задумавшись, я не заметил, как ты подошла.

– Реднер, передавай! Передавай, черт тебя дери! Да что же это такое? – Тренер вскакивает, подходя ближе к площадке. Он переживает даже за тренировочные игры так сильно, что иногда я всерьез начинаю беспокоиться о его здоровье.

– С чего бы это?

– Оно разве не сегодня? – удивляешься ты.

– Да, кажется, – отвечаю я нарочито неуверенно, хотя точно знаю, что сегодня, – я отметил этот день в календаре.

Ты вопросительно поднимаешь брови.

– Я не пойду, – говорю я, опуская взгляд в книгу. Пытаюсь сосредоточиться на чтении первой попавшейся строчки: «Век расшатался – и скверней всего, что я рожден восстановить его!»[16]

– Что с вами сегодня творится? – кричит тренер. – Вы что, хотите тут до ночи сидеть? Никто не уйдет, пока я не увижу нормальной игры.

– Но ты хочешь. – Это не вопрос, а утверждение.

– С чего ты взяла? – фыркаю я в ответ, делая вид, что погружен в книгу: «Век расшатался… и… расшатался… я рожден…» Черт!

– Да брось, я же видела, как загораются твои глаза, как только Прикли заводит разговор о прослушивании.

Я пару секунд молчу, думая, что смогу игнорировать эту тему, но, не выдерживая пристального взгляда, с силой захлопываю книгу.

– Я не пойду, – выпаливаю я.

– Почему? Ты ведь этого хочешь, так иди и получи.

Качаю головой.

– Нет. Такое пристальное внимание убьет меня.

– Откуда ты знаешь? Ты даже не пробовал.

Я молчу, потому что, будь ты хоть на двести процентов права, я туда не пойду.

– Как знаешь, Арго, но все же подумай еще раз. Твой Гамлет тоже не сразу на убийство решился. – Ты впервые называешь меня по фамилии. От этого слегка коробит.

– А что ты тут делаешь? Разве вы не занимаетесь? – У девушек в это время должны быть занятия на стадионе.

– У меня освобождение, – объясняешь ты, и во взгляде тут же появляется хитрый блеск.

– И кто же тебя освободил?

– Я сама себя освободила.

– И это говоришь мне ты, ученица с максимально высоким средним баллом, которая не пропустит уроки, даже получив пулевое ранение?

– Да ладно тебе, они выбирают новых болельщиц. Я им по определению не подхожу.

Исходя из физических данных, ты вполне могла бы стать болельщицей, но я не решаюсь сказать об этом.

– Когда мы продолжим работу над проектом? – интересуюсь я, переводя тему.

– Сегодня не получится. Среда – день Молли, так что мы пойдем по магазинам, где она будет до закрытия мерить платья.

– Можно с вами?

– Шутишь? – Твои брови от удивления ползут вверх.

Я молчу. А что я могу сказать? Мне не нравятся магазины и тряпки, но мне нравишься ты и Молли. Что непонятного?

– Как хочешь, – заключаешь ты в конце концов.

– Спасибо за позволение, госпожа, – саркастически покорно благодарю я.

– Это только из-за Молли, – говоришь ты серьезно, – ты ей нравишься. Не знаю почему.

– Может, у нее просто хороший вкус? – предполагаю я, сардонически глядя на тебя.

Ты задумываешься, не пытаясь ответить на мои ироничные замечания.

– Иногда она меня пугает, – вдруг говоришь ты. – Она такая светлая, наивная…

– Ей шесть. Какой, по-твоему, она должна быть?

– С виду она обычный ребенок, но это не так, и я говорю это не потому, что она моя сестра. Она многое замечает, возможно, сама этого не осознавая. Хотя это не то, что меня пугает…

Я молча смотрю на тебя.

– Ее отношение к церкви – никогда в жизни я такого не видела. Иногда дети хорошо ведут себя на службах просто потому, что боятся наказания, или потому, что им обещают сладости или что-то еще, но Молли… Ты хоть раз замечал, как она ведет себя в церкви?

– Тихо.

– Она полностью поглощена процессом, внимает каждому слову Патрика. А ее взгляд? Как только она оказывается в церкви, в ее взгляде появляется такое благоговение, что мне становится страшно от того, что творится в это время в ее голове. Она ребенок, чистый лист, на котором можно написать все что угодно. Я боюсь, что такие, как Патрик, повлияют на нее не лучшим образом.

– Пита мы начали водить на службы с шести, то есть он во всем этом варится года четыре, но церковь терпеть не может. Да и я туда хожу больше десяти лет, и, как видишь, не слишком религиозен. Так что дело не в возрасте.

– Я не хочу, чтобы Бог был единственным, во что она верит.

– Если она действительно придет к вере, то это ее выбор. Попытавшись навязать свое мнение, только навредишь.

– Я не хочу навязывать свое мнение, только хочу понять, откуда эта вера. Я знаю, что верить неплохо, – плохо, когда вера – это единственное, что у тебя есть.

– У нее есть ты, а значит, с ней ничего не случится.

– Я ничего не значу.

Ты снова погружаешься в размышления и долго молчишь.

– Мы выйдем сегодня в три, – говоришь ты, встрепенувшись.

– Я подойду без десяти.

Ты киваешь, все еще находясь где-то в своих мыслях.

– Не переживай. Я почти не знаю Молли, но, судя по тому, что я видел, она куда сообразительнее, чем ты думаешь. Она справится, и вера ей только поможет. Знаю, ты не веришь в Бога, и поэтому я не хочу говорить, будто из-за ее отношения к церкви Бог будет к ней благосклонен. Совсем нет. Но это нужно не для него, а для нее. Иногда вера и надежда, к сожалению, единственное, что у нас остается, но пока они есть, ничто не потеряно.

Уж не знаю почему, но мой совет вызывает у тебя легкую усмешку, но глаза все равно остаются печальными.

– Не забывай мои слова, – прошу я, зная, что ты и не забудешь. Ты, как мне кажется, никогда ничего не забываешь.

И все-таки ты не упускаешь случая уколоть меня по поводу пьесы. Я недовольно морщусь, а ты хитро улыбаешься. На этом и расходимся.

* * *

– Шалтай-Болтай[18] сидел на стене, – начинает Молли, ужасно довольная сама собой.

– Шалтай-Болтай свалился во сне, – подхватываешь ты.

– Вся королевская конница, – продолжает она.

– Вся королевская рать, – добавляешь ты наигранно солидно.

– Не может Шалтая.

– Не может Болтая.

– Шалтая-Болтая.

– Болтая-Шалтая, – говоришь ты таким тоном, будто поправляешь ее.

– Шалтая-Болтая собрать!

– Не может! – подтверждаешь ты серьезно.

– Нет! – хором заключаете вы, давая друг другу пять. Это кажется чуть более громким, чем можно, но зато весело.

Молли радостно убегает вперед. Не знаю почему, но ей нравится этот стишок.

– Я читала ей «Алису в Зазеркалье» перед выходом, – объясняешь ты тихо, хотя Молли и так не до нас. В ней, как обычно, бурлит энергия: она передвигается прыжками.

Улыбаюсь и киваю, но ничего не отвечаю. Я не могу понять тебя. Ты кажешься такой холодной и строгой, но явно же человек, читающий сказки младшей сестре, не может быть монстром. Чем больше я об этом думаю, тем больше противоречий возникает и тем больше хочется узнать тебя.

– Фло! Давай поиграем в игру, – вдруг предлагает Молли, при этом не останавливаясь и продолжая прыгать.

– В какую, Пупс? – спрашиваешь ты, пряча руки в карманы ветровки.

– Я буду называть тебе книгу, а ты будешь говорить ее автора. Это нам сегодня миссис Фрэнч предложила.

Миссис Фрэнч – учительница Молли.

– Давай, только я тоже буду спрашивать автора.

– У меня, что ли? Так я не знаю никаких взрослых книжек.

– У Сида, – говоришь ты, хитро глядя на меня.

– Ладно. – Я усмехаюсь, судя по всему, я, как и Молли, не знаю ничего из того, что читаешь ты.

– Так какие правила? – интересуешься ты у нее.

– Я задаю вопрос тебе, ты – Сиду, потом Сид – тебе, а потом я – снова тебе.

– Двое на одного? – усмехаешься. – Ладно.

– Если мы выиграем, то ты купишь нам мороженое. Банановое, – говорит Молли, хотя ты купишь его, даже если мы проиграем, а так и будет.

– «Остров сокровищ»? – начинает Молли.

– Роберт Стивенсон, – отвечаешь ты, после чего призадумываешься.

– Эмм… «Ярмарка тщеславия»?

