Противоположности притягиваются. Это неправда.

Притягиваются схожести – тоже неправда.

Любовь, как и все остальное, требует золотой середины.

«Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга,

и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга».

Не помню, кому принадлежит эта фраза

(не ставь мне за это двойку, Нил. Я не шучу!),

но она мне понравилась, и я ее запомнила.

Любовь – величайшее счастье и большое бремя.

Однажды Сид сказал, что счастья не бывает без боли.

Он был прав. Любовь – это боль.

Все сторонятся боли, как огня. Но если это любовь,

то будет больно. Все, что важно в жизни, есть боль.

Появление на свет – боль, взросление – боль,

развитие – боль, первый секс – боль.

В смерти нет боли, только в жизни.

Но также любовь – это покой.

И если двое находят золотую середину

между болью и покоем, это и есть истинная любовь.

1

Я не чувствую боли. Я не чувствую страха. Ничего не чувствую. Ничего не говорю. А возможно, я чувствую так много, что утопаю в себе, в бесконечном болоте застывающего цемента. Нет слова ни в одном языке мира, чтобы выразить ту боль и отчаяние, которые я пережила там, ползая на коленях у подножия креста, вымаливая спасения (у кого?) для любимого друга и дорогого мужа.

– Мы похороним его на кладбище со всеми сопутствующими ритуалами, – говорит Кеннел. Его руки, его идеальные руки пианиста сжимают Библию. Я хочу разорвать ее в клочья. Я хочу разорвать его в клочья. Но у меня нет сил. Сид, у меня ничего нет! – Йенс считает, что это будет хорошим завершением для праведника, которым он стал.

Мысленно я выбегаю на улицу и кричу. Кричу так долго, что срываю голос.

– Флоренс – вдова и должна вернуться в отцовский дом, пока не будет готова снова стать женой.

Неужели я боготворила этого человека?

Молли – единственная живая душа, с которой я могу говорить. Она единственная, ради кого я дышу. На время моя маленькая Молли вынуждена стать старшей, и у нее это получается куда лучше, чем у меня: кормить, мыть, укладывать спать теперь ее забота.

– Я старшая. Как бы я хотела быть лучше в этом. – Я сжимаю ее тоненькое запястье.

– И будешь. Когда поешь, – каждый раз терпеливо отвечает она.

Но ее присутствие и забота не могут заполнить пустоту внутри. Всеобъемлющая, звенящая, бескрайняя пустота – весь мир сужается до стен спальни, до последних слов Нила: на обороте. Эта загадка не должна быть сложной – он знал, на что я способна. Была способна. Теперь я не могу даже поднять ложку – эта ноша слишком тяжела. Если бы не Молли и Хелен, я умерла бы голодной смертью – мой личный обряд сати. Но они поддерживают во мне жизнь: Молли – из любви, Хелен – из жалости. Но куда милосерднее было бы позволить мне умереть, на этот раз окончательно.

Говорят, бесы, которые охватили Нила, остались во мне болезнью души и тела. Кеннел пытается излечить мою агонию молитвами. Как жаль, что я не верю в Бога.

– Боже, прошу Тебя о нашем больном… Призри на страдания его души и тела и яви ему милосердие Твое. Позволь ему почувствовать величие Твоего человеколюбия и в здравии и радости вернуться к нормальной жизни. А пока он болен, укрепи в нем уверенность в Твоих отцовских планах и помоги покориться воле Твоей, а нам, его близким, помоги окружить его сердечной заботой и пониманием. О Господь Иисус, в Своей земной жизни Ты с готовностью отзывался на мольбы об исцелении; Тебе препоручаем мы нашего больного. Богородица, Больных Исцеление, окружи его Своей материнской заботой. Аминь.

Я так хотела, чтобы этот сильный и неприступный мужчина был у моих ног, поклонялся и принадлежал мне. Душой и телом. И вот он стоит на коленях у кровати, вымаливает мое прощение. Вымаливает прощение Господа за то, что сделал. Его руки сложены в молитве, и он шепчет эти слова. Раз за разом. Раз за разом. Неужели не понимает, что это приносит мне еще большую боль?

– Прошу, услышь меня. Флоренс… Послушай.

– С удовольствием, если ты помолчишь.

Он поднимает голову – я говорю с ним впервые за несколько дней.

– Я сделаю все, чтобы Нила похоронили как положено, чтобы его душа обрела покой. Я глубоко уважал этого человека. Клянусь! Это правда. Но у меня не было выбора. Мне не оставили выбора.

– Слишком рано. Вы заставили его обрести покой слишком рано.

Он садится на кровать, смачивает тряпку в холодной воде – капли тихо падают на пол – и кладет мне на лоб. Он склоняется над моим ухом так низко, что я ощущаю горячее дыхание.

– Он мог бежать, но не хотел.

Кеннел пытается дотронуться, но я отбрасываю его руку.

– Он знал, что, если сбежит, Доктор придет за тобой. Он хотел воссоединиться с женой. Он сделал свой выбор, и мы должны уважать его.

– Что?

Он берет мою ладонь и касается губами, спускается до запястья.

– Я говорю, что мы должны принять его решение.

– Нет, до этого.

– Он хотел воссоединиться с женой.

На обороте. Фотография прекрасной улыбающейся женщины. Порой я бываю непозволительно глупа.

– Хочу встать.

– У тебя жар.

Я сажусь в кровати.

– Дом Нила, его обыскали?

– Да, но кроме книг ничего не нашли. Сейчас он заперт.

– Мне нужно туда, и ты проведешь меня.

Я рассчитываю на сопротивление, но он не оказывает его.

– Хорошо, Флоренс. После похорон я проведу тебя.

Я вдова и имею право плакать у гроба мужа, но не плачу. Хор провожает его в последний путь. Нил Прикли, распятый на кресте, умер ни за что. Они убили его ни за что. А теперь преподобный читает молитву за усопшего. Бог давно оставил это место. В нем главенствует Йенс. Он способен на все, совершенно на все, чтобы сохранить и приумножить свою власть. И горожане способны на все, чтобы сохранить и приумножить его власть. Прикли был уважаемым членом общины, поэтому по городу ходят слухи. Люди перешептываются, сомневаются, но никто не посмеет пойти против Доктора. Никто, кроме того, кому нечего терять.

Кеннел открывает передо мной дверь в дом, который успел стать нашим – моим и Нила. На столе стоит наполовину пустая кружка, из которой он пил. В гостиной на спинке дивана лежит кремовый свитер, который он носил. Под стол закатился карандаш – зеленый с белыми полосками, которым он проверял сочинения. Дом еще не остыл. Если бы Йенс был способен на любовь, он оставил бы меня здесь, погребенной под воспоминаниями, но, к счастью, такое чувство ему неведомо.

Коробки на чердаке, но Нил не отправил бы туда ее. В его спальне холодно и пусто. Над кроватью висит распятие – он знал, что это обязательный атрибут, но он покрыт белой краской и почти сливается со стеной – небольшая лазейка, но все же лазейка.

Я отодвигаю ящик прикроватного столика и нахожу там рамку с фотографией. На обратной стороне послание. Я бы узнала этот почерк из тысячи: крупный учительский почерк. Ноги подкашиваются, и я сажусь на кровать. Строчки расплываются перед глазами.

Я пишу это, находясь в здравом уме и твердой памяти. Но если ты это читаешь, значит, я уже мертв. Не лей по мне слезы. Я проработал учителем почти тридцать лет, семнадцать из них был вдовцом – нет ничего такого, что вызывает во мне истинный страх. Когда я вернулся в Корк, в глубине души я понимал, что подписываю себе приговор. Подобно заключенному в камере смертников я ждал его исполнения. После смерти Ланы я был готов к его исполнению. Я был готов к смерти. Когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ. И я смотрел. Смотрел слишком долго.

Я выполнил свое предназначение и, надеюсь, смог что-то изменить. Не ищи мести, не пытайся защитить моих мальчиков – они умные ребята и справятся сами. Пойми, как сбежать, и беги без оглядки. Живи настоящим и будь счастлива. Ты как никто этого заслуживаешь.

2

Ночами я расплываюсь лужицей из слез, но утром я кремень – я должна держать голову высоко. Хотя бы попытаться. Ради Молли. Ради Нила.

Посевной сезон и жатва давно завершены, но у женщин в Корке всегда хватает забот: шить, чинить, стирать, готовить, кормить скот – работа есть для каждой, и ее ничуть не меньше, чем было летом.

– Поживее, Вёрстайл, а не то мы и через век не управимся.

У миссис Тэрн теперь вдвое больше учеников, и из-за этого она превращается в сущего дьявола. Ей нужно кого-то наказывать, и поэтому, несмотря на то, что ей необязательно посещать женский дом, она приходит после занятий и не на шутку испытывает мое терпение. Когда я работаю на кухне – мне доверяют только чистку овощей, – представляю, как втыкаю в нее нож, и меня ненадолго отпускает.

Сара до дрожи неразговорчива. Время от времени она сидит, уставившись в стену. Но сегодня в ее глазах я замечаю какое-то… понимание.

– Мне очень жаль, Флоренс, – говорит вдруг она, разрезая тишину. Я не уверена, что вообще знала до этого, как звучит ее голос. – У меня не было возможности сказать это раньше, но мне жаль.

– Мне тоже.

Наши глаза встречаются. Они зеленые – у меня и у нее, но мои глаза теплые и круглые, ее – холодные и миндалевидные. После изгнания бесов в них что-то умерло.

– Твое дитя.

– Я хотела его вернуть, – признает она и кидает очищенную картофелину в ведро.

– Твоего сына?

– Откуда ты знаешь?

– Ты видишь его, да? В пустых углах детской комнаты.

– Всегда.

– Что произошло?

– Сон, – выдыхает она. – Он уснул и не проснулся. Совершенно здоровый младенец. Никто так и не понял, что случилось.

– И вы приехали сюда, чтобы вернуть его?

– Мы ждали его почти три года. Я потеряла счет всем тем разам, когда… когда не получалось. Из меня выходило больше крови, чем из какой-либо женщины.

Она хочет ребенка, но не может его родить. Я могу родить, но не хочу. Жизнь чертовски несправедлива. Если бы я могла, я отдала бы ей свою матку, чтобы она осчастливила хоть кого-нибудь.

– Это случилось опять.

– Это?

– Выкидыш. После обряда очищения. Но мы не стали говорить Йенсу.

– Ты ведь понимала, что это не сработает?

– Но я хотела, чтобы это сработало.

И я кожей чувствую, как сильно, как смертельно она этого желала. Так же, как когда-то я желала вернуть Сида, пусть даже ценой собственной жизни.

Нож слетает с картофелины, и на ее пальце появляется длинная красная полоса. Кровь капает на пол, но она не морщится, не испускает ни звука. Я вскакиваю и достаю бутылку со спиртом. Промываю ее рану, обрабатываю – неумело, неуклюже, но как могу.

– Нил этого не заслужил, – говорит она.

– Ты тоже.

– Каково теперь там?

– Там?

– Не здесь.

– Внешний мир? Я не была там целую вечность. Но думаю, он такой же. Там все проще и одновременно сложнее.

– Но ты хочешь вернуться?

– Хочу. А ты?

Она долго не отвечает.

– Я хотела ребенка. Мы оба хотели. Но что, если нам не суждено? Ни в каком мире. Я устала пытаться, устала жить в вечном страхе и надеждах. Я хочу просто жить.

– Понимаю.

– Что ты будешь делать дальше?

– Если бы я только знала.

– Как бы там ни было… – она придвигается ближе, накрывает мою ладонь своей, – если ты захочешь избавиться от него, мы на твоей стороне и готовы помочь.

Мы провели бок о бок почти полгода и ничего друг о друге не знаем, но я ей верю. Мы потеряли остатки надежды в этом месте. Мы так непохожи, но, смотря на нее, я вижу свое отражение. У меня есть союзник.

3

Пропасть, она существует. Между мной и Молли растет пропасть. Она ширится с каждым днем, и вот я уже не способна до нее докричаться. И пусть она ухаживает и присматривает за мной – порой я притворяюсь слабее, чем есть, чтобы получить ее внимание, – ее не бывает в доме с фиолетовой крышей. Ее душа в доме Доктора или у кровати в молитве перед крестом. Она говорит, что молится, в том числе за меня. Я не хочу, чтобы она молилась, я хочу, чтобы она жила.

– Ты позвала ее? – спрашивает Роберт.

– Да.

Но к ужину Молли не спускается. В спальне тоже пусто, лишь на кровати лежит Библия. Молли никогда бы не оставила ее тут, она отвела ей особое место на прикроватном столике.

Я стучу в дверь ванной.

– Ты как? Все нормально? Если у тебя начались месячные, я могу принести…

– Уходи!

– Что случилось?

Тишина.

– Прошу, открой, и мы что-нибудь придумаем. Я не буду ругаться. Мэри…

Дверь открывается и передо мной предстает картина, достойная самых страшных кошмаров. На полу за Молли растянулся кровавый след. Я подбегаю к ней, склоняюсь. Дышит. Но откуда кровь? Откуда столько крови?

– Это менструация, да? Это она?

Она заходится слезами. Внутри у меня леденеет, и сердце падает в желудок. Ее юбка в районе паха в крови. Под ней тоже лужа крови. Соберись, Вёрстайл, она знает меньше твоего и напугана гораздо больше.

Я беру ее лицо в похолодевшие ладони.

– Это… я не знаю, что это… – всхлипывает она.

– Как долго это длится?

– Сегодня утром очень сильно болел живот. Это же просто месячные? Как ты и говорила? Почему в этот раз так много крови. Почему, Флоренс? Я умру?

– Успокойся, – я целую ее в лоб, – все будет хорошо. Ты не умираешь. Я помогу тебе. Мы справимся.

Она вздрагивает, когда в проходе появляется Роберт.

– Беги за Хелен!

Он не слышит. Я бросаю на него взгляд, способный пронзить насквозь.

– Быстрее! Ничего не говори Йенсу, только Хелен.

Его торопливые шаги сбегают по лестнице. Дверь захлопывается.

– Это просто кровь. Слышишь? С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо. – Я целую ее в висок. Я должна что-то сделать. Но что? Однажды я уже видела такое. Это случилось в зале суда у женщины, чьего мужа посадили на двадцать восемь лет. Но она была взрослой и беременной. Моя тринадцатилетняя сестра не может быть беременна. – Я посмотрю, ладно?

Она кивает, и слезы катятся по щекам. Я поднимаю ее юбку, стараясь сохранять непроницаемое лицо, но меня начинает трясти – внутренние стороны бедер покрыты кровью со сгустками.

– Говори со мной. Отвечай мне, пока Хелен не придет и не поможет нам, хорошо?

Она скулит. Мороз по коже. Все мои слова не имеют смысла.

– Помнишь, отец Кеннел рассказывал о Деве Марии, о том, как она родила Христа?

– Да.

– Она родила Христа от непорочного зачатия. Это ты тоже знаешь… Но в жизни так не бывает, понимаешь? Мы говорили с тобой об этом. Женщина может родить ребенка только от мужчины.