Не так уж и сложно, видимо, ты все-таки не собираешься выставлять меня полным дураком, хотя с легкостью сможешь, если захочешь.

– Теккерей.

– «Маленький принц»?

– Антуан де Сент-Экзюпери, – отвечаешь ты спокойно. – «Преступление и наказание»?

Я усмехаюсь.

– Ты понимаешь, что это может продолжаться до бесконечности?

– Не отлынивай, Арго!

– Достоевский.

– «Ромео и Джульетта»? – вдруг выдает Молли.

Мы исподтишка переглядываемся, пытаясь скрыть удивление.

– А это ты откуда взяла? – интересуешься ты.

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Я просто помню, что там несчастливый конец. Они не будут вместе? – спрашивает она серьезно, глядя на тебя.

– Нет, – отвечаешь ты в таком же тоне.

– Когда я научусь читать так же хорошо, как и ты, это будет первая книжка, которую я прочитаю. – Она шмыгает носом. – А почему они не вместе?

– Вот научишься читать и узнаешь.

– Ну так это еще так долго ждать, а мне интересно сейчас.

– Не так уж долго, ты уже неплохо читаешь.

Повисает пауза, но Молли опять начинает разговор.

– А вы? – вдруг выдает она.

Что в голове у этой девчонки? Полный хаос. Вопросы никак не связаны друг с другом. И как к этому привыкнуть?

– А что мы?

– Вы поженитесь? – выдает она без тени смущения.

– Мы ведь едва знакомы, – объясняешь ты, словно вы здесь только вдвоем.

Я в это время молча смотрю на тебя. Меня удивляет, что ты тут же не кричишь «нет» и не морщишься, а в глубине души даже радует.

– Я бы так не сказал.

– Да ладно? И какая, например, у меня любимая книга? – спрашиваешь ты хитро.

– Не знаю, ты же мне не говорила.

Ты победно ухмыляешься.

– Но я знаю кое-что поважнее, – парирую я.

Молли наблюдает за нашей непонятной беседой, но непонятна она только для нее.

– Давайте уже играть! – восклицает Пупс. И мы продолжаем.

Всю дорогу мы играем в «авторов». Никто не проигрывает, потому что Молли просто не может, так как только задает вопросы, но не отвечает, а ты делаешь мне поблажки, и я с легкостью справляюсь.

* * *

– Так какая у тебя все-таки любимая книга? – интересуюсь я, когда Молли скрывается в примерочной с парой-тройкой новых платьев.

Ты перебираешь детские тряпки на вешалке у окна.

– То был вопрос с подвохом, – ты поднимаешь на меня взгляд, – у меня нет любимой книги.

– Как это?

– А что ты так удивляешься? Вот у тебя какая любимая книга?

– «Коллекционер» Фаулза[19].

Ты странно хмыкаешь.

– Она тебе не нравится? – интересуюсь я, не зная, как понимать подобную реакцию.

– Она меня пугает.

– Почему же?

– Иногда я чувствую себя точно так же, как Миранда, словно я заперта в подвале, и для этого мне совсем не нужен Калибан.

– А я рядом с тобой чувствую себя как Калибан, словно я так низко по сравнению с тобой, что смотри ты вечно себе под ноги, а меня все равно не заметишь.

– Это далеко не так.

– А как же?

– Я вижу в тебе современного Гамлета.

Я фыркаю.

– Опять ты за свое?

– Не жалеешь, что ты сейчас здесь, а не на пробах?

– Нет. Да и если уж на то пошло, то из нас двоих ты куда больший Гамлет…

Я не успеваю договорить, потому что Молли выходит из примерочной в ярком розово-фиолетовом платье. Ты подходишь к ней, чтобы застегнуть молнию на спине.

– Как тебе? – спрашиваешь ты, поворачивая ее к зеркалу.

– Будто на меня Барби вытошнило, – отвечает она, понуро глядя на себя.

Мы оба усмехаемся.

– Со всей этой пьесой я совсем забыл спросить, как тебе живется в совете, – говорю я, когда Молли скрывается в примерочной.

Ты тяжело вздыхаешь.

– Все так плохо?

– Ты же знаешь о результатах, зачем спрашиваешь?

Естественно, я в курсе. Обо всех изменениях в Уставе мы узнаем посредством объявлений директрисы и распечаток на информационной доске. Но штраф за хождение по газонам и прочие мелочи – это не то, что меня волнует, и ты это знаешь.

– Что ты предлагала?

Ты понимаешь, что проиграла. Мы оба это понимаем. Поэтому ты медлишь с ответом.

– Отменить запрет на цвета. И на все, что касается одежды.

– Уж и не помню, когда в последний раз одевался не по Уставу, – признаюсь я с горькой усмешкой. – Но… все же почему это для тебя так важно?

– Цвет одежды?

– Дело в нем?

– Да нет, конечно, – признаешься ты, словно отмахиваешься от мухи, – одежда – только начало. Сперва ограничили цвета и ткани, потом заставят нашивать на все герб школы или придумают другие отличительные знаки. Вне Корка подобному не придаешь значения. Вне Корка это неважно. Но тут… тут дьявол кроется в деталях. Они контролируют наш внешний вид, говорят, что мы должны делать, а в итоге – что думать. Поэтому я и пытаюсь начать с мелочей. Отмена базовых цветов – это первый шаг к глобальным изменениям.

Молли выходит снова и снова в зеленых, розовых и голубых платьях, но ей ничего не нравится, а ведь магазин не резиновый, и вскоре тут не останется вещей, которые бы она ни померила.

– Допустим, ты права, – спокойно заключаю я, из-за чего ты укоризненно смотришь на меня, – но если ты хочешь добиться изменений, то надо, чтобы к тебе прислушивались в совете, а значит, найти союзников.

– Это вряд ли, – хмыкаешь ты, качая головой. – Они ограничены средневековыми правилами Корка. К тому же зациклены на Реднере, а он меня ненавидит.

– Я не думаю, что он тебя ненавидит.

Снова осуждающий взгляд твоих прекрасных (на этот раз желто-серо-зеленых) глаз.

– Мне казалось, что если я покажу им свои знания, то это впечатлит их, заставит прислушиваться к моему мнению, брать в расчет мои аргументы, которые, к слову, не лишены логики, – объясняешь ты, будто пытаясь защититься и одновременно оправдаться, – но, как бы тяжело ни было это признавать, я ошиблась.

Я снисходительно смотрю на тебя.

– И что теперь? Сдашься?

– Нет. Приступлю к плану Б.

– У нас есть план Б?

– У меня есть план Б.

– Фло! – зовет Пупс, прерывая наш разговор.

На этот раз она выходит в светло-желтом платье простого кроя, которое, по моему мнению, ей идет.

– Очень красиво, Пупс, – говоришь ты, с улыбкой глядя на нее.

– Да… – отвечает она, видя свое отражение. – Сид?

– Не то чтобы я в этом много понимаю… – начинаю я, но ты кидаешь на меня укоризненный взгляд. – Здорово, я считаю, – тут же поправляюсь я.

Мы сходимся на том, что это лучший вариант. Но платье вы так и не покупаете.

– Она знает, что мы не можем себе этого позволить, – объясняешь ты, пока Молли переодевается.

– Тогда почему мы здесь?

– Ей нравится ходить по магазинам, все мерить и щеголять перед зеркалами. Она потом рисует себя в этих платьях, но мы редко что-то покупаем. У нас не слишком много денег, тем более на новые вещи.

– Но Молли всего шесть. Она это понимает?

– Она понимает, – говоришь ты горестно, почти со слезами на глазах, – поверь, она понимает.

Вместе мы молча выходим из магазина. На душе неприятно ноет. Я не говорю ничего почти всю дорогу в кафе. Кафе, кстати, называется «Пирожки», хотя пирожков там никогда не продавали.

Когда мы добираемся и усаживаемся за столик у окна, ты даешь Молли деньги и сразу же предупреждаешь, что на этой неделе мороженого больше не будет. Она идет к витринам выбирать, как она говорит, самое вкусное, потому что сегодня только среда и надо продержаться до следующей недели.

Ваша по-детски глупая, но милая беседа меня забавляет. Но в то же время у меня сжимается сердце от осознания того, насколько паршиво ваше материальное положение.

– Я чувствую себя неправильно, – говоришь ты, когда Молли уходит, – мы продержали тебя весь вечер в магазине, а ты даже не позволил купить тебе кофе.

– Я сам напросился, – отзываюсь я, понимая, что стало бы еще хуже, если бы ты потратила на меня хоть цент.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем.

Ты тяжело вздыхаешь

– Сид, ну почему ты такой упрямый? Я тебе уже говорила…

– Да-да, я помню что-то про ужасного человека.

– Ты ничего не знаешь, – начинаешь ты, – я сумасшедшая. Чем дальше от меня, тем лучше для тебя.

– Не ожидал, что ты начнешь использовать настолько избитые клише.

– Но это правда!

– А что, если мне нравятся сумасшедшие?

Ты качаешь головой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Так объясни мне.

– Я… – Ты прикусываешь губу, словно коришь себя за то, что делишься со мной. – Я устала.

– От меня?

– От себя. От жизни. От навязчивого желания копаться в старых воспоминаниях, безумных мыслях, несуществующих диалогах и несбыточных мечтах. Я задыхаюсь. Мне нужен отдых, потому что я катастрофически устала от компании самой себя.

– Это не делает тебя сумасшедшей.

– Это далеко не все.

– Что еще? Я хочу узнать больше.

– Я не могу рассказать тебе больше.

– Не можешь или не хочешь?

– Не хочу.

– Почему? – Я ставлю локти на стол, подаваясь вперед.

– Этот город… я покину его рано или поздно. Лучше, конечно, рано. И я не хочу, чтобы ты или кто-то еще держал меня тут.

– А я могу тебя удержать?

Ты переводишь взгляд на окно. И в этот миг становишься другой, не похожей на себя, такой, какой я и хотел увидеть тебя: человечной.

– Надеюсь, что нет.

– Но я тоже поступлю куда-нибудь и уеду, так что, если вдруг ты захочешь меня увидеть, если такое вообще возможно, тебе не нужно будет возвращаться в Корк.

– Я не думала об этом, – признаешься ты.

Оказывается, это больно. В голове не укладывается, что когда-то мы не были знакомы. Но если раньше я мог спокойно жить, так как не знал тебя, то что будет со мной, когда закончится школа? Неужели после этого я тебя больше не увижу?

– Я понимаю, что не нужен тебе, но, к сожалению, ты нужна мне. И я не знаю, что с этим делать.

Ты смотришь на меня с жалостью. Это отвратительно. Я не хочу вызывать жалость. Мне нужна не жалость.

– Ты меня даже не знаешь. Все, что ты видишь, – это мое лицо. Поверь, я знаю, как выгляжу. И я вполне могу поверить в то, что тебя привлекает это чертово лицо. Но ты не знаешь, что у меня внутри.

– Так расскажи мне! – с досадой прошу я.

Возможно, ты права, потому что мне безумно нравится твое лицо: бледная кожа, высокий лоб, чуть изогнутые темные брови, постоянно меняющие цвет глаза, слегка вздернутый нос и сухие губы, к которым я хочу прикоснуться с тех пор, как увидел твое лицо вблизи. Но это не все, что мне нужно. Мне нравится в тебе не только это. И я действительно хочу узнать тебя. Что бы там ни было.

– Я тебе не верю. Я тебя совсем не знаю.

– Я открыт для вопросов.

– Как мне убедиться, что тебе можно доверять? – спрашиваешь ты после продолжительного обдумывания.

– Лучший способ узнать – можешь ли ты доверять кому-то – это доверять ему[20].

Молли сосредоточенно доносит мороженое до столика, плюхается рядом с тобой и, довольная проявленной самостоятельностью, начинает уплетать за обе щеки. После того как Молли доедает мороженое, мы еще некоторое время сидим и играем в «авторов», потому что ей это нравится.

Я становлюсь ужасно рассеянным, погружаясь в себя, и сосредотачиваюсь лишь на той мысли, как важна ты стала для меня за этот месяц. И я, как бы ни хотел, ничего не могу с этим поделать.

* * *

В четверг мы договариваемся идти к тебе продолжать работу над проектом про Толстого. Мне нравится это задание, потому что оно дает возможность видеть тебя чаще, быть наедине, смотреть на тебя и иногда даже говорить с тобой.

После занятий, перед тем как отправиться к тебе, мы заходим в библиотеку.

– И что нам тут нужно? – интересуюсь я, пока ты перебираешь книги на полке британской литературы.

– То, что поможет написать мне хорошее сочинение, – отвечаешь ты, сосредоточенно продолжая поиск, проводя пальцами по корешкам книг.

– По «Гамлету»?

– Да. Завтра сдавать, а у меня… ничего не готово.

Я хмыкаю.

– Как это, у тебя и не готово?

Ты тяжело вздыхаешь.

– Говорю, я не такая заучка, как ты думаешь.

Через пару минут ты находишь потрепанный томик, предназначенный только для использования в читальном зале (ввиду древности), и забираешь его.

– Что? – удивляешься ты. – Я верну.

Я фыркаю, но не отвечаю.

Ты кладешь книгу в рюкзак, надеваешь его на спину, и мы как ни в чем не бывало покидаем библиотеку. На улице начинается ливень, под который идти я, конечно, не собираюсь.

– У меня нет зонта. Что будем делать? – спрашиваю я.

– Пойдем, – отвечаешь ты просто.

– Под этот дождь? Ты шутишь?

– Это всего лишь дождь. – Ты пожимаешь плечами.

– Нет, я-то, конечно, понимаю, что ты, даже если заболеешь, пойдешь на занятия, но я к таким подвигам не готов.

– Да брось. Будем двигаться перебежками, раз уж ты такая кисейная барышня. Вон до того дома. – Ты показываешь пальцем на здание из красного кирпича через дорогу.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь придумать хоть что-нибудь, чтобы убедить тебя не идти под ливень. Но я и сообразить не успеваю, как ты сбегаешь по лестнице.

– Кто последний, тот дурак! – кричишь ты, несясь вперед. Это чересчур громко для улицы и звучит так, словно ты переняла это у Пупса. Больше не у кого.

Я мешкаю, но в итоге бегу за тобой, на время забывая о больном сердце. Оказывается, что бегаешь ты невероятно быстро. Странно, что физкультуру прогуливаешь, из тебя бы вышла отличная бегунья.

Ты добегаешь до дома из красного кирпича через считаные секунды. Я нагоняю тебя через минуту, проходя почти все расстояние быстрым шагом. Ты смеешься, прислонившись к стене здания. Я становлюсь рядом, чуть ли не задыхаясь и от пробежки, и от смеха.

Там, где мы стоим, крыша от дождя практически не спасает. Ты поднимаешь голову и пьешь дождь. Я повторяю за тобой, вытягивая руки вперед. Как ни странно, вода не такая уж и холодная. Мы продолжаем смеяться. Я прекращаю, когда у меня начинает колоть сердце.

– Я больше не побегу, Фло, – хриплю я, видя, как ты поправляешь слетевшие с плеч лямки рюкзака для нового забега.

– Что, испугался проиграть, Арго?

– Нет, но я не могу, – отвечаю я серьезно, прижимая руку к груди.

– Что такое? – спрашиваешь ты, видя, что я не шучу.

– Я не просто так не хожу на физкультуру.

– И что с тобой?

– Я… я не совсем здоров, – говорю я и глупо добавляю: – Но на реальной жизни это почти не отражается.

– А что может быть реальнее этого? Что реальнее этого дождя? Этот момент самая что ни на есть реальность.

– Не только у тебя есть секреты, о которых не хочется говорить.

Теперь мы квиты.

Ты молча киваешь. Я задел тебя, я знаю это. Ты не говоришь ни слова, понимая, что не можешь претендовать на правду, когда сама отказываешься ее давать.

– Мы не пойдем ко мне сегодня, – вдруг говоришь ты.

Дождь успокаивается, но мы все равно уже вымокли до нитки.

– А когда пойдем?

– Никогда.

– Не понимаю. Ты хочешь, чтобы мы делали эту работу у меня?

– Нет, я хочу делать ее у себя… в одиночку.

У меня вырывается нервный смешок.

– Почему? Этот проект такой же мой, как и твой! – возражаю я, будто меня волнует это чертово задание.

– Я этого и не отрицала! Тебе же лучше: я сделаю все сама и скажу, что работали вместе. Никто не узнает.

– Я так не хочу.

– Почему?

– Потому что это нечестно, – выпаливаю я, хотя мне плевать на честность. Единственная причина, по которой я хочу делать эту работу, – это ты.

– Ты ходишь в церковь, ненавидя ее, учишься в этой школе, ненавидя ее. Каждый день ты делаешь то, что терпеть не можешь, и при этом убеждаешь всех, что это не так, и после этого ты будешь говорить о честности?

– Это здесь вообще ни при чем.

Ты молчишь. Дождь снова усиливается. Только сейчас я ощущаю, насколько сильно замерз. Меня трясет.

– Думаю, нам нужно сделать перерыв… – говоришь ты, направляясь вперед по дороге. Я за тобой.

– От чего?

– От кого, – поправляешь ты. – Друг от друга.

– Так ты… замораживаешь наш проект?