– Это ребенок? Все это?

– Успокойся. Прошу. Я тебя люблю. Я тебя ни в чем не обвиняю. Никогда не обвиню. Мне нужно понять.

Она скручивается калачиком и беззвучно молится. Я прижимаю ее к себе и укачиваю, пока не приходит Хелен.

– Что мне делать?

– Ничего, – отвечает она, усаживаясь на колени возле Молли. – Выйди!

– Я не оставлю ее!

– Ты не в себе и передаешь это состояние сестре. Выйди!

Я не подчиняюсь.

– Роберт, прошу…

Он хватает меня и выволакивает из ванной. Сперва я пытаюсь вырваться, но в спальне падаю ему на грудь и захожусь в рыданиях.

Хелен долго не покидает ванную. Когда Роберт укладывает Молли в кровать, она тут же забывается сном, выпадает из реальности, не в силах понять произошедшее.

– Это был выкидыш? – спрашиваю я, дрожащими руками ставя стакан на стол.

– Да, Флоренс. Но тебе нужно успокоиться, слышишь?

– Никому не говорите. Прошу, Хелен… Никому.

Она подается ближе и через стол накрывает мои руки своими.

– Успокойся. Твое состояние передается ей. Успокойся.

– Я спокойна. Не хочу… чтобы ей навредили…

– Срок был маленьким, и бульшая часть плодного яйца вышла вместе с кровью.

– Почему ее было так много?

– При раннем выкидыше кровотечения более обильные, чем на поздних сроках.

– Почему?

– Так устроен организм. При ранних сроках беременности плодное яйцо покрыто ворсистой оболочкой. Эти ворсинки очень хрупкие, и во время выкидыша часть из них отделяется от стенки матки, а другая – отрывается и остается прикрепленной к ней, препятствуя остановке кровотечения. Оно прекратится только после того, как все остатки плодного яйца покинут матку.

– Сколько это?

– Как правило, две-три недели. Сейчас мы должны занять выжидательную позицию. Все это время кровотечение будет сопровождаться слабостью и сонливостью, поэтому ей лучше не вставать.

– Что, если через три недели оно не остановится?

– Тогда… – она опускает взгляд, – понадобится медикаментозное лечение или вакуумная аспирация полости матки.

– И где это можно сделать в Корке?

Она не отвечает. К глазам подступают слезы, которые я подавляю, сжимая руки в кулаки.

– Только не говорите, что ее судьбу решит Бог. Не говорите это о тринадцатилетнем ребенке. Не смейте, Хелен!

– Не скажу, Флоренс. Я переживаю не меньше твоего.

– Что же делать?

– Пока мы можем только ждать и не беспокоить ее. Волнение ей точно ни к чему. Я останусь здесь и буду присматривать за ней. На всякий случай.

– А как же ваш муж?

– Он любит Молли так же, как и я.

– И что он сделает с ней, когда узнает? Изгонит из нее бесов? Или распнет на кресте, как моего мужа? Или позволит мне самой оказаться на нем, чтобы спасти ее?

– Флоренс, Йенс не совершит такого с ребенком. Он дорожит Мэри как своей дочерью. Наказание понесет тот, кто сделал это с ней. Как думаешь, кто это мог быть?

– Я не знаю.

На самом деле ответ есть, но я не хочу произносить его вслух.

– Мы все выясним, но пока нужно позаботиться о Мэри.

– В ваших силах… провести выскабливание?

– Вакуумную аспирацию. Нет, это не в моих силах, но пока она не нужна. Организм Мэри молод и вполне может справиться сам. Она справится.

– Что ж, я верю вам. И лучше для вас, чтобы так оно и было.

Я позволяю Хелен остаться в моей спальне. Кровать мне сегодня не понадобится. Моя кровать – кресло в комнате Молли. Всю ночь я прислушиваюсь к ее дыханию, чтобы убедиться, что она в порядке. Уже подростком я знала, что не стану матерью, и, для того чтобы окончательно обезопасить себя и свое будущее, я решилась на внутриматочную спираль – мне никогда не придется убеждаться, дышит ли малыш. Но теперь он у меня есть…

Как только она просыпается, я сажусь к ней на кровать, сжимаю ее руку. Я не покажу ни страха, ни сомнений. Она моя, и я буду защищать ее, даже ценой своей жизни.

– Пить…

Я подаю ей стакан. Струйки воды текут по подбородку, проливаются на сорочку.

– Ты говорила… о Деве Марии… и что такого не бывает. Но почему?

Я знала, что она спросит, и знаю, что должна отвечать правду.

– Женщина должна быть с мужчиной, чтобы забеременеть.

– Да, ты говорила. Брачная ночь. Но что это значит?

Религиозное воспитание – попытка обмануть женщин в угоду обществу, возглавляемому мужчинами. Это так несправедливо.

– Мужчина и женщина проводят ночь, а может, и не ночь, вместе. Это очень интимный процесс, потому как в идеале каждый отдает себя телом и душой без остатка. Мужчина извергает семя в тело женщины, где зарождается новая жизнь.

– А ты была с мужчиной?

– Да.

– С мистером Прикли?

– Нет.

– Но только он был твоим мужем.

– Это решение принимают двое. Не церковь, не Бог и не брак.

– Это был Сид?

– Нет.

– Но ты же любила его.

– Любовь желательна, но необязательна.

– Значит, ты была с тем, кого не любила?

– Значит, так.

– А меня учишь иному?

– Лучше учиться на чужих ошибках.

Она задумывается, но ненадолго. На лице остаются только глаза.

– Но у меня ничего такого не было. Клянусь. Я не была с мужчиной. Я не могла. Это же… неправильно. Я даже никому не обещана.

– Подумай хорошенько, Молли. Прошу… Ты можешь мне верить. Я тебя не оставлю. Я люблю тебя больше всех на свете.

– Свершилось чудо, Флоренс. Что, если свершилось чудо? Ты говоришь, что так не бывает, но с Девой Марией это случилось. Она была девой и до Христа, и после. Почему я не могу?

Я придвигаюсь к ней и целую в лоб, стараясь меньше касаться, боюсь причинить боль неаккуратными движениями. Я знаю свою сестру и знаю, когда она врет. Но не сейчас. Она верит в это, и у меня по телу пробегает дрожь…

Мужские лица то и дело вспыхивают в голове. Все они недостойны и ее мизинца.

Я в ужасе отталкиваю их от себя.

Я в ужасе.

4

Я врываюсь в дом Арго. Флоренс Вёрстайл мертва – она давно мертва, но старшая сестра Молли жива – и она готова разорвать любого.

– Мне нужно задать вопрос и услышать честный ответ.

– Только если это не касается катушек и челноков, – без улыбки отшучивается Питер, проходя за мной в гостиную. Он осунулся и… постарел. Не думаю, что это слово применимо к семнадцатилетнему юноше, но так и есть. Я вижу это в его глазах. Я ненавижу жизнь за то, как она ни с того ни с сего выбивает дверь ногой и требует от ребенка, чтобы он в одночасье стал взрослым, и он, за неимением других вариантов, становится.

Я люблю этого мальчишку всем сердцем – не могу не любить, но я сожру его живьем, если он к этому причастен.

– Мне очень жаль, Флоренс. То, что они сделали с Нилом. Я не…

– Ты спал с ней?

Он наклоняет голову набок, будто не расслышал.

– Не понял.

– Молли. У вас что-то было?

– Она ребенок.

– У вас всего четыре года разницы, так что, очевидно, для тебя она не ребенок, только если ты сам не признаешь себя ребенком.

– Это полная чушь. Я понятия не имею, о чем речь, и мне не нравится, как ты обвиняешь меня, ни в чем толком не разобравшись.

Я тяжело выдыхаю, в груди колет. Мне не хватает воздуха. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил, и я едва не падаю, но цепляюсь за подлокотник дивана и присаживаюсь на край.

– Что с тобой? – Он становится на колени, глядя на меня снизу вверх.

– Мне нехорошо, Пит.

– Хочешь, я принесу воды или… – Он порывается встать, но я беру его за запястье.

– У Молли случился выкидыш. Она до конца не поняла, что произошло. С процессом того, как этот эмбрион оказался в ее матке, она и подавно не знакома. И я спрошу еще раз…

– За кого ты меня принимаешь?

– За семнадцатилетнего парня, очевидно.

– Она мой лучший друг. Она… я… я уважаю ее… я бы не стал. Ты винишь в этом меня? Почему?

– Прошу, Питер, скажи правду. Я хочу знать правду. Это не дает мне спать. Я покричу на тебя, возможно, даже ударю, но я… – Я вдыхаю больше воздуха в легкие, чтобы не дать волю слезам. – Скажи правду. Она влюблена в тебя, ты единственный, с кем она могла заняться сексом по обоюдному согласию. Ей всего тринадцать, и я не думала, что это произойдет так рано, но мне стало бы легче, если бы выяснилось, что это было по обоюдному согласию.

– Хотелось бы облегчить твои страдания, Флоренс, но я ни при чем.

Я смотрю в пространство поверх его макушки.

– Как она?

– Она девочка, которая считает себя Девой Марией, подвергнувшейся непорочному зачатию.

– Она в самом деле так думает?

– Она так говорит. Из нее ничего не вытащить. Замкнулась в себе – очень сильно испугалась.

– Я могу ее навестить?

Кто бы это ни сделал, я обязательно найду его. Я убью его.

– Флоренс… Я очень люблю Молли и очень люблю тебя. Я не сделаю ничего, что может навредить вам. В письмах ты часто спрашивала про девочек, которые мне нравятся, но я никогда не рассказывал, потому что единственной девушкой, которая мне нравилась, была ты.

К глазам подкатывают слезы. То, как он похож на брата, то, что мы сидим так же, как в тот день, когда он едва не поцеловал меня, – это слишком. Слишком больно.

– Когда я увидел тебя после стольких лет разлуки, я забыл обо всем. И не осталось ничего, кроме желания наконец коснуться тебя.

– Пит, пожалуйста. – Я упираюсь кулаком ему в грудь.

– Это все из-за возраста? Из-за разницы в возрасте? Потому что мне всего семнадцать?

– Это здесь ни при чем.

– Тогда что?

Я с такой силой давлю ему на грудь, что наверняка оставлю синяк. Но я должна причинить ему боль, чтобы не причинить вред.

– Я очень хочу поцеловать тебя.

– Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Потому что ты… слишком хорош для меня, – я сглатываю, – и потому что ты не Сид.

Я убиваю его без ружья. Режу без ножа. Существуют разные виды жестокости, но эта нужна для его блага. Обещаю, Сид, я сделаю все для его блага. Я позабочусь о нем. Я постараюсь уберечь его, тебя ведь не уберегла.

– Я стану для тебя кем захочешь, если позволишь.

– Нет, Питер. – Я провожу рукой по его щеке. – Ты слишком дорог мне, чтобы искалечить твою жизнь. Понимаешь?

– Нельзя любить слишком сильно или недостаточно. Ты либо любишь, либо нет. Остальное – детали личного восприятия.

– Какая цепкая память, Арго.

– Такая же, как была у него. Касательно тебя. Ты все еще любишь его?

– Да.

– Что такого было в нем, чего нет во мне?

– Я не буду это обсуждать…

Он отталкивается от дивана, вскакивает на ноги.

– Почему, Флоренс? Ты не можешь нас сравнить? Только не говори, что не пыталась. Я делаю это каждый божий день, стоя у зеркала. Я делаю это каждый чертов день. Я соревнуюсь с мертвым братом. Я любил его! Он был всем для меня! Но я соревнуюсь с ним – ради тебя. Но мне не выиграть эту гонку, верно?

– Ее никому не выиграть.

– А как же преподобный?

– Питер, не нужно…

– Я же вижу, как он на тебя смотрит.

– Он не имеет к этому отношения.

– Конечно, – он кивает, закусывая губу, – я просто маленький мальчик, который докучает тебе своими чувствами.

– Ты мне очень дорог, Питер. И ты знаешь это. Но я пришла не за этим.

– Ответ на твой вопрос – нет. – Никогда прежде я не слышала в этом голосе такой холодности, такой боли, такой… обиды. – Я не делал этого с Молли. И не сделал бы, потому что я ждал тебя.

5

В доме с фиолетовой крышей непривычно много людей, и все они мужчины – это не к добру. На диване сидит самопровозглашенный король и мессия Господня – доктор Йенс Гарднер, рядом молчаливая тень – Роберт Вёрстайл. Его лицо совсем бескровное, почти синее. В кресле напротив существо порочно-дьявольской красоты – отец Кеннел О'Донахью. Три пары глаз смотрят на меня, когда я появляюсь в проходе гостиной.

– Господа!

– Флоренс, присядь, пожалуйста, – говорит Доктор, и я опускаюсь в единственное свободное кресло рядом с Кеннелом.

– Мы знаем, что произошло.

– Ты им рассказал? – спрашиваю я у Роберта.

– Хелен, – отвечает Йенс, – такое событие невозможно скрыть, нельзя скрывать.

– Событие?

– Непорочное зачатие, – отзывается Кеннел.

Я сверкаю на него недобрым взглядом. Меня подташнивает от резкой смены его личности. Эта маска. Когда-нибудь я разобью ее. Или его. Как повезет.

Не верю своим ушам. Молли – тринадцатилетний ребенок, выросший в религиозной общине. Все ее знания основаны на Библии и том, что говорит Йенс. Я могу понять ее стремление поверить в это. Но трое взрослых мужчин… Они скармливают эту чушь и думают, что я поверю. Я кажусь глупее, чем есть на самом деле?

– Вы смеетесь надо мной?

– Ничуть. О таком не шутят. Свершилось чудо. Господь осенил нас благодатью. Хелен осмотрела Мэри и готова подтвердить, что она совершенно невинна. Господь услышал нас. Он услышал наши молитвы.

– Вы молились о смерти моей сестры?

– О благословении для города. Очевидно, что Он попытался подарить Мэри сына – нового мессию.

Я оглядываюсь на Кеннела, на Роберта в надежде найти в них поддержку, но они непреклонны. Они не посмеют перечить Доктору – не в открытую.

– Мэри – святая. Если продолжим жить по законам Божьим, Господь ниспошлет нам нового мессию.

– Чего вы хотите?

– Для начала я заберу ее в свой дом, где Хелен и я окажем ей надлежащий уход и поможем оправиться. Господь выбрал ее.

– Господь ли?

– Мы, смертные, не вправе оспаривать Его выбор, Флоренс. Ты должна радоваться за сестру. Ей была оказана честь.

Честь? Она может поцеловать меня в задницу. И он тоже.

– Честь? – Я подаюсь вперед. – Ты знаешь, как выглядела эта честь? Ты хоть раз видел, как из тебя течет кровь? Как истекает кровью твоя собственная сестра? Как она молится и плачет о том, чтобы Господь не забирал ее?