– Можно и так сказать.

– Но ведь Толстой сам про себя не напишет.

Ты останавливаешься.

– Прошу, не ходи за мной. Мне нужно побыть одной.

– Я не за тобой, просто мой дом в той же стороне, – оправдываюсь я.

Ты начинаешь идти, а я назло опять иду за тобой.

– Арго! – Ты ускоряешься, так что мне трудно за тобой поспеть.

– Давай будем честными, дело не в этой дурацкой работе. Я тебе либо не нравлюсь, и ты хочешь от меня отвязаться, что маловероятно. Либо я тебе нравлюсь, и ты боишься, что могу понравиться еще больше.

– Никогда не подумала бы, что ты такой самоуверенный болван.

– Но я прав?

Ты не отвечаешь.

– Пытаться делать вид, что я для тебя ничего не значу, то же самое, что читать «Каренину» и верить в то, что она не кинется под поезд просто потому, что ты этого не хочешь.

Следующие десять минут мы идем в тишине, не учитывая шума дождя. Когда мы подходим к моему дому, возникает желание пригласить тебя к нам, ведь ты, как и я, промокла и наверняка замерзла. Но ты не даешь сказать ни слова. Быстро уходишь, даже не попрощавшись. Глядя тебе вслед, я порываюсь догнать тебя или хотя бы окликнуть, но не делаю этого. Ты ошиблась: я не самоуверен – я труслив.

* * *

Я прихожу домой, а за окном дождь, переодеваюсь в сухое – дождь, думаю о тебе – дождь, чтобы не думать о тебе, спускаюсь помочь маме с ужином – и все равно дождь. Я не люблю дождь, он раздражает, а в таком количестве, как сегодня, приводит в уныние.

Уже со второго этажа я чувствую, как пахнет мамин фирменный пирог с клюквой. Когда спускаюсь на кухню, мама говорит, что ей не нужна помощь, но я настаиваю, и тогда она, тепло улыбнувшись, разрешает нарезать овощи. Я живо приступаю и все равно думаю о тебе. Это так глупо, если честно.

– Что-то случилось? – спрашивает она, исподлобья глядя на меня.

Она всегда понимает, когда мне, Питу или папе плохо. Не знаю, как она это делает.

Я мычу и мотаю головой, может, хоть так смогу ее обмануть, хотя маловероятно. Она кладет нож на стол, ставит руки в боки и выжидающе глядит на меня серо-голубыми круглыми глазами, похожими на мои. Я продолжаю как ни в чем не бывало резать морковку.

– Сид?

– Мам? – таким же тоном отзываюсь я.

– Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно?

Я мельком смотрю на нее, а потом молча возвращаюсь к резке.

– Расскажи, как прошел день, – просит она, пытаясь подобраться с другой стороны. Конечно, я знаю этот трюк, но часто поддаюсь ему.

Мне хочется выговориться, но я не знаю, с чего начать. Я очень скрытен, поэтому и начал вести эти записи. Мне трудно делиться мыслями и переживаниями с другими людьми, но если я кому-то что-то и рассказываю, так это маме. Говорят, у сыновей отношения прочнее с отцами, но у нас не так. Потому что нашего отца мы видим лишь за ужином и на выходных и все, что его волнует, – это лесозаготовки и церковь.

– Сегодня были физика, французский и английский…

– А когда будут результаты прослушивания? – оживляется мама, заслышав об английском.

– Не знаю. Через пару дней, наверное.

– Не волнуйся. Даже если тебя выберут и ты провалишься, я все равно буду сидеть в первом ряду и хлопать громче всех, – говорит она, пытаясь не смеяться.

– Спасибо, мам, я всегда знал, что ты в меня веришь, – с деланой обидой отвечаю я. И мы оба усмехаемся. – Только хлопать тебе придется кому-нибудь другому. Я не ходил на пробы.

– Не ходил? – сникает она. Ей нравится театр, поэтому она хочет, чтобы я принял участие. – В таком случае где ты пропадал вчера весь вечер?

– Гулял.

– С кем же?

– С Флоренс и ее сестрой Молли.

– Флоренс? – спрашивает она каким-то странным тоном, словно знает о моих чувствах к тебе. – И давно вы встречаетесь?

– Мы не встречаемся, – протестую я.

– Я имела в виду как друзья.

– Мы не друзья. Она меня скорее терпит.

– Пригласи ее к нам. Я хочу с ней познакомиться.

– Может быть, – отвечаю я, как делал уже не раз. Естественно, я не стану.

Нашу беседу прерывает звонок в дверь. Мы с мамой удивленно переглядываемся, так как не ждем гостей.

– Открой, пожалуйста. Мне надо следить за пирогом, – просит мама, вытирая руки о передник с ярко-желтыми подсолнухами.

Лениво открывая двери, я мечтаю поскорее их закрыть и вернуться на кухню, но это желание улетучивается, когда я вижу тебя. Ты стоишь на крыльце, одетая страннее некуда: на тебе серый дождевик, из-под которого выглядывает нарядное бело-золотое платье длиной до колен, на ногах ярко-розовые резиновые сапоги с желтыми утятами, а в руках салатовый зонт. Волосы аккуратно уложены.

Мне дико хочется пошутить насчет твоего прикида, но я настолько удивлен и в то же время обижен, что могу только холодно смотреть на тебя.

– Я знаю, что ты на меня злишься, но мне нужно где-то перекантоваться пару часов.

– Кажется, это ты заморозила нашего Толстого и заодно наши отношения, – говорю с нескрываемой обидой в голосе.

– Если ты ждешь, что я извинюсь, то, боюсь, ты обречен ждать целую вечность. Так что либо впусти меня, либо пошли к черту, только не отчитывай.

Я недовольно закатываю глаза: порой твоя прямота выводит из себя.

– Сид, кто там? – кричит мама из кухни.

– Ладно. Я впущу тебя, но только при одном условии: ты ведешь себя тише воды, ниже травы. Мой дом не поле боя. Поняла?

– Ты предельно ясен, – отвечаешь ты, ничуть не обидевшись.

Я приглашаю тебя зайти, после чего ты закрываешь зонт.

– Кто там пришел? – Мама выходит в коридор с полотенцем. – Флоренс!

– Здравствуйте, миссис Арго. Извините за неожиданный визит.

– Ох, ну что ты. – Она улыбается тебе. – А ты что стоишь как вкопанный? – обращается она ко мне. – Помоги Флоренс снять дождевик и проводи ее в гостиную, а я минут через пятнадцать позову вас к ужину. – Она уходит.

Мы молча повинуемся. Я помогаю тебе с зонтом и дождевиком. Потом ты снимаешь резиновые сапоги, и я веду тебя в гостиную.

– И что случилось? – интересуюсь я, когда ты усаживаешься на диван перед телевизором. Невооруженным взглядом видно, что в этом платье тебе жутко неудобно.

– Мне нужно… укрытие, – говоришь ты, глядя в пол.

Я становлюсь напротив тебя, опираясь на каминную полку. Я кажусь себе очень взрослым, а ты, словно провинившаяся первоклашка, даже посмотреть на меня боишься.

– От чего?

– От кого, – поправляешь ты, горько усмехаясь.

Мне жутко хочется упасть перед тобой на колени, чтобы заглянуть тебе в глаза, чтобы дотронуться до тебя. Но я не двигаюсь с места, продолжая возвышаться над тобой.

– Ты когда-нибудь прислушивался к тому, что говорят люди? – вдруг спрашиваешь ты, поднимая взгляд. Сейчас твои глаза темно-серые, а еще сегодня днем сияли зеленым. Как это возможно?

– Вероятно, – отвечаю я неуверенно, не понимая, к чему ты клонишь.

– Меня мутит от этих разговоров.

– Почему же?

– Потому что они ни о чем не говорят. Каждый раз одно и то же.

– Что произошло, Фло?

– Сегодня у Джейн день рождения, так что она решила, что это будет отличным поводом собрать у нас соседей.

– Зачем ей это?

– Корк – ее родной город. Она прожила здесь большую часть жизни. Позже, когда уехала, о ней, конечно, подзабыли. Так что теперь тешит себя надеждой вернуть прежнюю репутацию местной Мелани Гамильтон[21].

Так вот почему мне знакомо ее лицо. Скорее всего, я видел ее, когда она жила здесь, но это было очень давно. Так давно, что уже и не кажется правдой.

– Так что же произошло? – интересуюсь я, решая оставить мысли по поводу Джейн при себе.

– Я знаю, что это глупо и наверняка инфантильно, но я вдруг почувствовала себя настолько лишней там, что стало трудно дышать. Меня тошнит от самой себя и тошнит от них. От их ограниченных идей и желаний.