– Да, Флоренс, – он тоже подается вперед, – я видел, как умирала моя сестра. Она была в крови. Несчастный случай. Я смирился, потому что такова Его воля.

На что бы ни рассчитывал Доктор, его признание производит ошеломляющее впечатление – все замирают, и, пока мы выбираемся из-под обломков, он умело возвращает власть над беседой в свои руки.

– Мне очень жаль, что Мэри пострадала. Но Иисус тоже страдал. Пути Господни неисповедимы – это была огромная честь. И она будет оказана ей снова. Господь не отступит.

– Ей тринадцать.

– Она уже женщина и способна произвести потомство. Нужно подождать и оградить ее от тягот физического труда.

Произвести потомство, черт! Он что, приравнивает Молли к домашнему скоту?

– Но ее отец здесь. И я, ее сестра, здесь. Она наша. Вы не можете отнять ее у нас.

– Наша? Отнять? И споткнется гордыня, и упадет, и никто не поднимет его[99].

– …и зажгу огонь в городах его, и пожрет все вокруг него.

– Флоренс, в тебе говорит гордыня. Ты давно исповедовалась?

Приходится приложить усилия, чтобы сохранить спокойствие. Он всерьез рассчитывает, что я отдам ее?

– Вы спросили ее? Спросили, хочет ли она быть святой и матерью мессии?

– Такой путь не выбирают, Флоренс. Избранным не становятся, а рождаются. Умерь гордыню, молись, и ты поймешь, что мы правы. Поймешь, какое счастье нам было послано. Поймешь, почему я делаю то, что делаю, и поблагодаришь меня. Я уверен. И да пребудет с тобой Бог.

6

– Очень вкусный суп, – замечает Молли. Теперь улыбка редко появляется на ее лице, но, когда это происходит, я понимаю, что счастье есть. Я снова старшая, и я приглядываю, ухаживаю за ней, но не так, как хотелось бы. Мне больно знать, что она пережила все это в одиночку.

– Я рада, что тебе нравится.

Я перевожу взгляд с окна на нее. Слова Йенса не дают мне покоя. Я на грани, на краю пропасти в помешательство.

– Сама готовила?

– Ты просишь настоящих подвигов.

С тех пор как по городу распространился слух о святости Молли, недостатка в еде мы не испытываем. Каждый мечтает услужить будущей матери нового мессии, каждый мечтает урвать от нее кусок. Если я не спасу ее, от нее ничего не останется.

Она отставляет пустую тарелку.

– Я слышала ваш разговор.

– Подслушивала?

– Да.

Это моя Молли.

– Помнишь, ты говорила, что Йенс не доктор?

– Доктор, но не хирург, как он говорит.

Я сажусь на кровать.

– Ты хочешь что-то узнать?

– Кто тебе сказал?

– Ты его не знаешь, но это надежный человек.

– Из внешнего мира?

– Да.

– Ты ему веришь?

– Верю.

– Что еще он сказал?

– Йенс не хирург, а психотерапевт. Психотерапевт – это человек, который помогает людям справиться с трудностями, страхами и переживаниями.

– Ты когда-нибудь была у психотерапевта?

– Да.

– Значит, Йенс помогал людям?

– Он должен был помогать, но пользовался их уязвимым положением и вынуждал покончить с собой.

– Как это?

– Он говорил и делал нечто такое, что заставляло их желать смерти. Его пациенты добровольно уходили из жизни. И после этого он сбежал из страны и переехал в Штаты, а потом и в Корк.

Она молчит, глядя на свои руки-веточки.

– Когда ты уехала, мне было очень одиноко. Долгое время. А потом появился он и сказал, что может вернуть тебя. И возвращал. Когда умерла мама, я попросила его вернуть и ее. И он вернул. Я видела ее, говорила с ней. Она была здорова. – Она затихает. – Но в тот раз все было иначе. Когда я очнулась, Йенс так странно вел себя. И… у меня текла кровь… оттуда. Но это были не месячные. Он сказал, что такое со всеми бывает, ничего страшного. И я поверила.

Это признание выбивает почву из-под ног – пальцы разжаты, рот открыт, а крика нет, несусь в бездну. Но Молли не должна и не будет наблюдать за моим падением. Не сейчас.

– Ты ни в чем не виновата.

– Что произошло, Флоренс? Что он сделал? Ты говорила, что во время брачной ночи мужчина проникает в женщину. Но он не мой муж, а я еще не женщина. – Ее бьет мелкая дрожь. Слезы капают на сорочку. – Как это возможно? Как это возможно, Флоренс?

Я укладываюсь с ней, прижимаю ее к груди, глажу по голове.

– Ты очень смелая девочка. Слышишь? Ты правильно сделала, что рассказала. Твоей вины ни в чем нет. Понимаешь? Так бывает. Но так делают только очень плохие люди. Очень-очень плохие. Они даже не люди. Он не человек. Он заплатит за то, что сделал. – Я легонько отстраняю ее от себя и беру ее лицо в свои руки, заглядываю в глаза, болезненно похожие на мои и на глаза Джейн. – Я люблю тебя. Я всегда буду рядом. Я не оставлю тебя. Я никогда тебя не оставлю. Мир может меняться как угодно, но единственное, что никогда не изменится, – моя любовь к тебе. Я всегда тебе помогу. Я всегда буду тебя защищать, потому что ты моя.

– Ты отдашь меня ему?

– Нет, ни за что. Ни за что.

Она плачет так горько и так отчаянно, что щемит сердце. Я должна держаться. Она ребенок. Совсем дитя. И ее некому защитить, кроме меня.

– Фло, мама умерла. Мама умерла. Ее больше не будет…

– Знаю, милая, знаю, но я здесь. Я никогда тебя не оставлю.

Моя блузка промокает от ее слез. Я обнимаю ее сильнее в попытке уберечь от Доктора, от Корка, от мира – от всего, чего так долго не замечала.

– Ты… ты можешь увезти меня? Подальше отсюда. Подальше от него.

– Да. Я увезу тебя. Мы уедем.

Я обещаю ей это снова и снова, и я не лгу, но она все плачет и плачет, и ничто ее не утешает.

7

Церковь Святого Евстафия особенно красива в свете свечей и выглядит гораздо более святой, чем есть на самом деле. Я прохожу вдоль рядов, становлюсь на колени у алтаря, как когда-то становился Патрик. Я не нуждаюсь в молитве, но жажду спасения. Я не верю, что Бог спасет нас, но в кого-то же мне нужно верить. Пусть это будет Патрик. Я попрошу у него.

– Пожалуйста, помоги нам. Даже если это будет стоить мне жизни. Спаси мою сестру. Я здесь ради нее, ты знаешь. И я умру ради нее, ты знаешь.

Преподобный за спиной – умолкаю. Он всегда чем-то выдает себя. На этот раз дрожащим светом лампы в его руках. Он ставит ее на пол и опускается на колени.

– Я молился за тебя, Флоренс. Больше, чем за кого бы то ни было в этой жизни.

– Мне не нужны молитвы. И исповеди тоже не нужны.

– Тогда зачем ты здесь?

Я перевожу взгляд на него.

– Ты можешь спасти нас с сестрой?

– Могу или умру, пытаясь.

– Я не хочу твоей смерти.

В горле застревает ком. Мне приходится сглотнуть дважды, чтобы избавиться от него.

– Но если ты предашь нас, Кеннел… если предашь…

– Что, Флоренс? Что тогда? Я уже в аду. Видеть, как ты страдаешь, и не иметь возможности что-либо сделать – мой ад.

– Если я хоть что-то значу для тебя…

– Ты знаешь, что значишь.

– Ты поможешь нам?

– Помогу.

Когда я ухожу, он продолжает стоять на коленях. Не оборачиваюсь, но знаю, что он молится. Вот только о чем и кому? Этот человек предавал столько раз, что не счесть. Но я позволю ему помочь. У меня нет выбора. Разбитые надежды, обида, гордость – я подавлю это в себе ради сестры.

И я убью ради нее. Даже его. Он знает это.

8

– Я думал, никому нельзя в дом преподобного без приглашения, – говорит Пит, когда мы поднимаемся на крыльцо.

– А кто сказал, что мы без приглашения? – Я достаю ключ из-под горшка, в котором никогда ничего не росло, и открываю дверь. В окна пробивается свет умирающего солнца – все плывет в кроваво-красном мареве, но в доме холодно, поэтому мы не снимаем верхнюю одежду.

– Знаю, ты ему веришь, но я нет. Он слишком долго был на другой стороне, Флоренс.

– Мы должны ему довериться, если хотим спастись.

– Довериться? Как мне ему довериться, если его здесь даже нет.

– У него последняя исповедь. Нужно подождать.

Я сажусь в кресло. «Жизнь Христа» покоится на столике. Она стала более потрепанной. Он перечитывает ее?

– Ты тут будто не впервые, – замечает Пит, пробегая взглядом по корешкам книг, и я почти слышу его мысли – праведный гнев, негодование проигравшего.

Я одариваю его говорящим взглядом, и его щеки розовеют.

– Это все потому, что он священник? Или от его способности оставлять в холодном поту после беседы?

– Впрочем, это одно и то же. Думаешь, у меня фетиш на служителей церкви?

– Что такое фетиш?

Я и забыла, что ему не знакомы словечки из внешнего мира.

– Ты полагаешь, что я особенно расположена к священникам?

– К верующим. Сид тоже верил.

– Он верил иначе.

– Я не знаю, во что верит преподобный.

– Он достаточно религиозен.

– Религия и вера не одно и то же.

– Да, ты прав. Но ты ведь тоже во что-то веришь?

– В себя. В своих друзей. В тебя. Но отцу Кеннелу я не верю.

– Давай я буду верить ему, а ты мне. Это тебя устроит?

Он сглатывает – ему больно. Больно знать обо мне с Кеннелом, но иного выхода нет – я не хочу лгать ему. Не хочу давать ложные надежды. Я могу причинить ему боль – не вред.

Мы молча сидим в тишине гостиной, пока дверь не открывается. Пит сразу же поднимается с кресла, готовый защищать себя и меня. Кеннел проходит в дом – выглядит он измотанным, снимает пальто, пытается повесить на крючок на стене, но промахивается – Ленни подбирает его и вешает вместе со своим. Измотанный преподобный? Я даже не платила, чтобы на это взглянуть.

– Этот молодой человек в представлении не нуждается, – говорит Кеннел, указывая на Ленни, и запускает бледную руку в золото волос. Его прекрасные руки, длинные пальцы дрожат.

– Вы и его в это втянули? – спрашивает Питер, нахмурившись.

– Я сам втянулся, – с привычной благостью отвечает Ленни.

– Идемте на кухню.

Мы следуем за Кеннелом, усаживаемся за стол, где уже начата шахматная партия – белые застряли в очень невыгодном положении. Кеннел наливает в стакан воду и выпивает залпом. Струйка воды катится по его подбородку, под белый воротничок. Во всей этой кутерьме я и забыла, насколько очарована этим мужчиной. И пусть в душе я зла на него, мое тело все еще откликается на его присутствие.

Он ставит стакан на стол и опирается на столешницу.

– Я думал о том, как вывезти вас с Молли незамеченными. Лучше всего это было бы сделать ночью, но так как ключи от машины только у Доктора, уехать, когда пожелаю, невозможно – придется действовать утром.

– Но ты единственный в городе, кому Доктор позволяет пользоваться машиной. Все тут же подумают на тебя, – отмечаю я.

– Да, так и будет, Флоренс, но я готов принять удар на себя.

– Это не удар. Это самоубийство.

– Что ты предлагаешь?

– Я могла бы взять твою машину и уехать на ней вместе с Молли.

– Не выйдет, – качает головой Кеннел, – ключи у Доктора. Он отдает их мне за пару часов до поездки.

– То есть если машина исчезнет, то подозрения падут на тебя, – заключаю я.

Кеннел кивает.

– Ты бы мог взять ключи и передать их Флоренс. А потом притвориться, будто тебя вырубили, – предлагает Питер.

– Почему он здесь, еще раз? – спрашивает Кеннел.

– Я вообще-то лучший друг Молли и Флоренс.

– Что ж, лучший друг Молли и Флоренс, кто же меня вырубит согласно твоему гениальному плану?

Пит дергает плечами.

– Я.

– И тогда Доктор убьет тебя? Не пойдет.

– Кеннел может сказать, что не видел нападавшего, что его выманили из машины и оглушили.

Все затихают. Еще минута – и будет слышно, как движутся шестеренки в головах.

– Нет, даже если он в это поверит, что маловероятно, то не оставит просто так и начнет охоту на ведьм. Тогда может пострадать кто угодно из горожан.

– Ладно, как вам такой план… – Питер закусывает губу в задумчивости. – Ты и Молли ночью выбираетесь в лес, где поджидаете отца Кеннела, а потом садитесь в машину и уезжаете.

– Да, отличный план! А потом Кеннел возвращается, и Доктор пускает ему пулю в лоб.

– Так, может, вам… – Пит белеет, эта мысль пугает его, – не возвращаться?

Мы втроем переводим взгляд на преподобного. Он не согласится. За последние шесть лет он мог сотню раз сесть в «Шевроле Камаро», дать по газам и уехать куда подальше, забыв обо всем, как о страшном сне, но не сделал этого.

– Я не оставлю этот город. Не так. Не до тех пор, пока всем заправляет религиозный фанатик. Если я уеду, то потеряю его доверие навсегда. К тому же в Корке останетесь вы, ваши семьи и друзья. – Он обращает взгляд на Пита и Ленни. – Йенс придет в ярость, и тогда никто не сможет предугадать, что он сделает с вами.

– Так, ладно, – выдыхает Пит. – Что нам остается?

– Машина… твоя машина, Флоренс, – припоминает Ленни. – Ты ведь не пешком пришла в Корк.

– Ты знаешь, где она? Где ключи? – спрашиваю я у Кеннела.

– Нет, но могу узнать.

– Как?

Я сверлю Кеннела взглядом. Стоическое спокойствие, как и в тот день, когда я увидела его впервые у алтаря в церкви Святого Евстафия. Разлетись этот дом в щепки, он и глазом не моргнет, но это не значит, что ему не страшно. Ему страшно. Он в ужасе. Кеннел в ужасе? Всемогущий, всесильный и вездесущий отец Кеннел в ужасе. Нам стоит бояться.

– Спрошу.

– Нет, не пойдет. Если ты спросишь об этом, а через несколько дней я сбегу, то это вызовет подозрения. И какова вероятность, что он скажет правду?

– Может быть, у кого-то в городе есть машина? Раньше они были у тех, кто работал на фабрике… – говорит Ленни.

Кеннел качает головой.

– Когда Йенс пришел к власти, он убедился в том, что все, у кого были машины, уедут навсегда или продадут их. Деньги были вложены в общину.

– Или осели в карманах Йенса, – продолжаю я.

Повисает такая затяжная и напряженная тишина, что даже страшно – еще разревусь от бессилия.