– И чего же ты хочешь?

– Найти место, где мне будет хорошо, где я, пусть и не без трудностей, смогу прижиться.

– В Гарварде?

– Нет. Я так не думаю… Я не знаю.

– Я правда хочу тебя понять, но мне это ужасно трудно дается.

– Я хочу чего-то добиться, чтобы сделать жизнь Молли лучше. Похоже, это единственное, что я сейчас могу. Но иногда я чувствую, что мои желания больше меня самой, и тогда становлюсь такой бессильной.

– Если ты уедешь, ей это не поможет.

– Мне хочется… быть полезной для нее. Чтобы у нее было все, что она желает, потому что сейчас у нас ни черта нет. Ты не представляешь, каким ужасным человеком я себя чувствую, когда снова и снова отказываю ей в чем-либо.

Я становлюсь перед тобой на колени, опираясь руками о диван с двух сторон от тебя. Ты не отодвигаешься, поэтому наши лица теперь в нескольких дюймах друг от друга.

– Ты не ужасный человек, Флоренс Вёрстайл, а потерянный. Это не одно и то же.

– Ты тоже себя так чувствуешь?

– Нет, кажется, нет. Я не до конца понимаю, чего хочу, но у меня еще много времени, чтобы это выяснить и чтобы найти свое место. Так же как и у тебя. Но прежде всего нужно окончить школу, а для этого выжить здесь. Поэтому я хожу в церковь, терплю правила и не пытаюсь ничего исправить. Я так выживаю. Все так выживают. Ведь наш город, несмотря на всю его грязь, ничем не хуже остальных. Потому что люди, так или иначе, везде одинаковы. Дело только в том, как ты воспринимаешь ситуацию. А ты воспринимаешь ее слишком остро.

Ты подвигаешься ближе. Я чувствую твое теплое дыхание. И почему эта близость так болезненна?

– Я не могу притворяться. Меня это злит, я становлюсь сама не своя и в итоге начинаю себя ненавидеть, а потом успокаиваюсь и ничего не чувствую.

– А если я тебя сейчас поцелую, ты тоже ничего не почувствуешь?

Ты усмехаешься.

– Ты не сделаешь этого, Арго.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты… слишком хорош для меня.

Ты бы могла назвать меня трусом, уродом, глупцом (да кем угодно), и я бы поверил и даже согласился, но это… Я цепенею от неожиданности.

Я понимаю, что ты не говоришь всего, что, будь дело в гостях, которые пришли к вам домой, ты бы так не расстроилась. Есть что-то еще. Болезненнее. Глубже. То, что продолжает грызть тебя изнутри. Но я не могу представить, что это.

В твоих глазах стоят слезы. Кажется, ты готова взорваться. Я уже давно понимал, что когда-нибудь это случится. И вот мы сидим в тишине, я молча гляжу на тебя, а ты на меня. Всю жизнь я считал, что человек, который умирает внутри, должен кричать и биться в агонии, но ты этого не делаешь, и тишина пугает куда больше, чем крики. Я физически ощущаю, как ты захлебываешься в переживаниях, медленно рассыпаясь на кусочки.

Вдруг в тишине раздается вопль. Ненормальный. Нечеловеческий. Сначала я не понимаю, что он твой. Ты закрываешь рот ладонью, чтобы никто не услышал. Я прижимаю тебя к себе. Ты не сопротивляешься.

– Знаешь, ты чертова психопатка, Вёрстайл, – вырывается у меня от испуга.

Я сжимаю тебя так крепко, как только могу, будто это защитит тебя от любых неприятностей. Ты не плачешь, но я чувствую, как дрожишь всем телом.

После минутной тишины ты высвобождаешься из объятий, словно ничего и не произошло. Как же ты меня пугаешь.

– Ты знаешь, какую боль приносишь тем, что абсолютно ничего не рассказываешь?

– Я рассказываю тебе больше, чем кому бы то ни было. Большего не проси.

– Клянусь, Вёрстайл, ты сведешь меня в могилу.

– К ужину! – доносится мамин голос из кухни.

Тут же слышатся шаги Пита. Он живо несется по лестнице со второго этажа. Аппетит у него всегда отменный, хотя по нему и не скажешь, ведь он такой же худощавый, как и я.

Мы не шевелимся.

– Нет аппетита, – тихо говорю я, пытаясь оправдаться.

– Точно, – в таком же тоне отзываешься ты.

Я встаю с колен и отряхиваю невидимую пыль. Делаю это скорее для того, чтобы не смотреть тебе в глаза, нежели потому, что испачкался.

Ты продолжаешь сидеть.

– Ужин готов, – снова объявляет мама, останавливаясь в проеме гостиной.

Ты смотришь на нее через плечо. Она как-то странно обводит нас взглядом, потом улыбается, еле заметно заговорщицки мне кивает и снова удаляется на кухню.

– Она думает, что ты моя девушка, – объясняю я саркастически.

Ты встаешь с дивана и идешь к выходу. Я – за тобой.

– Тебя это не волнует? – спрашиваю я.

– Нет, мы же знаем правду.

– И какая у нас правда?

Ты останавливаешься в коридоре и поворачиваешься ко мне.

– Ты бегаешь за мной, а я тебя игнорирую, – заявляешь ты, явно пытаясь меня подколоть.

– Ну, бегаю, слишком громко сказано, – я усмехаюсь, – да и ты не так уж и игнорируешь, раз пришла.

Ты ничего не отвечаешь, лишь двигаешься на кухню. Я выжидаю, пока ты пройдешь и усядешься, чтобы мама снова не смотрела на нас, как на молодоженов. Через пару минут захожу следом. Тут запахи пирога и овощей перемешиваются в нечто необычное, но в то же время очень приятное.

Ты сидишь напротив Пита, который горящими глазами смотрит на вкусности, заставляющие стол. Мама все еще хлопочет вокруг, но, видя меня, наконец усаживается. Я устраиваюсь напротив нее, рядом с тобой, – это единственное свободное место, если не учитывать места отца, которое я никогда не решусь занять.

– А папа не придет? – интересуется Пит.

– Нет, дорогой. Он сегодня задержится.

Пит строит недовольную мину. Он всегда расстраивается, когда отец не приходит к ужину. Мама пытается сгладить ситуацию.

– Ну что ж… – Она улыбается и смотрит поочередно на всех нас.

Обычно она так делает перед молитвой. Я предупреждающе поглядываю на тебя. Не знаю, понимаешь ли ты, что значит мой взгляд. Честно говоря, ужасно боюсь твоей реакции. Ты можешь и заплакать, и засмеяться. Не знаю, что хуже. Когда мама начинает, я перевожу взгляд на пустую тарелку – отказываюсь отвечать за любую твою реакцию.

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Когда она заканчивает, Пит сразу начинает есть. Только тогда я осмеливаюсь посмотреть на тебя. Мы оба выглядим как запуганные звери, не имеющие понятия, чего друг от друга ожидать. Ты вся цепенеешь.

– Флоренс, – обращается к тебе мама.

Ты отзываешься не сразу.

– Да, миссис Арго?

– Угощайся.

– Спасибо. – Ты для приличия кладешь себе пару ложек салата. Я делаю то же самое.

– Расскажите мне про свой проект. – Она поочередно смотрит то на тебя, то на меня. Я решаюсь взять все на себя.

– Мы делаем фильм про Толстого, – говорю я.

– О, Толстой? Я читала его. Мне понравилась одна его книга. Как же она называлась?.. – Она потирает подбородок. – Вроде бы «Преступление и наказание».

– Это Достоевский, мам.

– Правда? – Она отмахивается. – Он ведь тоже русский? И книга мне очень понравилась.

Ставлю все свои карманные деньги на то, что мама никогда не читала «Преступление и наказание» и вообще никаких русских писателей.

– Так что там с Достоевским? – после неловкого молчания интересуется она.

– С Толстым, – напоминаешь ты, еле заметно улыбаясь.

– Ах, ну да, ну да…

– Мы написали сценарий, подготовили рисунки, но все равно еще много работы, – говорю я.

– Я уверена, что вы справитесь. Надеюсь, вы покажете мне этот фильм, когда он будет готов.

Ты ей улыбаешься, кивая.

– Ох, Флоренс, так приятно с тобой познакомиться, а то Сид мне почти ничего о тебе не рассказывал. Да и я уже с месяц прошу его пригласить тебя к нам, а он все отнекивается.

– Я все забывал. Да и времени как-то не представилось, – оправдываюсь я смущенно.

– Ничего, – отзываешься ты.

Я пытаюсь перевести тему на что-нибудь другое. Спрашиваю у Пита, как у него дела. И он сначала без особого энтузиазма, а потом живо рассказывает, как дергал Китти Коллин за косички, и как она была недовольна, и как он подрался с мальчиком вдвое больше него и при этом победил, за что мама, конечно же, его тут же отчитывает. Мы смеемся над этим, но все равно оба непонятно из-за чего напряжены.

Когда все доедают салат, курицу и клюквенный пирог, мама снова произносит молитву, на что ты никак не реагируешь, по крайней мере, не подаешь виду.

– Покажи Флоренс свою комнату, – предлагает мама, вставая из-за стола.

– Может, помочь тебе с посудой?

– Мне Пит поможет, – тут же находится она.

Пит начинает канючить.

– Идите, идите, – подгоняет она, – только дверь оставьте открытой.

– Мам! – ворчу я, вскидывая руки от бессильного возмущения.

Она кивает, и мы выходим. Пит недовольно смотрит нам вслед. Перспектива мытья тарелок его совсем не радует.

Мы поднимаемся молча. Я волнуюсь. Еще никогда в моей комнате не было девушек. Ты будешь первой, и это так неожиданно. Никогда бы не подумал, что ты вообще окажешься в нашем доме: будешь сидеть на нашем диване, на нашей кухне…

– Мне нравится твоя мама, – говоришь ты внезапно, когда мы оказываемся на втором этаже.

– Она клевая, – подтверждаю я. С этим трудно поспорить, даже несмотря на то, что иногда она заставляет меня заливаться краской.

Я открываю двери в комнату и пропускаю тебя вперед. Ты чувствуешь себя здесь как дома: усаживаешься за стол и крутишься в кресле. Я устраиваюсь на кровати.

– Полседьмого, – говоришь ты, глядя на часы над дверью, скорее самой себе. – Наверное, гости скоро уйдут, и я смогу вернуться домой.

– Я тебя не гоню.

– Спасибо.

– За что? – усмехаюсь я.

Действительно не понимаю. Я ничего не сделал.

– За то, что терпишь меня. И прости за этот выпад в гостиной и не переживай. Я в порядке. Это было просто минутное помутнение. Я справлюсь.

Сейчас я этому верю. Ты выглядишь почти хорошо, когда глаза перестают быть чересчур красными. Неужели ужин с моей семьей так благотворно повлиял на тебя?

– Тебе не нужно передо мной извиняться… и переживать я не перестану. Ведь ты странная, но ты мне правда нравишься.

– Как ты можешь быть таким наивно всепрощающим? – удивляешься ты. – Если рай существует, то ты, скорее всего, именно оттуда.

– Нет, я не оттуда и не стремлюсь туда, – признаюсь я, снова усмехаясь, – я просто я. По крайней мере, с тобой я могу себе это позволить. Вероятно, поэтому мне и нравится с тобой общаться.

Ты берешь в руки гитару, стоящую у письменного стола, укладываешь ее себе на ноги и проводишь по струнам.

– Я и не знала, что ты музыкант. Сыграешь мне что-нибудь?

– Вообще-то я паршивый музыкант, а это гитара моего отца. Он пытался научить меня, когда я был в средней школе, но у меня совсем нет музыкального слуха. Так что вся надежда на Пита, хотя сейчас отец слишком занят, чтобы учить его.

– А я всегда мечтала научиться играть на пианино, но у меня не хватало времени на музыкальную школу.

– А на гитаре умеешь играть?

– Нет. – Ты ставишь инструмент на место. – Пожалуй, стоит признать, что я абсолютно бездарна.

Я с усмешкой кошусь на тебя.

– Нет, правда, – тоже улыбаясь, говоришь ты, а потом уже серьезно добавляешь: – Я люблю читать, я ценю силу слова. Мне нравится музыка. Видя красивую картину или скульптуру, я понимаю, что моя душа каким-то образом отзывается на эту красоту. И знаешь, мне так много хочется выразить, но у меня нет таланта, чтобы это сделать. Мои чувства больше меня самой, но я не способна превратить их в нечто восхитительное. Я могу только созерцать. Это очень печально…

– Созерцание – тоже талант, – уже тише добавляю я.

Повисает тишина, которую, к моему удивлению, прерываешь ты:

– Твое зеркало…

– Что с ним? – отзываюсь я нехотя, так как знаю, что ты имеешь в виду.

– Оно стоит лицом к стене.

– С недавних пор мне не нравится на себя смотреть.

И действительно, мое зеркало стоит так уже довольно давно, примерно с той ночи, когда я спал, накрывшись с головой, когда понял, что ты никогда не посмотришь на меня так, как я на тебя.

– Почему?

– Как ты, вероятно, заметила, я не самый красивый парень на планете. Не то чтобы это была такая большая проблема, но иногда это меня все же несколько расстраивает.

Ты пожимаешь плечами.

– Не знаю. Как по мне, ты симпатичный.

Я смотрю на тебя, мысленно прося не издеваться. Но ты, кажется, говоришь серьезно.

– Не смотри на меня так, Арго. Я не слишком хороша в утешении.

– Мне не нужно утешение.

– Но ты же вроде как жалуешься.

– Да нет же. Это ты спросила о зеркале.

– И правда, – ты хмыкаешь, – но знаешь, это все бесполезно. Тебе нужно поменьше думать о том, что о тебе думают другие. Потому что, как бы ты ни выглядел, все равно не сможешь всем нравиться. Люди всегда будут чем-то недовольны. Такова человеческая природа. Но это их проблемы. Не твои. Просто смирись с тем, что ты не самый красивый, не самый умный, не самый-самый, но и черт с этим.

– Дело в том, что я не хочу нравиться всем… я хочу нравиться тебе.

– Может, сначала мы немного не с того начали, и порой я тебя подкалывала. Но ты мне нравишься, – признаешься ты просто, будто это ничего не значит.

Я качаю головой. Это не то, что я хочу услышать. Ты говоришь это таким тоном, словно признаешься в том, что любишь мороженое.

– В таком случае не отталкивай меня.

Ты молчишь, не в силах что-либо пообещать.

– Флоренс…

– Я не знаю, поймешь ли ты, но у меня огромные проблемы с доверием. – Ты тяжело вздыхаешь. Признаваться даже в этом тебе невероятно трудно. – Можешь не верить, но я открывалась людям достаточно долго. Я напризнавалась. И я не знаю, смогу ли снова открыться кому-то, потому что, когда меня предавали, было слишком больно. Чересчур. Я не хочу чувствовать это снова. Я боюсь, что если это опять случится, я больше не переживу.

– Ты даешь окружающим мудрые советы. Так почему себе не можешь? Никто не хочет испытывать боль. Все боятся, но такова жизнь. Счастья не бывает без боли.

Ты горько усмехаешься, по-доброму глядя на меня.

– Я надеюсь, что я правильно сейчас что-то сказал, – неловко бурчу я. Философия не мой конек.

– Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе больше, чем остальным, – обещаешь ты, отчего становится необъяснимо тепло на душе.

– Но не сегодня.

– Нет.

– Но согласиться быть моим другом ты можешь уже сейчас. Тебе все равно нужно жить здесь почти год. Проживи его со мной. А потом, если ты так же будешь хотеть от меня избавиться, я от тебя отстану. Клянусь. Наступит весна, придет твое письмо из Гарварда, и если ничто в тебе не дрогнет, и ты захочешь уехать, и больше никогда меня не видеть – я отпущу тебя. Я не скажу тебе ни слова. Я позволю тебе оставить меня.

Говорю и сам в это не верю. Ведь знаю, что мое сердце разорвется от боли, если ты покинешь меня.

– Соглашайся, Вёрстайл. В этом нет ничего страшного. Я просто буду твоим другом. Я хороший друг?

– Пожалуй… – непонятно соглашаешься ты.

Ты медлишь, потому что ты умная и знаешь, что я не хочу быть только другом.

– Хорошо, – киваешь ты осторожно, – но только другом, Сид. Слышишь? – Ты грозишь мне пальцем. – Если полезешь целоваться, то я тебя ударю. И больно. Понял?

Я киваю и улыбаюсь.

– Если я это сделаю, можешь расцарапать мне глаза, – говорю я, празднуя первую большую победу. А в глубине души надеюсь, что когда-нибудь ты поцелуешь меня первой.

* * *

На большой перемене мы не идем в столовую, где придется расстаться, ведь она делится на мужской и женский залы. Мы устраиваемся на полу у шкафчиков, напротив кабинета литературы.

– Как думаешь, кто будет Гамлетом? – интересуешься ты, пытаясь доесть несчастный сэндвич.

Обычно списки вывешивают через несколько дней после прослушивания на двери кабинета литературы или актового зала.

– Брэндон? – предполагаю я неуверенно. – Похоже, он во всем первый в этой жизни.