– В относительно свободном доступе у нас есть лишь «Камаро». За рулем должен быть я, – говорит наконец Кеннел и сметает все фигуры с шахматной доски. – Незаметно вывезти человека при свете дня можно только в багажнике. Значит, места хватит только на одного. И, насколько я понимаю, мы все сходимся на том, что это будет наш король – Молли. – Он выставляет фигурку белого короля на середину поля.

Ответом на его вопрос становятся несколько секунд молчания.

– Так каков твой план? – спрашиваю я. Знаю, он у него есть.

Существуют различные типы шахматных игроков, Кеннел – прирожденный стратег. У него есть план на все буквы алфавита – я так и не смогла победить его, но, когда на него давят, он теряет способность мыслить наперед и превращается в безумца: в его голове возникают идеи, от которых меня бросает в холодный пот.

– Король выбирается к площади рано утром. – Он указывает на фигурку. – Я… – Он призадумывается в попытке выбрать для себя фигуру.

Я выуживаю из груды ферзя и ставлю к королю.

– Я польщен. – На его губах появляется тень улыбки, но он тут же возвращает серьезный тон: – Ферзь берет машину, забирает короля и увозит, пряча в багажнике.

– Допустим, а что потом? – спрашивает Пит.

– Ферзь должен оставить короля в безопасном месте, – Кеннел убирает короля с поля, – и вернуться назад.

– Нет, – я прикусываю подушечку большого пальца, – не пойдет. – Я возвращаю короля.

– Почему? – интересуется Пит.

– Доктор точно так же подумает на ферзя. Это ничего не меняет. И как ты оставишь Молли в городе, где она никогда не была? Ты подставишься, и он перебьет всех нас – он знает наши секреты, ему это не составит труда.

– Мы же понимаем, что эта битва не закончится без потерь? – говорит Кеннел.

– Что, если ускакать на лошадях? Конюшня всегда открыта – никто ничего не заподозрит, – предлагает Пит.

– Я ездила на лошади всего раз в жизни – я не справлюсь. И Молли не сядет на лошадь – у нее может начаться кровотечение.

Все снова затихают – по-мужски пристыженно. Не думали об этом. Но я до сих пор отмываю кровь. Гора тряпок, изменивших цвет. Я на коленях. Тру пол до остервенения, чтобы не оставить и намека. Руки окоченели. Вода ледяная. Слезы теплые. Розовые струйки. Они повсюду. Медный, жестяной запах. Кровь под ногтями, в мелких трещинках на руках. Я обречена смывать ее навеки, как леди Макбет.

– Что, если во время отъезда ферзя и короля случится что-то еще? – подает идею Ленни.

– Отвлекающий маневр? – спрашивает Кеннел.

– Да. Если все будет спокойно, Доктор сможет четко восстановить следы. Однако, если мы запутаем его, если заставим гнаться за несколькими зайцами сразу, – говорит Ленни и ставит на поле слона, коня и пешку, – то углядеть систему в произошедшем будет уже не так просто.

– И кто же будет вторым зайцем? – интересуется Кеннел.

– Я, конечно.

Кеннел смотрит серьезно и с недоверием, Питер – с внимательностью и жадностью любимого ученика.

– Флоренс…

– Единственный, кто должен подставлять себя под удар, – это я. – Я убираю с поля коня и слона, оставляя пешку, но Кеннел меняет ее на ладью. – Я буду вторым зайцем. Тоже подамся в бега.

– На своих двоих? Через лес? – удивляется Пит.

– Невозможно. На дороге станешь мишенью. Кругом непролазный лес, через который придется идти дни, если не недели, самостоятельно добывая воду и пищу. Для такого похода понадобится не меньше знаний и умений, чем для операции на сердце.

– Никто не говорит, что у меня получится. Мы лишь должны заставить Йенса думать, что мы с Молли в отчаянии сбежали вместе. Тогда как она будет уже далеко благодаря тебе. Наш король будет в безопасности.

– Дурацкий план, – по-детски недовольно говорит Пит.

– Самоубийственный, – подтверждает Кеннел. – Как только они поймут, что тебя и Молли нет, Доктор отправит группу на поиски. Они будут вооружены.

– Я не стану сопротивляться. Мне просто нужно выиграть для вас немного времени.

Кеннел качает головой, но обдумывает идею. В нашем положении любая – на вес золота.

– И что потом? – спрашивает он.

– Когда меня поймают? Разве мы можем это предугадать?

– Тебя убьют, – шикает Пит. – Если с мистером Прикли сотворили такое за подпольную библиотеку, то за побег точно расстреляют на месте.

– И что тогда будет с Молли? – спрашивает Кеннел.

– Что бы там ни было, подставляться в одиночку я тебе не позволю. – Пит выставляет у ладьи коня. Я бросаю на него недовольный взгляд и убираю коня с доски.

– Даже если тебя не убьют, – говорит Кеннел, прекращая нашу молчаливую перепалку, – даже если ты выживешь после того, что Йенс сотворит с тобой, выбраться станет еще труднее. Он не дурак. Он может отобрать у меня машину или хуже – возвести вокруг города стену, как давно мечтает, и тогда никто не выйдет и не войдет без его ведома.

– Когда Молли пропадет, я в любом случае стану первой подозреваемой. Но если мы провернем все как надо, то выиграем кучу времени: Доктор будет прочесывать лес в поисках Молли, пытать меня, а ты останешься вне подозрений. Нам понадобятся все привилегии и сила ферзя, чтобы выбраться.

– Пытать – мне не нравится это слово, – признает Кеннел.

– Мне тоже, – подтверждает Пит.

– Ты сам сказал, что не выйдет без потерь.

– Но этот план… столько всего может пойти не так, – отвечает Кеннел.

– Знаю. Но Молли здесь оставаться нельзя.

– Я пойду с тобой, – уже громче заявляет Пит и возвращает коня на доску.

– Нет, – отрезает Кеннел, – не время для геройства, Арго.

– Я хочу помочь. Вы заставили меня молчать, пока они… делали это с Нилом. Я больше не стану бездействовать.

– Помалкивай о том, что знаешь, – вот отличная помощь.

– Я уже не ребенок. – И по-детски обращается ко мне: – Флоренс, скажи ему.

– Ты не ребенок. Но я согласна с Кеннелом. Тебе там нечего делать.

– Но это я. Я заботился о Молли, пока вы решали свои взрослые дела. Я столько лет был в ответе за нее, а теперь вы просто выбрасываете меня.

– Защищаем, – поправляет Кеннел.

– Заботимся, – добавляю я.

– Я тоже могу защищать и заботиться. Я делал это последние семь лет и справлялся.

Я подаюсь вперед и накрываю его ладонь своей.

– Поэтому идти на смерть я тебя не попрошу.

Он дуется, но руку не вырывает.

– Будь тут. Следи за происходящим. И помоги нам потянуть время, если сможешь сделать это, не вызывая подозрений, – говорит Кеннел.

Поджав губы, Пит скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– Леонард, твоя помощь нам тоже пригодится. Ты будешь моим алиби, когда Доктор начнет копать. Ты подтвердишь, что я выехал в город один и вернулся один.

Кеннел выставляет фигуры согласно плану. Ферзь и король на одной стороне доски, ладья – на другой.

– Ужасно глупый план, – говорит он, разрезая воздух непривычно низким голосом. На лбу у него залегает глубокая морщина.

– Да, – киваю я, – но иного у нас не будет. Когда ты сможешь ее вывезти?

– Через два дня. Среда – единственный день недели, в который я выезжаю в город.

– Да, здорово. Ты будешь здесь в лапах Доктора, отец Кеннел тоже, пытаясь вытянуть тебя из лап Доктора. А где будет Молли все это время? – спрашивает Пит, хватая фигурку короля. – Вы ведь не оставите ее одну в незнакомом городе?

– Нет. – Я отбираю у него короля, полирую о свитер и ставлю на место. – Есть идея. Она мне не нравится, но, по крайней мере, это безопасно.

Я выдыхаю и начинаю рассказывать, что придумала…

9

– Не спится? – спрашиваю я, проходя на кухню, и наливаю себе стакан воды.

Роберт стоит, оперевшись на раковину, – плечи и голова опущены.

– С тех пор как Доктор захотел забрать Молли, нет.

– Ты же понимаешь, что история про непорочное зачатие – полный бред?

Он переводит взгляд на меня. Тени под его глазами залегли еще глубже.

– Я видел ее.

– Что?

– Последние годы я проживал с ней.

– С ней?

– С Луизой, – ему больно даже произносить это имя, – она была единственной женщиной, которую я когда-либо любил.

– И Доктор дал ее тебе?

Он кивает.

– Зачем ты женился на Джейн?

Он не рассчитывал, что я осмелюсь задать этот вопрос. Никогда не осмеливалась.

– Она любила меня – мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни кто-то любил меня. И она любила тебя – она хотела, чтобы ты не оставалась без женской заботы. Хотела искупить грехи твоей матери перед тобой. Но также она хотела своего ребенка.

– Молли – все, что у нас осталось. И она жива, Роберт. Она здесь…

– Именно поэтому сегодня утром, когда Йенс появится на пороге, я не позволю ему забрать ее.

– Думаешь, он тебя послушает?

– Когда-то ты сказала, что этот город прогнил до самого основания. Ты была права. Я столько лет бежал от этого, и вот к чему это привело. Я буду корить себя до конца жизни, если ничего не сделаю.

– Нет.

Мы оборачиваемся. Молли – в белой сорочке, похожая то ли на ангела, то ли на призрака, – стоит в проходе.

– Я пойду, – говорит она.

– Ты не обязана это делать, – шепчу я.

– Если мы будем противиться, это только разозлит его. Он начнет что-нибудь подозревать.

Она проходит в комнату, и мы втроем усаживаемся за стол. Я накрываю ее ладонь своей – она теплая, живая.

– Пока я покорна, пока притворяюсь, что люблю его, и делаю вид, будто верю в его правду, – он будет расслаблен и спокоен.

– Два дня и две ночи в его доме, – припоминаю я.

– Что, если он попытается?.. – спрашивает Роберт.

– Взять меня?

Из ее уст это звучит так ужасно, что по спине проходит дрожь.

– Прошло слишком мало времени, – говорю я, – но это не значит, что он…

– Я знаю, как с ним говорить и как вести себя. Он хочет, чтобы я доверяла ему, поэтому сделал это, пока я была без сознания. Он не станет нападать, пока я не сплю. Я смогу пережить эти два дня и две ночи. Точно смогу. А после мы не увидимся.

Я сжимаю ее руку, и она отвечает мне тем же. Мы сидим в тишине во мраке кухни, держась за руки, – никогда прежде мы не были так подавлены и так сильны.

Молли засыпает в моей кровати, как раньше, когда она была совсем крохой. Я слышу ее размеренное дыхание, чувствую его на коже. Не могу уснуть, не могу позволить себе закрыть глаза – я должна смотреть, ведь завтра она будет спать в другой постели, в чужом доме. В его доме. Она просыпается в то идеальное время, когда слегка брезжит рассвет, освещая стены слабым, призрачным светом.

– Мы скоро увидимся? – сонно шепчет она.

– Да. Я приду за тобой.

– Обещай, что будешь беречь себя.

– Конечно. – Я целую ее в лоб. – Делай все, что скажет Кеннел. Он отвезет тебя в безопасное место, где о тебе позаботятся. А потом я приеду. Даже если меня долго не будет, помни, я сделаю все, чтобы увидеть тебя снова, потому что я люблю тебя больше всего на свете.

– А я тебя. Мне жаль, что…

– Знаю. Я знаю, Мэри.

– Нет, лучше Молли.

В ее объятиях мне удается уснуть на часок, а потом наш маленький мирок разлетается на части. Доктор появляется на пороге, за ним тенью следует Хелен. Я не жду ее помощи – в наших планах ее фигуры нет на доске, но в глубине души надеюсь на нее. Если не на ее благоразумие, то хотя бы на ее человечность.

Я с силой прижимаю Молли к себе, но она остается холодна, и Доктор упивается властью над ней, в его глазах вспыхивает довольство. Он думает, что побеждает, и мы позволим ему так думать. Будем подпитывать его эго, но ослабевать внимание. Порой нужно отступить, сдаться, чтобы ударить сильнее.

Молли пытается поцеловать его руку, как делала всегда, но он не позволяет.

– Наша святая, – говорит он и целует ее руки, – избранная Богом. Мы провозгласим ее святой на религиозном собрании, чтобы показать Господу, что мы услышали его послание и благодарны за оказанную честь.

– Мы можем помочь перенести вещи, – говорит Роберт.

– В этом нет нужды. Я уже попросил отца Кеннела найти тех, кто этим займется.

Я беру Молли за руку.

– Люблю тебя.

Она неловко поджимает губы и льнет к Йенсу. Моя девочка. Она знает свою роль и блестяще выполняет ее. Я тоже знаю свою.

Однако, когда дверь за ними закрывается, я даю волю слезам.

10

В вечер перед побегом я нахожу пристанище для неспокойной души в церкви Святого Евстафия. Еще никогда смерть не стояла так близко у моего порога, и я прощаюсь с Патриком, приветствуя Кеннела. Мои любимые священники, преданные сану.

– Тебе нравится эта картина? – спрашиваю я и улыбаюсь. Его всегда что-то выдает.

Он подходит ближе, становится вровень со мной у репродукции «Тайной вечери» да Винчи.

– Нет, по-моему, это одна из самых страшных картин по библейскому сюжету.

– Почему?

– Никогда не знаешь, как близко может оказаться предатель.

– Но Иисус знал, что так будет.

– Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие и кто предаст Его[100].

– Почему же он оставил Иуду при себе?

– Потому что он пришел и воплотился в человека для того, чтобы принести жертву: уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной[101].

– Хочешь сказать, у Иисуса был план?

– Миссия. Он понимал натуру Иуды и знал, что предначертанное должно случиться. И он позволил ему случиться. Несмотря на общее заблуждение, предательство Иуды не было трагедией, но, к сожалению, обычные люди не обладают такими знаниями и…

– …предательство становится истинной трагедией.

– Ты видела другие варианты картины? На «Тайной вечере» Хайме Уге, а также на фреске в Сикстинской капелле присутствует кот. Он либо вьется у ног Иуды, либо шипит на кого-нибудь.

– Почему?

– Коты в религиозной живописи имеют плохую репутацию. Они – символ лени, похоти, порока и самого сатаны.

– Август! Я всегда знала, что с этим котом что-то не так.

Мы невольно усмехаемся. Он серьезнеет первым.

– Почему ты здесь, Флоренс? Хочешь обсудить библейские сюжеты?

– Нет. – Я стягиваю с шеи шнурок с его крестиком. – Я пришла вернуть тебе это. Я забрала его в ту ночь… Ты заметил?

– Да, Флоренс, я заметил. Оставь себе.

– Ты же знаешь, я не верю в это.

– Тогда верь в меня.

Он сжимает мою руку – ту, в которой лежит его крестик. Меня словно пронзает чем-то острым. Церковь Святого Евстафия и страх за Молли – единственное, что останавливает меня от того, чтобы оказаться в его объятиях, в его доме, в его постели. Проникнуть ему под кожу и остаться там, в безопасности и благодати.

– Я верну его, если мы снова встретимся.

– Когда встретимся, – поправляет он, выуживает что-то из кармана и отдает мне. Оно холодное и гладкое. – Компас. Пригодится в лесу.

– Откуда он у тебя?

– Купил еще до того, как начал учебу в семинарии.

– Чтобы не перепутать север и юг?

– Чтобы помнить об их существовании. В служении Богу можно уйти очень далеко, а священникам это непозволительно, потому что мы исполняем его волю здесь – на земле. И наш разум должен быть здесь – на земле. Иисус был той же сущностью, что и его Отец: обладал божественной силой, но он жил как человек и зависел исключительно от Отца. Если бы он был Богом и совершил все то, что совершил, мы, люди, не смогли бы отождествлять себя с ним, но Иисус все же человек, и поэтому мы можем понять его боль и страдания. И именно поэтому Иисус никогда не обращался к своим божественным силам по собственной воле.

– Как же ты будешь без него? Твой разум покинет нас?

– Нет, он пойдет с тобой.

– Кеннел…

– Ты придешь сегодня?

Пуля в сердце. Я истеку тоской по нему. Приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не поддаться ему, когда он так величественен и прекрасен во мраке коридора, где нас не видит никто, кроме святых, в которых он верит.

– Ты хочешь этого?

– Да. Но не бойся, твой ответ не изменит наших договоренностей.

– Знаю. Но нет. Мы должны быть осторожными. Я должна… сохранять ясность разума.

– Ты можешь погибнуть завтра.

– Ты тоже.

Я прячу компас в карман и быстро следую к выходу, чувствуя его взгляд, прожигающий спину. Несмотря на все, что он сделал, я в его власти, и я могу больше никогда его не увидеть.

Резко останавливаюсь, разворачиваюсь и подбегаю к нему, встаю на цыпочки и целую в щеку. Он замирает, боится пошевелиться. Не думала, что такого мужчину можно так просто напугать.

– Ты мне дорог, Кеннел. И я все еще доверяю тебе. Не заставляй пожалеть об этом. Не вынуждай ненавидеть тебя.

– Ненавидь сколько угодно, но прошу, оставайся живой.

Он проводит рукой по моей щеке. Его дыхание. Закрываю глаза, пытаюсь запомнить его запах – ладана, фимиама и сосен, – запечатлеть в памяти его близость. С тобой, Сид, у меня не было такой возможности.

Он накрывает мои губы своими. Целует требовательно и настойчиво, долго и медленно. Никто не целовал меня так, как это делает он, с такой страстью и нежностью, словно целует мое сердце. Внутри все вспыхивает. Я едва не растекаюсь лужицей по полу, когда он отстраняется. Этот поцелуй – я могла бы жить и умереть в нем.

– Иди, Флоренс, – шепчет он, сжимая мой подбородок. – Иди, иначе через секунду я буду не в силах тебя отпустить. – Он целует меня в лоб. – И будь осторожна.

11

Боль, унижение, жертвенность, смирение – согласно доктрине Йенса Гарднера, это четыре составляющие, которые сопровождают истинное освобождение. Я прошла все. Мучительную боль, когда умер Нил. Унижение, пока гнула спину в поле, цитировала Библию и молчала, когда нестерпимо хотелось сказать. Я пожертвовала своей жизнью, вернувшись в Корк. Смирилась с тем, что Сид не вернется, и с тем, что я не могу противиться преподобному Кеннелу. Но освобождения все нет. Я пепел. Развей меня по ветру – и ничего не останется. Что поддерживает во мне силы? Бог? Любовь? Бог есть любовь. Сид, мне нужно во что-то верить. Как бы сейчас смеялся надо мной Кеннел. Его смех, такой разный, такой изменчивый, как он сам. Позволь мне увидеть его снова.

Утром в лесу прохладно и темно. Снег подтаял – стало теплее, и теперь лес сплошная мешанина из грязи, веток и сгнивших листьев. Я сворачиваю с проторенной тропинки, ступаю по иссохшим веткам, которые хрустят под ногами. Страх быть пойманной такой жгучий, что порой я останавливаюсь, чтобы вернуть способность дышать и слышать. Кровь бурлит в венах и стучит в висках. За стволами деревьев мерещатся тела и лица. Любой шорох и треск подозрительны. Я дошла до той крайности, когда пугают даже белки. Здесь тоже уши Доктора? Они слушают?

Раньше лес наводил на меня страх. За окном автомобиля он дикий, необузданный, нетронутый цивилизацией, таинственный и опасный, однако, оказываясь в гуще, понимаешь, что безопаснее этого места нет на свете. Но в ориентации в пространстве я не сильна. Компас, который дал Кеннел, здорово помогает.

Несколько часов я иду без остановок – густота чащи замедляет шаг, но я иду, несмотря ни на что. Боль. Она хочет, чтобы ее чувствовали. Кидаю взгляд на циферблат. Кеннел и Молли уже должны покинуть город. У меня остается совсем немного времени, чтобы оторваться и получить хотя бы небольшую фору. Йенс сделает что угодно, чтобы вернуть свою святую.

Вдруг за спиной раздается хруст: непривычно громкий, слишком громкий – едва ли его причиной стало мелкое животное. Я вытаскиваю из кармана нож и оборачиваюсь. Никого не вижу, но чувствую присутствие. Что пугает больше: встреча с кем-то из Корка или диким зверем? Провожу пальцем по лезвию. Я смогу убить, если потребуется.

– Кто здесь? – Вопрос эхом разносится по лесу. – Я слышала, как ты идешь. Кем бы ты ни был, выходи!

Из-за ствола дуба показывается рука.

– Тише! Это я!

Питер Арго показывается из-за дерева с поднятыми руками. От злости я хватаю камень и кидаю в его сторону.

– Эй! – восклицает он. – Это же я!

– Вижу, что ты! Какого черта?

– Ты же никогда не позволяешь помочь!

– Именно поэтому и не позволяю. Из-за твоего безрассудства. Ты шел за мной все это время?

– Да.

– Возвращайся, – чеканю я. У меня нет ни секунды на это.

– И не подумаю. – Он нагоняет меня.

– Ты тратишь мое время.

– Значит, надо поторопиться.

– Прошу, Питер, не вынуждай прогонять тебя.

– Прогоняй сколько хочешь – я не уйду.

Гнев закипает в венах, проносится по телу. Он не слушает. Никогда не слушает! Черт его побери! Сид, помоги мне. Помоги вразумить его. Я не справляюсь. Этот несносный мальчишка сведет меня в могилу.

Долгие минуты мы просто идем.

– Ты всегда отказываешься от меня.

Я приподнимаю ветки, чтобы не исполосовать ими лицо.

– Какой же ты еще ребенок, Питер Арго…

Он уворачивается от веток и догоняет меня.

– Мне уже почти восемнадцать.

– А я о чем.

– Я не мог оставить тебя одну в лесу, зная, что за тобой отправятся фермеры с ружьями.

– Я не собираюсь сопротивляться.

– Может, их это не волнует? Ты не задумывалась? После того, что они сделали с мистером Прикли, с тобой, с Молли, им нужен только повод. Я здесь, чтобы защитить тебя.

Быстрее! Промедление вызывает тревогу.

– Ответишь на вопрос?

Дыхание сбивается, но я не сбавляю шаг.

– Мне сейчас не до этого, Пит.

– Раз уж мы в опасности и никогда не вернемся домой…

– Не говори ерунды. План сработает, и все будет хорошо.

Кого я обманываю? Скорее саму себя. Сердце и без того в пятки уходит.

– Какой план? Ты ведь не знаешь, что будет после того, как нас поймают.

– Кеннел позаботится о нас.

– Почему ты ему веришь?

– Когда-нибудь ты научишься не задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответы.

– Он не друг нам, Флоренс. Он предаст нас.

Я испепеляю его взглядом.

– Ты только усугубляешь.

– Да, знаю. Прости. – Он надолго замолкает. – Если бы ты не знала Сида, ты могла бы полюбить меня?

– Что за глупость… – ворчу я, с остервенением ломая ветку перед лицом.

– Ну так что?

– Наверняка мистер Прикли рассказывал вам, что у истории нет сослагательного наклонения.

Нил! Я помню, как пахла его кровь, как она капала на мою юбку.

– У тебя же хорошая фантазия.

Я резко останавливаюсь и упираюсь ему в грудь, не позволяя сократить дистанцию. Он все время норовит не оставить между нами ни дюйма.

– Я люблю тебя, Питер Арго, и ты знаешь это. Но, если ты скажешь еще хоть слово, я ударю тебя.

Мое признание выбивает у него почву из-под ног, но он находит силы двигаться дальше. Молча. Мы проходим еще около четырех миль и делаем пятиминутную остановку. Стереть ноги в кровь – не наша цель. Я сажусь на камень, а Питер на землю, прислонившись спиной к стволу дерева. Руки дрожат, но я пытаюсь скрыть это.

– Вот. – Он протягивает мне варежки. Те самые колючие темно-зеленые варежки, связанные и присланные бабушкой на Рождество. Во рту пересыхает.

– Оставь себе.

– Согреешься.

У меня не находится сил сказать, что я дрожу не от холода, поэтому я беру их и надеваю. Когда-то в них были его руки. Его бледные руки с веснушками, которые тряслись, когда он пытался коснуться меня.

– Я взял перекусить, если хочешь.

– Нет. С полным желудком будет сложнее двигаться.

– Я сам готовил, – почти обижается он и достает из кармана мешочек с булочками.

– С яблочным вареньем?

– Да, Молли их обожает.

Я сглатываю.

– Ладно, но только одну.

Он улыбается и кидает мне булку. Откусив, я понимаю, как голодна – я едва запихнула в себя тарелку каши перед выходом.

– Вкусно.

– Я умею готовить, в отличие от тебя. Без обид.

– Ну что ты…

– А еще я неплохо вышиваю. Только не говори никому об этом. Молли научила.

– Спасибо тебе.

Кусок булочки встает у него поперек горла. Он откашливается.

– За что?

– За то, что был рядом с Молли, пока я не могла.

– Она хорошая. Просто не показывает этого. Ну… не всем.

– Знаю. Я была такой же… когда-то.

Он усмехается.

– Не верю.

– Может, я старая, но я тоже была ребенком.

– Да я не про это. Ты сильная. Сильнее, чем она.

– Неправда. Ты не представляешь, насколько она сильная.

Молли – моя маленькая девочка с круглыми глазами цвета неба и густыми пшеничными косами. Когда она родилась, я думала, что возненавижу ее, но стоило заглянуть в ее глаза, и я безвозвратно полюбила ее. Если бы не она, я сошла бы с ума, слетела с катушек, спятила точно. Я бы стала самым несносным подростком из всех возможных. Меня уже не было бы в живых, если бы в свое время я не почувствовала это призвание, эту ответственность – быть старшей сестрой.

Джейн была ей хорошей матерью, но я тоже. Да, я была ей матерью. Помню, как она плакала, когда у нее резались зубы, как засыпала за обеденным столиком, хотя минуту назад уверяла, что ни за что на свете не ляжет в кровать, как я целовала ее разбитые коленки и утирала слезы, как заставляла пить горький сироп, когда она болела. Я помню все. Я знаю ее. И она сильнейший человек из всех, кого я встречала. У нас не было денег, и она никогда не канючила сладости и игрушки. Не требовала большего.

Она пережила смерть матери, не проронив ни слезинки.

Она позволила мне стать другом парня, которого любит.

Она просила за меня у Йенса, хотя злилась на меня.

Она пережила насилие, но никому не сказала об этом.

Она до смерти боится Йенса, но пошла к нему в руки и убедила, что любит его, чтобы поддержать наш план.

Моя малышка сделана из стали. Мне так жаль, что я вынудила ее надеть эту броню. Мне так жаль…

– Она лучше всех. Но я никогда не говорил ей об этом. И, возможно, уже не скажу.

– Скажи мне.

Он тяжело выдыхает и устремляет взгляд вдаль.

– Я не знаю… Она… она выросла у меня на глазах.

– Как и ты у нее.

– Я помню день, когда в Корке отключили электричество. Это не было неожиданностью. Мы знали, что так будет. Но ту ночь я пролежал без сна. Я всегда сплю в темноте, но осознание того, что света больше не будет, выжигало мой мозг. Утром мы отправились на службу. Я был ужасно уставшим и измотанным. И не было ничего особенного в том дне – все те же серые лица, и я был серым. А потом в церковь вошла Молли. – Его лицо становится таким красивым, таким одухотворенным, таким… влюбленным. – Она не улыбалась, но… светилась. Клянусь, от нее шел свет. В ту минуту я уверовал. Она и Бог стали одним. Она была Богом. Она есть Бог. – Его лицо озаряется пониманием, и это приводит его в испуг. Он обращает взгляд на меня. – Знаю, глупо…

– Нет. – Это звучит как признание в любви. – Скажи ей это, когда вы увидитесь.

– Если…

– Когда. – Я очищаю рот и руки от крошек и встаю. – Идем. Нельзя рассиживаться. Чем дальше уйдем, тем больше у нас будет маневра после того, как нас схватят.

Эта часть леса живет даже зимой. Журчание ручья успокаивает, как и мирно стоящая плотина посреди него. Обитателей не видно. Мы с Питером переглядываемся.

– Я тоже хочу построить дом.

– Уверена, это был бы очень красивый дом.

– Еще лучше он был бы, если бы я жил в нем не один. Скажи честно, что во мне не так?

– Ты замечательный и заслуживаешь лучшего.

– Ты знаешь, Молли… она… Я…

Я закрываю ему рот ладонью и прислушиваюсь. Я помешалась? Спятила? Клянусь, я слышала голос. В тиши леса все возможно и одновременно иллюзорно. Но голос раздается снова – один, другой. Эхо разносится по лесу.

– Слишком быстро, – шепчу я.

– Бежим.

Пит хватает меня за руку и тянет за собой. Мы вброд переходим ручей – это дает слабую надежду, что они потеряют след. Мчимся мимо голых деревьев по сухим веткам. Убежать, скрыться… Кеннелу нужно больше времени. Может быть, он еще даже не вернулся.

Но, как бы быстро мы ни бежали и ни старались запутать следы, за спиной слышатся мужские голоса.

– Залезем на дерево?

– Нет времени.

Во рту пересыхает, колет в боку.

– Стойте, где стоите!

Раздается выстрел. Питер падает на землю.

Перед глазами все плывет. Склоняюсь над ним. Закрываю его рану. Сид!

Ладонь окрашивается кровью.

Удар погружает меня в темноту.

12

Я открываю глаза, и боль пронзает макушку. Рука онемела до бесчувствия. Шевелю пальцами, чтобы восстановить кровоток. В правом виске бьется пульс. На волосах запеклась кровь. Моя? Его? Питер!