Ты усмехаешься.

– А зря ты все-таки не пошел, – добавляешь уже серьезно.

– Ну не начинай, – умоляю я.

– Правда же. Я хочу послушать, что бы ты показал Прикли на прослушивании.

– Я и не готовился.

– Арго, ну давай. Живее! Дама ждет. – Ты усаживаешься поудобнее, сгибая ноги в коленях, и театрально задираешь подбородок так высоко, что, кажется, действительно становишься важной особой.

– Дама… – бурчу я недовольно, становясь перед тобой, будто выхожу на сцену. – Я не буду слишком оригинален, – предупреждаю я и прочищаю горло.

Ты молчишь, но выжидающе смотришь на меня снизу вверх.

Ты не смеешься, даже не улыбаешься, хотя я ждал именно такой реакции. Напротив, ты слушаешь внимательно, внимая каждому слову.

Ты подаешься вперед, на секунду переводя взгляд на что-то позади меня, но потом возвращаешься на прежнее место.

– Арго, – зовет Прикли, стоящий в проходе кабинета литературы и серьезно глядящий на меня, – на минутку.

– Мистер Прикли, я… – Мне почему-то хочется оправдаться, но он не дает этого сделать.

– Всего минута.

Я захожу в кабинет, закрывая за собой двери. Ты смотришь нам вслед, а в конце и вовсе хитро улыбаешься.

* * *

– Что нового, мой принц? – издеваешься ты, когда мы встречаемся на следующей перемене в коридоре у шкафчиков.

Я не отвечаю, пытаясь обдумать произошедшее в кабинете Прикли.

– Это ты, что ли, датский владыка? – ворчу я мрачно, кладя учебник на полку.

Ты довольно усмехаешься. Я же остаюсь серьезен.

– Ты знала, что Прикли был в кабинете?

– Конечно, – отзываешься ты как ни в чем не бывало.

– И что он наверняка услышит меня?

– Пожалуй.

– И ты видела его за моей спиной, пока я говорил?

– Очевидно, что так. – Ты закрываешь шкафчик, взяв все необходимое. – И только попробуй сказать, что я была не права.

Я морщусь от недовольства.

– Так он предложил тебе роль?

Снова морщусь, только теперь от нежелания признавать твою правоту.

– Да, – отвечаю я смущенно и в то же время неохотно.

– И ты согласился?

– Я сказал, что подумаю, но не то чтобы у меня есть выбор.

– Да брось, Арго, я же знаю, что в душе ты ликуешь. Ну признайся!

Я молчу. Потому что, с одной стороны, я чертовски рад и доволен собой. Но с другой – меня бросает в жар, как только представляю полный зрительный зал и себя на сцене.

– Мы сегодня будем работать над проектом? – интересуюсь я, желая отложить мысли о пьесе до лучшего времени.

– Не переводи тему. Мы не договорили. Ты откажешься от роли? – озабоченно спрашиваешь ты.

– Да что ты так прицепилась к этой роли?

– Потому что я хочу знать!

– А я хочу миллиард долларов на свой счет, – говорю саркастично, но, видя твое недовольство, добавляю: – Не все получают желаемое. Жизнь очень редко похожа на канун Рождества.

– А я-то думала, что всегда – на коробку конфет[24], – скептически бормочешь ты.

На минуту повисает неловкая тишина, которую прерываешь ты:

– Может, ты и не веришь мне, но ты здорово произнес тот монолог, словно действительно чувствовал все то, о чем говорил. И ты будешь круглым дураком, если упустишь такую возможность.

Я верю тебе. Правда. Но меня это не успокаивает.

– Тогда я говорил это только тебе. Мне было спокойно, я был уверен в себе. На сцене я так не смогу.

– Чего ты боишься?

– Что провалюсь, что подвергнусь критике. Вероятно, так, – отвечаю я неуверенно, но предельно честно.

– Не критикуют только тех, кто ничего не говорит, не делает и никем не является. – Ты подаешься вперед. – Ты же не хочешь быть никем?

Я некоторое время обдумываю сказанное.

– Я не откажусь от роли. Ладно? И давай больше не будем об этом, хотя бы сегодня. Мне нужно переварить эту мысль.

– Хорошо, мой принц.

Я качаю головой.

– Я тут подумала, – начинаешь ты, прерывая молчание, – продолжить работу над проектом у тебя.

– Это еще зачем?

Но ты не успеваешь ответить.

– Сид! – слышится до боли знакомый голос позади.

Я оборачиваюсь и вижу перед собой Синтию Милитант. Она, словно в кокон, запрятана в одежду: ни одного голого кусочка кожи, не учитывая лица. Последние несколько лет она выглядит именно так. Я помню ее иной…

Ты разительно от нее отличаешься. Хотя, если не вдаваться в детали, у вас многого общего: светлые волосы, большие глаза и бледная кожа.

– Я только узнала, что ты получил роль. Как ты это сделал? Ты ведь не проходил прослушивание.

– Откуда ты знаешь, что я ее получил? – отвечаю я удивленно.

– Список висит на дверях актового зала.

И как так могло выйти? Я не давал согласия.

– Добро пожаловать в труппу, – поздравляет Милитант, хотя мы с ней давно не друзья и она не обязана быть со мной вежливой.

– А ты кого играешь? – спрашиваешь ты у нее, скрещивая руки на груди.

– Офелию, возлюбленную…

– Спасибо. Я знаю, кто это, – перебиваешь ты.

– Ты в курсе? Завтра начинаем репетиции. В девять.

– Ладно, спасибо, – отвечаю я, все еще шокированный этой новостью.

– Увидимся завтра, Сид. – Она пересиливает себя, чтобы улыбнуться.

Ты не прощаешься с ней, вероятно, считаешь это выше своего достоинства. Она мельком глядит на тебя через плечо, но, ничего не говоря, удаляется.

– Она на тебя запала, – подмечаешь ты колко спустя пару секунд.

– Заткнись.

– Точно запала, – повторяешь ты, после чего мы расходимся по кабинетам.

* * *

Я: А что бы ты сделала, предложи я тебе, ну скажем, лет через десять выйти за меня замуж?

Ты: Друзья такого друг другу не предлагают… а мы ведь друзья.

Я: Ну так я же чисто гипотетически.

Ты одариваешь меня непонятным взглядом скептицизма.

Ты: Тогда спроси лет через десять.

Я: Думаешь, мы все еще будем общаться, через десять-то лет?

Ты: Что-то мне подсказывает, что ты так просто не отвяжешься.

Минутная пауза.

Ты: А ты не замечал, что почти никто не зовет меня полным именем?

Я молчу.

Ты: А ведь оно не такое уж и длинное. Это человеческая природа: все сокращать, убавлять, уменьшать. Укорачивать, укорачивать, укорачивать, пока ничего не останется. А потом создавать новое, с виду совершенное, но абсолютно пустое.

Я: Ты о чем?

Ты: Сложно смотреть на то, как мир катится в тартарары. Ты никогда не задумывался? Люди уничтожают друг друга и сами себя. Модели становятся все худее, телефоны и ноутбуки все тоньше, мозг все меньше, нормы морали и вовсе исчезают. Скоро мы станем совсем прозрачными, а потом от нас вообще ничего не останется.

Я: Даже если это и случится, думаю, мы не доживем.

Усмехаешься.

Ты: Мы уже дожили. Мы по уши в этом дерьме.

Я: И ты тоже?

Ты: Возможно, больше, чем некоторые. Иногда мне и вовсе кажется, что я мертва, настолько я порой ничего не чувствую.

Я: А смотришься порой очень живенько.

Снова усмехаешься.

Я: Вот сейчас и вовсе от живого не отличишь.

Тоже смеюсь.

Ты: Иногда я хорошо притворяюсь. Вообще-то почти всегда. Встаю утром, надеваю маску заинтересованности в себе и окружающих и черную одежду – ношу траур по себе. Кроме меня, этого никто не делает – они просто не знают, что я мертва.

Я: Не хочу ни дня носить по тебе траур. Хочу воскресить тебя.

Ты: Что ж, попробуй. Только вряд ли у тебя получится.

Я: А ты не слишком сопротивляйся. Помоги мне помочь тебе.

Молчание.

Я: Знаю, я не тот друг, который тебе нужен, но я единственный, кто у тебя есть.

Ты: Почему ты думаешь, что не нужен мне?

Я: Ты всегда смотришь на меня сверху вниз.

Ты: Я никогда на тебя так не смотрела!

Молчание.

Ты: Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться.

Я: Это ты придумала?

Ты: Нет. Габриэль Гарсия Маркес придумал.

Я: Никто такого права не имеет.

Ты: В любом случае, если ты поможешь мне, то я позволю тебе так на меня смотреть.