Опуская руку, ощущаю холод обода на запястье и слышу скрежет. Я прикована к железной спинке кровати, пытаюсь сдвинуть ее – каркас не должен быть слишком тяжелым, но не выходит – ножки привинчены к полу.

Окна в моей темнице забиты досками. В комнате так холодно, что изо рта идет пар – они намерены заморозить меня живьем? На проеме сделаны зарубки, отмеряющие рост, – детская. Кто-то вырос в этом доме, а я умру. Да, вселенная, я оценила иронию.

Я провожу цепь кандалов по каркасу так далеко, как могу, и встаю на ноги. Хочу заглянуть в щели между досками на окне, но к ним не подобраться, ничего не разглядеть. Однако свет пробивается, значит, все еще день. Этот или следующий? Сколько дней я взаперти? От голода скручивает желудок.

Где Питер? Его подстрелили. Он жив? Где Молли? Кеннелу удалось ее вывести? Если да, то все это имело смысл. Если же нет… К горлу подкатывает тошнота. Я возвращаюсь на кровать в попытке обдумать дальнейшие действия. Возможно, я проведу здесь недели или месяцы. Или Доктор ворвется и пустит мне пулю в голову. Я с самого начала знала, что этот побег лишь обманка. Жертвы будут. Вопрос в том – сколько.

За дверью скрипят половицы. Я ложусь, сворачиваюсь калачиком – что бы ни было, я должна казаться слабее, чем есть на самом деле. Пока что это мое единственное преимущество. Дверь медленно открывается, и в комнату заходит Кеннел с подносом. Завтрак скромный: каша и вода. Я выдыхаю и сажусь.

– Кеннел, что происходит?

Он молча оставляет поднос на матрасе и отходит к окну. Вид у него сосредоточенный и сердитый.

– Что ты натворила, Флоренс? – Он переводит взгляд на меня. Он сам не свой.

Внутри все обрывается.

– Мэри. Мы не можем ее найти.

Я не в силах даже задать вопрос. Он приближается и садится на корточки у кровати, заглядывая мне в глаза.

– Ее ищет весь город. Мы знаем, она ушла с тобой и Питером Арго. Где вы ее спрятали?

– Я доверилась тебе, Кеннел…

Он прикладывает палец к моим губам.

– Просто скажи мне, Флоренс. Где вы ее оставили? Мы все равно ее найдем, но будет лучше, если ты окажешь содействие. Я отыщу ее и верну домой. Мы не причиним ей вреда.

– Домой?

Его глаза становятся почти черными, а голос – высоким, заискивающим. Он никогда не был таким. Никогда. Я ушла, как он и сказал. На запад, как он и сказал. Он говорил, что у нас будет время до обеда, но нас нашли раньше, никто не стал бы искать так рано, никто не знал бы, где искать, если бы… Глаза начинает печь от ужасного осознания. Может, Молли и ребенок, но не дура. После того, что с ней сделал Доктор, она стала внимательнее, осмотрительнее, проницательнее. Она увидела в нем то, чего не смогла я, и сбежала, не послушала меня и сбежала. Но куда? Где она теперь? В лесу?

– Она всего лишь дитя, и она погибнет там в одиночку. Ты знаешь это, Флоренс. Скажи мне, – шепчет он, – только я могу вам помочь.

– Ты же обещал… ты же… Так вот каково твое истинное лицо, Кеннел?

Он теряется, но будто не по-настоящему. Я не понимаю, кто этот человек.

– Несмотря на все, что ты сделала, я пытаюсь помочь, но для этого мне нужна и твоя помощь.

– Что ты такое? Неужели те слова ничего не значили?

– Значит, не хочешь помогать?

– Кому именно? Тебе или вам с Доктором?

Его рот растягивается в улыбке, опасной и насмешливой.

– Кажется, я в чем-то недооценил тебя, Флоренс Вёрстайл, – уже своим голосом говорит он и выпрямляется, отряхиваясь от пыли. – Мы и без тебя ее отыщем. Это лишь вопрос времени. Но на улице холодно, а в лесу много хищников, если она прячется там, а, скорее всего, так и есть, то велика вероятность, что мы найдем ее мертвой. Ее смерть будет на твоих руках, не на наших…

– На ваших – это…

– На моих, моего старейшины и общины.

Комната начинает кружиться, стены – биться в такт моему сердцу.

– Твой… старейшина?

– Которому я был верен последние шесть лет и буду, пока не окажусь под толщей земли за церковью Святого Евстафия. А на что ты рассчитывала? Думала, заявишься в чужой монастырь со своим уставом и все тут же кинутся к твоим ногам, рискуя жизнями? Ты неисправима, Вёрстайл. – Он склоняется надо мной и шепчет: – Хотя та ночь была фееричной, отрицать не буду. Кто бы мог подумать, что за таким холодным фасадом столько огня?

Он наклоняется еще ниже, чтобы накрыть мои губы своими. Я подпускаю его и кусаю за губу – вкус крови во рту. Дергаюсь в попытке ударить его, но он отскакивает, трогает прикушенную губу и смотрит на кровь, оставшуюся на пальцах. Это вызывает у него улыбку. Он достает из кармана платок с вышивкой Молли и вытирает рот.

– Зачем ты разыграл этот спектакль? Король, ферзь…

– Мне нравилось с тобой забавляться. Эта игра в повстанцев и мятежников – в этом есть что-то занимательное. Йенс знает, я люблю заводить зверушек, и он так добр, что позволяет мне потакать моей маленькой слабости. Но со временем все стало слишком сложно. Ты красива настолько же, насколько больна. Твои вечные стенания, самокопания и сомнения. Сид Арго, Патрик, Сид Арго, Патрик… Если бы ты знала, Флоренс Вёрстайл, как ты мне надоела.

Я сглатываю комок в горле.

– Зачем тебе все это? Корк и…

– Власть, Флоренс. Я жажду власти. В том мире – в твоем мире – я был никем, одним из тысячи священников, выслушивающих грязь таких же грешников, как ты. Я был никем, и меня вышвырнули. Но больше такого не повторится. Этот город у меня в руках. У меня и Йенса. И мы знаем все о тебе.

– Зачем я вам?

Он усмехается и прячет окровавленный платок.

– Да не нужна ты нам, господи! Можешь ты хоть на секунду предположить, что мир не крутится вокруг тебя? Нам нужна была чистая девушка, которая исполнила бы роль матери нового мессии. И мы нашли ее. Мэри соответствовала всем требованиям, но, когда Джейн слегла, мы поняли, что ты вернешься за сестрой. Мэри скучала по тебе, хоть и отрицала это. Мы решили действовать на опережение, поэтому я и вызвал тебя. Доктор надеялся, что ты впишешься и смиришься. Я говорил ему, что этого не будет – не с такими, как ты, – но ты ему нравилась. К тому же нам не помешала бы молодая кровь. Я завоевал твое доверие, кидал жалкие подачки, снова и снова доказывая ему, что ты не будешь верна нам – ты проваливала все испытания. Одно за другим. Раз за разом.

– Испытания?

– Ты поддалась мне в тот миг, когда пришла за письмами Патрика. Они помогли мне многое понять о тебе. О твоей непокорности и стремлении к самопожертвованию. Ты рыскала в доме Йенса, стремилась раскрыть его секреты. Ты попирала церковь и Бога. Вышла за мужчину, которого отвернула от общины, а после вынудила священника нарушить святой обет.

– Ты не слишком сопротивлялся.

– Флоренс, ты вела свою игру, а я – свою. Ты не можешь на меня злиться только потому, что я выиграл.

Перед глазами встают воспоминания о дровах в его камине.

– Та ночь тоже была испытанием? И ничего не значила?

На миг я вижу его таким, каким знала до этого дня.

– Та ночь была исключительно моей прихотью.

– Все, что ты говорил о детстве, неправда?

– Конечно, нет. Бедный сиротка, который приходит к Богу через боль и страдания, чтобы получить немного любви, – так банально и обыденно. Но вы, женщины, жалостливые создания. Видишь ли, Флоренс, я плохой священник и дрянной человек, но я мужчина, а ты… Твой инфантильный бунт и неповиновение поистине очаровательны. И мне очень хотелось тебя попробовать, прежде чем окончательно покончить с тобой. У меня есть привилегии, помнишь?

– Что с Питером?

– Не переживай. Пуля не задела жизненно важные органы. Хелен подлатала его.

– Вы не убьете его?

– Убьем, но не так. Он был полезным членом общины, но он глуп и сам подписал себе приговор.

– Что вы с ним сделаете?

– То же, что и с тобой. Ты ведь понимаешь, что мы не оставим все как есть. Мы могли убить вас в лесу, но не стали лишать общину важного урока: подобная безрассудность и самодеятельность наказуемы. И так будет с каждым, кто предаст нас.

– Я не верю. Не верю тебе. – На глаза наворачиваются слезы.

Он выдыхает.

– Значит, я все-таки перестарался. Но что поделать? Я предан общине и старейшине. Я не собирался бросать все, что у меня есть, ради тебя. Господи, какой наивной и самолюбивой дурой нужно быть, чтобы в это поверить? Ты думала, что будешь бегать в дом священника и крутить с ним роман и никто не заметит? Этот город знает все обо всех. Йенс – наш мессия, он вездесущ. Если бы ты строила козни, а я поддерживал тебя, он узнал бы об этом в тот же день и устранил по щелчку пальцев. Мы это и сделали бы, если бы не Мэри… Видимо, качество обучения в Гарварде сильно снизилось в наши дни. Но не переживай, мы найдем Мэри и обучим как следует. Я об этом позабочусь.

Он идет к выходу. От гнева и негодования я срываю шнурок с шеи и кидаю ему под ноги. Я носила его крестик у сердца все это время…

Он оборачивается, присаживается на корточки и рассматривает крестик как произведение искусства или научный экспонат, а потом прячет в карман.

– Я же говорил, в тебе есть огонь.

Я до боли сжимаю челюсти.

– Но не советую показывать его, когда с тобой будет говорить Йенс. В отличие от меня, ему такое не по нраву.

13

Кеннел не смотрит на меня – теперь он никогда не смотрит. Он усаживает Питера рядом со мной. Его запястья связаны, выглядит он очень плохо: измотанный, измученный, с бескровным лицом, – но по крайней мере он жив.

– Говорил же, он предатель, – шепчет Пит.

Кеннел с силой давит на его плечи.

– Еще слово, и следующая пуля попадет промеж глаз.

Питер замолкает, но во взгляде читается гневное презрение.

– Даю вам последнюю возможность признаться, – говорит Доктор, выпрямляясь в скрипучем кресле во главе стола – царапины, потертости, паутина – вся мебель в комнате выглядит так, словно ею не пользовались долгие годы.

– И зачем нам это? – спрашивает Пит. – Вы же все равно нас убьете.

– Затем, умник, что Мэри тринадцать и она в лесу уже почти два дня.

– Стоило раньше думать о ее возрасте, – говорю я.

– Богородица была ее ровесницей, когда родила Иисуса. Еще раз, Флоренс, даю слово, с ней ничего не будет. Мы знаем, что она жертва вашего заговора.

– Ваше слово? С каких пор оно что-то значит?

Йенс переводит взгляд на Питера:

– Я позволю тебе попрощаться с ней, если скажешь, где она. Мы позаботимся и о твоей матери. Она не будет нуждаться.

Я прикусываю щеку. Что, если отправить их по ложному следу, чтобы выиграть время? Но какой след ложный? Она любила ходить к источнику, который когда-то освятил преподобный, и к озеру в скалистом ущелье. Но сейчас там ничего нет. И пусть стало теплее, на улице все же зима. Молли не выживет там одна, и она тоже это понимает.

– Верни его в комнату, – приказывает Доктор. Кеннел тут же хватает Питера и уводит.

– Отпусти меня! Отпусти! Псих, черт…

Кеннел пинает его в живот, и Питер затихает. Я сжимаю челюсти.

– Не причиняйте ему боли.

– Тогда давай говорить по-взрослому, Флоренс.

– То есть до этого были игры? Вы, как жестокий мальчишка, отрываете крылья мухам и смотрите, как они мучаются. Вам это доставляет удовольствие?

– Ничуть. Я делаю это не ради удовольствия. У меня есть цель. Я веду мое стадо по пути Божьему.

– Оно просило вас об этом? И что это за бог, который позволяет насиловать детей?

– Это не было насилием. Это моя миссия. Господь выбрал меня, чтобы я воплотил его замыслы. Для этого он и отправил меня сюда.

– Вы сами приехали сюда. Сбежали из внешнего мира… Я знаю, что ты делал, Оскар Алвер. Семьи тех, кого ты погубил, жаждут отмщения. И ты знаешь это, именно поэтому ты приехал сюда, создал общину людей, которые до ужаса боятся тебя. Ты никогда не стремился к добру, и не будет никакого рая ни для тебя, ни с тобой. Ты убийца. Именно поэтому ты не позволяешь никому покидать это место, фотографировать и отправлять письма. Ты боишься. Ты в ужасе, но ужасает тебя не Бог и не дьявол, а люди, потому что ты никакой не святой и не мессия – ты преступник. И они знают это.

Уголок его рта насмешливо поднимается.

– Думаешь, умно говорить такое человеку, способному на убийство?

– Ты все равно убьешь меня. Так какая разница?

– Ты мне нравишься, Флоренс. Знаешь почему? Ты тоже убийца. Пусть и по воле случая, но ты способна на убийство, в отличие от сестры.

– Не смей впутывать ее в это!

– Как вы решились сбежать? Ты не так глупа, чтобы бежать в лес, не имея плана. Кеннел помог вам, верно?

– Сказал, что поможет, – я сглатываю – мне больно даже произносить его имя, – но не помог.

– Это правда?

– Что, не можешь читать меня как открытую книгу без своих магических трав?

– Никакой магии, только ботаника, биология и психология. Где Мэри, Флоренс? Мое предложение в силе. Я убью тебя безболезненно и быстро. Ты умрешь святой. Я позабочусь об этом.

– Я лучше поживу греховной.

– Но это вряд ли.

– Я не стану есть, не стану пить твои травы. Я ничего не скажу – ты ничего мне не сделаешь и никогда не найдешь ее.

Он с такой силой и норовом ударяет по столу, что я вздрагиваю.

– Разве я похож на шута?

Я замираю под гневным взглядом.

– Тогда почему ты так недооцениваешь меня, Флоренс Вёрстайл? Если ты не скажешь сама, я выбью правду силой.

– Мне нечего терять.

Его рот трогает улыбка.

– Как насчет конечностей?

14

Сколько я здесь? День? Два? Йенс приходит каждый день. Каждый день посылает свою ищейку. Но они не могут ничего сделать. Сухая голодовка, обет молчания – существую ли я? Без еды я обошлась бы, но жажда мучительна. Боль. Я ощущаю ее, просыпаясь и засыпая. Голова постоянно раскалывается. Я и не помню, как жить без свиста в ушах. В моей темнице не бывает светло даже днем. Все становится размытым, зыбким. Я лежу на краю обрыва. Меня придут столкнуть, но я не знаю когда.

Он входит в комнату и расстегивает кандалы. Я потираю запястья, за столько дней железные браслеты натерли кожу до крови. Он усаживает меня на стул посреди комнаты, заламывает руки назад и пристегивает.

– Пей. – Доктор протягивает кружку, полную темно-зеленой жидкости, похожей на ту, что я пила, когда он впервые погрузил меня в транс.

– Нет… нет…

– Живо!

Он хватает меня за подбородок и поднимает, запрокидывая голову. Заставляет открыть рот и вливает жидкость насильно. Я сопротивляюсь, закашливаюсь, настой течет по шее, под одежду, но основная часть попадает в горло и мчится по пищеводу. На несколько минут он оставляет меня в покое. Я обмякаю на стуле. Он ставит кружку на пол и садится напротив. Смотрит прямо в глаза. Сердце бешено скачет.

– Я буду задавать вопросы. Отвечай честно, или придется начать сначала. Поняла?

Как и в первый раз, я пытаюсь пошевелить руками – мизинцем, потом указательным и большим пальцами – у меня получается. И пусть сердце бьется в горле, я управляю собой. Что-то не так. Совсем не так, как было в тот раз. Я могу лгать ему?

– Ты поняла?

– Да.

– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?

– Нет.

– Как же тебя зовут?

– Флоренс Прикли.

– Ты любила своего мужа?

– Да.

– Как мужчину?

– Нет.

– У тебя был любовник?

– Да.

– Кеннел?

– Да.

– Ты спала с ним?

– Да.

– Со священником, который дал обет?

– Да.

– И тебе это нравилось?

– Да.

– Он до сих пор твой союзник?

– Нет. Он предатель, преступник – такой же, как ты.

– Где Мэри?

– Я не знаю.

– Где Мэри, Флоренс?

– Не знаю.

– Каков был ваш план?

Я не отвечаю, и он с такой силой сжимает мое лицо, что в нем что-то хрустит. Он знает, что я больше не в его власти, но не может понять почему.

– Способности покинули вас, мистер Гарднер?

Он дает мне такую сильную пощечину, что я падаю вместе со стулом. Голову пронзает нестерпимая боль, внутри что-то взрывается, но я стискиваю зубы и не выдаю ни звука – не позволяю ему насладиться болью. Он поднимает меня и снова заглядывает в глаза.

– Я вытравлю из тебя все, что мне нужно, как бы ты ни сопротивлялась. Видела бы ты, как кричал твой муж, верещал, как свинья на убой, умоляя оставить его в живых.

– Не смей порочить его имя. Нил был человеком с большой буквы, ты не стоишь даже его мизинца.

– Каково это, Флоренс, видеть, как распинают собственного отца, и не иметь возможности его спасти?

Что? Я не понимаю. Я не пила уже несколько дней.

– Нил Прикли был лучшим другом твоей матери. Твоим отцом. Признаю, когда он пришел просить твоей руки, я был восхищен. Я подумывал заставить вас родить ребенка, чтобы посмотреть, как далеко это зайдет.

– Оставь его душу в покое.

– Я выпотрошил его. Так же, как и Патрика. Твоего святого любовника.

– Патрика тебе тоже позволил убить Бог?

– Нет, я не убивал его. Просто не стал мешать естественному процессу умирания. Он молил Бога не забирать его. Он горел у меня на руках с твоим именем на устах. Так поэтично.

– Хочешь убить меня? Убивай. И покончим с этим.

– О нет, не так быстро – мне нужна информация, Флоренс. А также урок.

– Урок?

– Для всех, кто посмеет перейти мне дорогу. Ты умрешь на глазах общины, и Питер Арго умрет с тобой. Все будут смотреть, как смотрели на смерть Прикли, и никто не станет на твою защиту, потому что я – глас Господень.

Он выходит из комнаты и возвращается с чем-то, похожим на топор, но он небольшой, размером с кухонный нож. Когда-то я знала, как он называется… Йенс склоняется надо мной.

– Я задам еще несколько вопросов и, если ответишь на все, не потревожу тебя до религиозного собрания и сохраню все пальцы на месте. Где Мэри?

– Не знаю.

– Флоренс.

– Я не знаю.

– Ты понимаешь, что она может погибнуть?

– Будто тебя волнует ее благополучие. Лучше умереть, чем быть в твоих руках.

– Ты знаешь, что я с ней сделал. Откуда?

– Она рассказала.

– Ты знаешь, что я хотел сделать это с тобой?

На этот вопрос у меня не находится ответа.

– Знаешь? – настаивает он.

– Нет.

– В тот день, когда ты пришла ко мне, чтобы увидеть Сида.

– Почему же не сделал?

– Кто сказал, что не сделал? Я проникал в тебя каждый раз, когда ты приходила. Не одному же преподобному достается все веселье.

Нет, Сид! Он пытается сломить нас. Это неправда.

– Кеннел все еще твой союзник?

– Нет.

– Ты верила, что он поможет тебе?

– Да.

– Верила, что он предаст меня?

– Да.

– Предпочтет сану, церкви и привилегиям тебя?

– Да.

– Хватит ходить вокруг да около. Последний вопрос Флоренс: где Мэри?

Я сохраняю молчание.

– Хорошо, Флоренс. Я понял.

Секач! Я вспомнила. Топоровидный клинок блестит даже во мраке спальни.

С него капает кровь. Моя кровь. Она окрашивает пол и стены.

Пальцы. Теперь у меня их девять – как жизней у кошки, хотя у Августа была всего одна.

Боль хочет, чтобы ее чувствовали.

15

Через зазоры между досками проглядывают лучи лунного света. Боль! Она окутывает, поглощает. Безымянный палец. Безымянный на левой руке. Он лишил меня единственного, чем когда-то связал с мистером Прикли. Он лишил меня его. Да, Доктор, я оценила символизм жестокости. Но так просто память о Ниле из меня не вытравить, как и память о Молли, о Патрике, о Сиде.

– Выпей, – шепчет она, укладывая мою голову на свои колени, укрывая меня старым одеялом. – Тише, тише. – Ее голос убаюкивает, как колыбельная. Но я противлюсь. Сопротивление со мной навеки, оно у меня под кожей. – Это вода. Просто вода. Ты потеряла много крови. Ну же, я пытаюсь помочь…

Вода стекает вниз по подбородку. Вода. Где-то вдалеке журчит источник. Мы ходили к нему с Молли. Моя Молли.

– Вы относились к ней как к дочери…

– Не нужно, Флоренс. Молчи. Тебе нужно беречь силы.

Тень Хелен нависает надо мной. Она могла бы стать моей мамой. Я хотела, чтобы она стала моей мамой. Как хотела этого от миссис Арго и любой женщины в прошлом, которая оказывала мне чуть больше знаков внимания, чем ноль.

Мама.

Теперь, когда я лежу на холодной кровати, прикованная к ней цепью, это слово становится таким же, как «папа». Оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор, но оно не способно убить меня. Не сейчас. Я умру завтра. Завтра я умру. Моя сестра останется совсем одна, как когда-то я. Спасения не будет. Ничего не будет. Я погибну здесь, и со мной погибнут мои мечты, чаяния и стремления. По виску течет слеза. Рука пылает в огне.

Я чувствую все.

Я не чувствую ничего.

Агония.

– Я знаю, что вы любите ее всем сердцем. И пусть все было ложью, но это правда. Я знаю, потому что чувствую то же самое.

Она отпускает меня, и я падаю в темноту. Ей нет конца и края. И со временем я привыкаю к ощущению падения.

Пахнет свежей выпечкой. Так аппетитно, что сводит желудок. Я иду вперед и оказываюсь в кухне, залитой солнечным светом. Об мои ноги трется Август. Я сажусь на корточки, заглядываю в разноцветные глаза, провожу по серой шерстке, и он не противится.

– Значит, ты умеешь быть хорошим мальчиком?

Он мурчит, выгибается под моей рукой, и я невольно улыбаюсь. Ненавижу этого кота. И люблю.

– И что это на него нашло?

Я поднимаю голову. Джейн выключает кран и вытирает руки о передник. Она такая красивая, такая молодая, такая здоровая – волосы цвета воронова крыла блестят в лучах солнца, ни одного седого волоска. Я подбегаю к ней и прижимаю к себе со всей силы, на которую способна. Она пахнет ванилью и корицей.

– Я так люблю тебя. Так люблю.

– И я тебя, Флоренс.

– Я не смогла. Не смогла спасти ее.

Она легонько отстраняет меня от себя.

– Ты спасла ее. Ты спасешь ее. – Она проводит по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. – Ты моя, и я знаю тебя. Вёрстайлы так просто не сдаются.

– Никогда.

Вдруг Август тревожно мяукает и вылетает из дома. Да этот кот выцарапает глаза даже Молли, если она попытается вытащить его на улицу.

– Вернешь его?

Я выбираюсь на крыльцо – Августа и след простыл, а вместо соседних домов передо мной открывается аллея из дубов и вязов, прекрасная в зелени. В солнечных лучах небо и деревья выглядят восхитительными, божественными, святыми. Листва шелестит, приветствуя меня. Молочные облака замедляют бег. Я иду по тропинке и захожу в церковь через черный ход. Дверные петли скрипят. Издали – где-то на грани слышимости – доносится дивный голос женщины, она словно на другом конце мира и в то же время у меня в голове.

Он великолепен. Как ангел, как Бог. Его создали для того, чтобы им любоваться, даже морщины на его лице похожи на произведение искусства – тонкие лучики вокруг глаз, но, когда я подхожу ближе, не замечаю ни одной морщинки. Он молод, одет в белое и светится изнутри, лучится благодатью в этом темном коридоре, стены которого увешаны картинами по библейским сюжетам. Он стоит у своей любимой – «Христос в Гефсиманском саду» Куинджи.

– Именно там, в Гефсиманском саду – любимом месте уединения и отдохновения, Иисус молился об отвращении от него чаши страданий, – говорит он и переводит взгляд с картины на меня. – В словах Гефсиманской молитвы содержится подтверждение того, что Христос имел божественную и человеческую волю.

– Как и ты.

– О нет, Флоренс. Я всего лишь человек. И далеко не такой хороший, как мне хотелось бы.

– Ты никогда не называл меня дочерью.

– Называл. Просто не вслух.

Я беру его за руку, и он отвечает: соединяет мои пальцы со своими. Его ладонь теплая и мягкая. Он мог бы сжать сильнее, но боится меня сломать.

– Ты должен знать. Я считала тебя отцом. Нет… Я считала тебя папой. Твоя смерть принесла мне нестерпимую боль.

– Я знаю, Флоренс. Я знаю.

– Ты счастлив… там?

Его рот расплывается в улыбке.

– Да, Флоренс. И ты тоже будешь счастлива. Я молюсь за тебя.

Вдалеке, где-то между скамьями раздается мяуканье, жалобное и настойчивое.

– Я должна вернуть его… – Но я не двигаюсь с места.

– Иди.

– Я не хочу тебя оставлять.

– И не оставишь. Я всегда с тобой. Был и буду.

Я пересекаю коридор. Оборачиваюсь – папы уже нет. Ищу Августа между рядами, но этот кот не на шутку испытывает мое терпение. Убью его, если найду. И убью, если не найду.

Я хватаюсь за ручку и толкаю тяжелую дверь.

По лицу проносится ветерок. Двор старшей школы Корка. Сид Арго. Его силуэт виднеется вдали, но он ускользает. Я врываюсь в школу, стремлюсь к нему. Здесь тихо и пусто – непривычно тихо, а потом раздается выстрел. Я вздрагиваю.

– Он сейчас в кабинете химии, – говорит Нил.

Он выглядит так же, как и много лет назад: очки в черной роговой оправе, вельветовая рубашка и ремень с большой пряжкой, из-за чего он слегка походит на ковбоя.

– Мне так жаль, Нил…

– Не нужно, Флоренс. Я знал, на что шел.

– В таком случае ты чертов псих.

– Пожалуй.

– Ты самый… ты мой самый любимый учитель.

– Это уже клише, Вёрстайл. – Уголок его рта поднимается. – Придумай что-нибудь новое.

– Ты мой самый любимый муж.

Он делано морщится.

– Я твой единственный муж.

– Кто знает?

Он улыбается. Я так давно не видела улыбки на его лице.

Раздается какой-то грохот. Я оборачиваюсь на звук.

– Что это, Нил?

Но его нет рядом. Я одна. Снова.

В библиотеке пусто: книжные страницы, карандаши, пеналы, рюкзаки и стулья – все разбросано по залу. Тревожный кавардак. Место преступления. Часы остановили ход.

Он сидит за столом с пистолетом своего отца. Glock 26, который забрал десяток жизней и изменил безвозвратно еще тысячи. Я огибаю стол, опираюсь на него, всматриваясь в демонические глаза без зрачков. В воздухе витает металлический запах. Запах крови.

– Застрелишь?

– Какое там. – Он поднимает пистолет и нажимает на курок. Один раз, второй, третий, но ничего не происходит. – Я чертов призрак. Присядешь?

Я сажусь напротив, на то самое место, где когда-то сидел Сид Арго.

– Что с твоей рукой?

– Не с рукой. С пальцем.

– И что с ним?

– Нас разлучили.

– Скучаешь?

– Да, безымянный на левой – он был моим любимчиком.

– Так и знал, что ты ввяжешься в неприятности, Вёрстайл.

– Как и ты.

– Это не неприятности. Я вершу суд. Вершил.

– Ты не имел на это права.

– У меня было это. – Он трясет пистолетом. – С ним я имел право на все.

– Убил бы меня, окажись я здесь в тот день?

– Нет.

– Нет?

– Ты же знаешь, что этот мир не крутится вокруг тебя?

– Да, он крутился вокруг Сида Арго. Мой мир. И ты отнял его у меня.

– Он не был целью.

– Кто же был?

Он тычет дулом в грудь.

– Так и пустил бы пулю в висок.

– Тебе не понять, Вёрстайл. Твоей высоконравственной бунтарской душе. Что ты знаешь о городе? Как быстро голова пошла кругом? Месяц? Два? Я прожил здесь восемнадцать лет, ни дня не живя так, как я того заслуживаю. Этот город – мерзкое, грязное и жестокое место. Я сделал ему одолжение, избавив от мусора.

– Ты убил его, Брэндон! Самого искреннего, доброго и открытого человека в мире. Ты убил его!

– У тебя помутился разум, Вёрстайл. Я уже сказал…

– Он не был целью. Но Синтия тоже не заслужила смерти.

– Да, ее заслужил только я.

– Этого я не говорила. Ты мне нравился, Брэндон. Какая-то твоя часть.

– Мне повезло, что в тот день тебя не было в школе. Когда я это понял, я почти уверовал. Ты была единственной, кто мог надрать мне задницу. Даже без ружья.

– В прошлом. Пожалуй.

– В прошлом? Так ты позволишь этому козлу вот так покончить с тобой?

– Я уже позволила. Я всего лишь женщина.