Я: Но я не хочу!

Пауза.

Ты: Вот именно поэтому я и позволяю тебе помочь мне подняться.

* * *

Субботняя репетиция длилась почти шесть часов – я вымотан. Иду домой, не видя ничего вокруг. Милитант еще пытается мне что-то сказать, но я лишь отмахиваюсь.

Когда добираюсь домой, на часах начало четвертого. Отца дома нет – по субботам он работает. Мама с Питом уже пообедали, теперь смотрят какой-то черно-белый фильм в гостиной. Я останавливаюсь в проходе и гляжу на них.

– Как дела? Как репетиция? – интересуется мама, поворачивая голову в мою сторону.

Я морщу нос.

– Хочешь есть?

– У нас сегодня яблочный пирог на десерт, – хвастается Пит, не отвлекаясь от телика.

– Круто, – угрюмо бурчу я. – Нет, я, пожалуй, просто отдохну.

Собираюсь с силами, чтобы подняться по лестнице.

– В комнате тебя ждет приятный сюрприз, – предупреждает мама с хитрым блеском в глазах.

Я останавливаюсь и смотрю на нее в течение нескольких секунд, но ничего не спрашиваю. Может, она имеет в виду кусок пирога?

Поднимаюсь, забывая про сюрприз, но, когда оказываюсь в комнате, понимаю, о чем речь, точнее, о ком. О ком, как не о тебе?

Ты, сидя на полу, корпишь над нашей работой. Заходя, я по привычке хватаюсь за ручку, чтобы закрыть дверь.

– Твоя мама просила не закрывать дверь, когда вернешься, – говоришь ты, не поднимая взгляд.

Я цокаю, закатываю глаза и открываю дверь нараспашку.

– Это нарушение прав человека, – заявляю я, кидая полупустой рюкзак на пол рядом с кроватью. Сам сажусь туда же.

– Сразу хочу сказать в свою защиту, что меня впустила твоя мама.

– Ты все-таки перенесла сюда материалы? Даже меня не спросила.

– Я спрашивала.

– Но я не сказал «да».

– Но и не закричал «нет».

– Почему ты не хочешь, чтобы я приходил к вам домой?

– Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты приходил. Я и сама не хочу там оставаться. Тот дом меня гнетет.

Тяжело вздыхаю и, кладя рюкзак под голову, ложусь на пол. Смотрю в белый потолок и зеваю. Ты продолжаешь работать. Тишина. Меня клонит в сон.

– Я тут увидела у тебя на столе попытки написать эссе в колледж…

– Правда? – хмыкаю я.

Все мои попытки состоят лишь в том, что я беру лист и пишу, что хочу поступить в колледж, и на этом все заканчивается. Я выбираю педагогическую школу Бостонского университета, но вот весомых причин, чтобы убедить приемную комиссию, у меня нет. Не могу же я написать, что хочу быть ближе к тебе.

– Педагогическая школа?

– Да. Буду изучать проблемы, с которыми сталкиваются глухие.

– Так ты все-таки определился?

Я открываю глаза.

– Я всегда был достаточно определен. – Это неправда. Я до сих пор сомневаюсь.

– И почему же ты выбрал именно ее?

Я мнусь, не зная, как объяснить.

– Ну… я не слишком люблю говорить с людьми и в целом говорить. Я не великий оратор. Мне не нравится мой голос, и, оказывается, я вообще не очень люблю слышащих – они постоянно слышат что-то не то…

– …и это делает тебя идеальным кандидатом для работы с глухими.

– Вот только в эссе этого не напишешь. – Я сажусь. – Понимаешь, я хочу помогать тем, кому в этой жизни повезло меньше, чем мне.

– Конечно, – подтверждаешь ты скептически, – особенно если этот кто-то родился с золотой ложкой во рту и счетом в банке на миллион долларов.

Я замолкаю, не находясь сперва, что ответить.

– Я бы не променял слух ни на какие деньги в мире. – Снова ложусь. –  Сколько ты здесь? – Скрещиваю руки на груди.

– Полчаса. Может, чуть дольше.

– Если тебе интересно, могу рассказать о репетиции.

– Давай, – позволяешь ты со смешком.

– Ну, это… это отстой, вот что я тебе скажу. Никакого очарования театра, никакой романтики или чего-то в этом роде. Просто повторяешь одно и то же как попугай, и так раз за разом.

– А ты чего ожидал?

Пожимаю плечами. Лежа это не очень удобно делать.

– А что ты сегодня делала?

– Ничего особенного. Я, наверное, странный человек, но я не люблю выходные.

– Как это? – Я правда не понимаю, ведь я именно тот человек, который с понедельника отчаянно ждет вечера пятницы.

– Так это, – эхом отзываешься ты, – мне нравится работать. Застой губителен.

– Тебе стоит познакомиться с моим отцом. Он жутчайший трудоголик.

– Ты, конечно, не обижайся, но твой отец не самый приятный человек. Он мне не нравится.

С чего обижаться? Порой даже мне не нравится мой отец, особенно когда я вижу расстроенное лицо брата, когда тот узнает, что отец не явится на ужин. А тебе он и подавно нравиться не должен, учитывая, что он говорил о твоем отце.

– Мне нравятся простые люди с редкими талантами, – заявляешь ты спокойно.

– Как, например?..

Лежу улыбаясь. Жду комплимента.

– Как твоя мать. Она обладает редчайшим даром… Она умеет слушать, и не просто слушать, а слышать, что очень редко в наши дни.

– Ты, должно быть, шутишь? Я сказал ей про пьесу по «Гамлету» неделю назад, а она все никак не запомнит и вечно путает. А помнишь, как было за ужином: только мы заговорили о Достоевском, и она тут же забыла о Толстом?

– Ну, скажи мне, почему она должна помнить о каком-то Гамлете? И какое ей дело до каких-то там русских писателей? Они все далеко, да и мертвы. А вы с Питом живы. Вас она слушает и слышит. Она все запоминает, о вас она все знает. Ты не понимаешь, насколько вам повезло.

– Все я понимаю.

– Она вами так интересуется и слушает с неподдельным интересом. Она почему про Достоевского начала? Хотела приблизиться к тебе, а уж то, что «Преступление и наказание» не Толстой написал, в конце концов, значения не имеет. Сомневаюсь, что в Корке это кого-то интересует…

Я снова сажусь.

– Может, ты прекратишь работать и мы пойдем перекусим? У моей мамы, чтоб ты знала, есть еще один редкий дар: она готовит отличные пироги.

– Нет, спасибо. Надо поработать.

– Да что ты так волнуешься? У нас куча времени на эту работу.

Молчание в ответ.

– Флоренс!

Поднимаешь усталый взгляд и молча смотришь.

– Что у тебя с глазами? Ты сегодня ночью опять не спала?

Пожимаешь плечами, что обычно значит либо «не знаю», либо «мне пофиг», либо «нет, и что с того?». В данном случае скорее последнее.

– Вот мне интересно, что же ты делаешь, если не спишь?

– Занимаюсь. Мне нужно наизнанку вывернуться, чтобы соответствовать стандартам Лиги Плюща[25].

– Спать тоже полезно, знаешь ли.

Ты мычишь в ответ. И я, честно говоря, не имею понятия, как это толковать.

– Ты не помогаешь мне разобраться, Флоренс, только запутываешь, а мы ведь теперь друзья.

Ты тяжело вздыхаешь, отвлекаешься от ноутбука и садишься прямо.

– А знаешь, мне приснилось кое-что странное. Только это случилось позапрошлой ночью.

– Так ты все-таки спишь? – подкалываю я.

– Я видела тебя на сцене, – ты пропускаешь мою фразу мимо ушей, – ты был Гамлетом.

– Позапрошлой ночью? Тогда я же еще не получил роль.

– Вот именно.

– Ой, да ты прикалываешься, – отмахиваюсь я.

– А вот и нет. Это был вещий сон и, кстати, уже не первый.

– Так я тебе часто снюсь, что ли?

– Ты это… не обольщайся слишком сильно.

– И все равно я не верю. Ты просто вбила себе это в голову, вот и приснилось.

– Хорошо, если мне что-нибудь такое приснится, я скажу до того, как это произойдет, и мы проверим.

– Ладно, – хмыкаю я. – А теперь бросай это все и пошли есть пирог. Я жутко проголодался.

Ты нехотя идешь со мной. И когда мы проходим на кухню, я с жадностью отрезаю себе огромный кусок. Наедаюсь сам и тебя тоже заставляю поесть. Ты долго сопротивляешься, но в конце концов сдаешься: съедаешь небольшой кусок, а потом, посидев пару минут, просишь добавки. И почему ты бываешь такой упрямой?