– Всего лишь?

– Это мужской мир, а я не мужчина.

– Так считают только идиоты, а я не идиот. Я слишком хорошо знаю женщин, чтобы их недооценивать.

– Йенс тоже не идиот.

– Конечно же, идиот. Просто придурок.

– Почему?

– Он не пустил пулю тебе в лоб, когда ты появилась у него на пороге. Значит, он проиграл.

– Разве?

– По этой же причине проиграл и я.

– Какой же?

– Любовь. Я никому не был нужен. Никогда. Мои оценки, знания, способности, но не я сам. Все меня отвергали. Никто не любил меня. А тебя любили все: Милитант, Рэм, Прикли, Арго, преподобный Патрик. Ты не могла проиграть. А вот я… я проиграл.

Он приставляет пистолет к виску.

– Брэндон, постой!

Я подаюсь вперед, но он нажимает на курок, и его мозги разлетаются по залу – мое лицо забрызгано его кровью. Звенящая тишина.

– Кажется, это твой беглец.

Я оборачиваюсь: Сид Арго – такой, каким я его помню: с непослушными рыжими волосами, веснушками и круглыми серо-голубыми глазами. Мой любимый инопланетянин. У него на руках спокойно лежит Август. Этот кот никому не позволяет касаться себя, никому, кроме Молли.

Брэндона уже и след простыл. Исчезла и кровь.

Я подхожу к Сиду. Что сказать? Я не оправдала ни одной его надежды. Прости. Я так виновата. Он отдает мне Августа, но тот снова вырывается и с мяуканьем уносится вон из библиотеки. Никогда прежде он не был таким прытким.

– Сид…

Он берет мое лицо в свои руки. Они пахнут апельсинами. Он пахнет летом.

– Отпусти меня, Фло. Прошу.

– Без тебя меня не существует.

– Это неправда. Ты получила гарвардский диплом, переехала в Нью-Йорк, строишь блестящую карьеру, тебе вслед сворачивают головы. Ты самый умный, красивый, целеустремленный и сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты была такой до меня, со мной и после. Тебе не нужен я, чтобы оставаться такой.

– Нужен, Сид. Ты мне очень нужен.

– Может, и так. Но ты способна справиться без меня. Я хочу, чтобы ты была способна справляться без меня. Твоя скорбь, твоя боль не сделают меня счастливым…

– Я предала тебя, Сид. Я предала тебя с ним.

– Это не так. Ты любишь его?

– Да.

– И любишь до сих пор, несмотря на все, что он сделал?

– Да.

– Я рад это слышать. Я молюсь о твоем благе, Флоренс. И если ты не можешь быть счастливой для себя, то будь для меня. Ладно?

Я киваю, и он касается губами моего лба.

– Отпусти меня, Флоренс Вёрстайл, только так мы оба обретем покой.

Я открываю глаза, и боль возвращается. Мрак и стылость комнаты. Едва заметные лунные полосы на грязных стенах… Сколько еще я выдержу? Может, я уже мертва? Девятый круг. Бесконечные муки холода.

Она появляется неожиданно, выходит из темноты комнаты – худая, совсем тощая, на ней белая блузка, верхняя пуговица расстегнута, и серая юбка в темно-коричневую полоску. Она такая же, какой я ее помню. Такая же, какой ее запомнил Сид. Она присаживается на кровать.

– Что же ты сделала с нами? – спрашивает она, восемнадцатилетняя Фло Вёрстайл. Девушка с большими надеждами, которой я когда-то была. – Сид не хотел для нас этого.

– Он ничего не хочет. Он мертв.

Как больно! Так же больно, как было в первый раз.

В то раннее утро, когда я узнала, что сердце Сида Арго перестало биться.

– У нас много работы. Ну же. – Она с силой сжимает мое запястье длинными пальцами.

– Я умру.

– Даже если так, мы умрем с достоинством и никому не позволим сломить нас.

– Я уже, Флоренс. Я уже…

– Нет.

Она становится на колени у кровати. От ее морозного дыхания слезы на висках превращаются в ледяные дорожки.

– Это не мы – мы не сдаемся. И не сдадимся, что бы ни было. Ты же умная, Флоренс Вёрстайл, так пораскинь мозгами, хотя бы тем, что от них осталось.

Я сглатываю, пересохшие губы болят, колючий ком спускается по пищеводу.

– Пообещай не сдаваться. Пообещай мне.

– Обещаю.

Она целует меня в лоб, и я впадаю в спасительное беспамятство.

16

Мне завязывают глаза. От холода трясет, болят суставы, ноют мышцы, словно всю ночь меня били ногами. Не понимаю, где меня держали все это время. В голове каша. Ступаю по земле – ноги не слушаются, но меня подгоняют.

– Флоренс! – зовет Питер, но затихает, когда его пинают.

Мы идем в тишине. Внезапно я ощущаю спонтанный прилив сил и пытаюсь вырваться, но руки сжимают плечи, меня волокут дальше.

Нас – я чувствую молчаливое присутствие Пита – приводят в пристройку за церковью. Я точно знаю – по характерному скрипу дверных петель. Меня толкают, и я падаю на колени. С глаз снимают повязку. Пит тоже стоит на коленях, в его взгляде читается мольба и ворох вопросов, но я не способна ответить. Его руки, как и мои, связаны за спиной. Позади крест, на котором распяли Нила, – на дереве запеклась его кровь. Перед нами Доктор и толпа, все уже преклонили колени, чтобы отправить нас в последний путь.

Прошло всего шесть дней, а кажется, будто целая вечность. Вечность с несомненным, стойким убеждением, что вскоре я умру. Сознание должно было вытеснить эти губительные воспоминания, но я помню все с необыкновенной ясностью – каждую минуту, что я просидела в импровизированной камере, привязанная к стулу или прикованная цепью к изголовью кровати. Каждое утро, когда я просыпалась со смертельной жаждой и испражнялась в ведро. Каждый вечер, когда я засыпала в неведении о Молли.

Сегодняшний вечер станет моим самым ярким воспоминанием. Хелен подает револьвер Йенсу, и тот приставляет его к виску.

– Я продолжу так, как делаю всегда…

– Посмотрите! – восклицает кто-то из толпы.

Доктор опускает револьвер, и на несколько секунд воцаряется мертвая тишина. Все внимание приковано к окнам. Мерным шагом Йенс пересекает зал и подходит к окну, за ним выглядывает Кеннел.

– Тот, кто это сделал, поплатится жизнью. Господь не оставит такое безнаказанным! – говорит Йенс, поворачиваясь к толпе, а потом переводит взгляд на нас с Питом. – Я сожгу вас живьем в этом огне!

– Йенс, – голос Кеннела вытягивает его из накрывающей пелены безумия. – Мы можем спасти ее. Мы должны спасти ее.

Поразмыслив, Доктор кивает, позволяя преподобному взять все в свои руки.

– Нам нужно как можно больше воды и песка! Используйте снег! – громогласно приказывает Кеннел. – И поживее!

Все выбегают на улицу, и мы остаемся наедине с Йенсом. Охваченный совершенным бешенством, он берет меня за волосы и протягивает по полу к окну.

– Оставь ее! – кричит Пит.

– Закрой пасть, иначе я брошу тебя в огонь.

Он склоняется надо мной.

– Если ты скажешь, кто это сделал, твоя смерть будет безболезненной, – шипит он мне на ухо.

Я усмехаюсь через унижение и боль.

– Теперь это похоже на то, чем является…

Он резко запрокидывает мою голову. В шее что-то хрустит.

– Если ты считаешь, что это спасет тебя, то ты ошибаешься. – Он с такой силой тянет за волосы, так сжимает подбородок, что я не могу сдержать стона. – Мы продолжим завтра. Я прикажу выкопать такую глубокую могилу, что, когда я положу тебя в нее и заживо закопаю, никто не услышит, как ты будешь кричать и молить о пощаде. Тебя не спасет даже Господь Бог, потому что теперь он – это я.

– Как и всегда.

Он тащит нас с Питом за собой, как тряпичных кукол.

Темноту вечера разрезает пламя – животное, дикое, горячее. Оно занялось до самого неба. Церковь Святого Евстафия – большое добротное бело-серое здание с витражными окнами, символ многолетнего угнетения и свободы – горит в огне, который навечно сжирает все, что было мне дорого, что было дорого Патрику. Крест падает с крыши и с грохотом ударяется о холодную землю. Крыша проваливается в огонь. Все рассыпается, как карточный домик. Черные клубы дыма поднимаются в небо с каким-то горьким, жестоким торжеством, наполняя воздух зловонием. Я ненавижу это место и люблю, так же как когда-то ненавидела и любила Патрика. Что бы он сказал, увидев, как пылает детище всей его жизни? Боюсь, это разбило бы ему сердце. Папа…

– Нравится? – спрашивает Йенс.

Суматоха, спешка, гам и гул – горожане во главе с Кеннелом пытаются потушить огонь, но церковь уже не спасти. Снега почти не осталось. Чтобы закрыть эти адские врата, понадобится в одночасье осушить все колодцы Корка. Йенс сам вырыл себе могилу. И он выроет ее для меня. Но это будет завтра. А пока я, Питер и Доктор, подобно змеям, загипнотизированным движениями укротителя, наблюдаем за прекрасными и чудовищными языками пламени, которые превращают все в пепел. Он летит с неба и покрывает землю жутким ковром.

Говорят, смерть в огне самая страшная и мучительная, но сегодня огонь спас нас от погибели.

17

От церкви Святого Евстафия остается лишь фундамент. Не верится, что пламя, зародившееся от одной свечи, уничтожило такое могущественное здание.

Эту ночь я провожу без сна в холодной, удушающей пелене мыслей о предстоящем дне. На рассвете нас с Питом снова ведут в пристройку за церковью, а точнее, за тем, что от нее осталось. На этот раз нам не завязывают глаза – он убьет нас, даже если с небес спустится Господь Бог. Ямы – наши будущие могилы – уже вырыты, но их не две, а три. Три? Они нашли Молли. Они нашли ее?

Когда мы оказываемся на коленях у креста, двери открываются – скрип, шорох, шепот, – и Кеннел вводит связанного Тома.

– Он прятался в лесу, но мы нашли его. – Он толкает его на пол, к ногам Йенса. – Он единственный, кого не было вчера на собрании.

Доктор склоняется над ним и берет за подбородок.

– Зачем ты это сделал?

– Так мне сказал Бог.

– Совершенно очевидно, что ты не слышишь Господа – на ухо тебе шепчет дьявол, который приказал тебе сжечь церковь Святого Евстафия. И ты предстанешь перед судом вместе с ними.

Глаза Питера полны слез. Во рту пересыхает. Три могилы. И третья для него – для Томаса Милитанта, который решился подарить нам ночь жизни ценой своей. Имело ли это смысл?

– Сегодня ночью, после того как сгорела церковь, мне было видение, – говорит Йенс. – Бог не верит в этих людей, он позволил этому случиться, чтобы в очередной раз доказать, что они опасны. Он отвернется от общины, если они будут ее частью. Эти трое одержимы бесами, которых не изгнать ни молитвой, ни поркой – они принесли в город зло, и мы продолжим терпеть потери, пока они и бесы, что сидят в них, ходят по нашей земле, поэтому мы погребем их под ней.

Хелен подносит Йенсу револьвер.

– Йенс, прошу, давай поговорим! – Джонатан Арго встает с колен.

– Вернись на место.

– Ты не можешь забрать у меня второго сына.

– Я не забираю его – я его освобождаю.

Джонатан делает шаг, но Йенс наставляет на него револьвер.

– Разве ты слышишь Господа? – спрашивает он.

– Нет.

– Да, потому что его слышу я. – Доктор кладет палец на курок. – Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе[102]. Помнишь?

– Помню.

– Тогда оставь гордыню, Джонатан. Здесь всего одна пуля, но, если Богу будет угодно, она окажется в твоей голове или в моей. Сядь на место, Джонатан! Именно для этого мы собираемся – воспеть невинных и наказать виновных. Выяснить чистоту помыслов. Все будет так, как пожелает Господь. Сядь!

– Стреляй, Йенс! Я отдал тебе все. Все, что у меня было. И я был предан тебе как никто иной. Но я не могу смотреть на это. Девчонка. Где ее палец?

– Так было угодно Господу. Да, это может показаться жестоким, но порой Господь обязан быть жестоким.

Кеннел подается к Доктору и шепчет что-то на ухо.

– Я слышу Господа, Кеннел! Не ты. Оставь меня, – отмахивается тот и обращается к Джонатану: – Ты можешь занять место рядом с ними, если желаешь.

– Нет, отец, – говорит Питер. – Мама…

– О ней будет кому позаботиться.

– Это должен быть ты.

– Я полагаю, мистер Арго запутался, – говорит Йенс. – Прошу, Кеннел, выведи его на свежий воздух, чтобы его мысли пришли в порядок.

Кеннел пересекает зал, хватает подавленного Джонатана за плечо и уводит. Погруженный в глубокую задумчивость старший Арго внезапно молодеет, и в его лице проскакивает что-то, напоминающее Сида и Питера. Я знаю это чувство, когда не хочешь жить, но не имеешь права умирать. Я чувствовала то же самое, когда умер Сид, оставшись здесь ради Молли.

Когда Кеннел возвращается, Йенс наставляет револьвер на него.

– На колени. В первый ряд.

– Йенс?

– С тобой я разберусь позже. На колени в первый ряд.

Кеннел повинуется. Все в замешательстве, но никто не произносит ни слова, и Йенс, удовлетворенный восстановившимся порядком, начинает, погружаясь в какое-то безумное, дикое исступление:

– Да, Господь, мы предали Тебя, приняв их к себе, но прости нас, ибо не ведали, что творим. Мы готовы отпустить души этих людей, чтобы они предстали перед судом Твоим.

Я замечаю, что Пит шевелит руками, он сумел ослабить веревку. Если он согнется достаточно низко, чтобы продеть ноги по одной в арку связанных рук, то он сможет выбраться, подскочить к Доктору и затянуть веревку так туго, что эти несколько минут станут для него последними. Револьвер не выстрелит. Питера повалят на землю, но это подарит нам возможность спастись. Она же превратит его в убийцу. Я знаю, что значит быть убийцей, и Том знает. Мы живем с этим, но Пит не сможет. Он сделан из другого теста, как и Сид.

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если Ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи Свою благодать. Дай ответы на вопросы…

Ловлю движение из первого ряда.

Когда Питер оглядывается на меня, я качаю головой – его лицо вытягивается, искажается в удивлении.

– Выполняю ли я Твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Достойны ли эти безбожники Твоей милости?..

В его испуганном и одновременно сосредоточенном лице читается очевидный вопрос, но я молю его оставить попытки бороться, и он прислушивается. Он готов принять смерть вместе со мной? Он впервые слушает. Сид, он слушает!

– Если да – убей меня, и я предстану перед судом, если же нет, защити от погибели, и я передам их грешные души в Твои руки.

В зале воцаряется мертвая тишина. Йенс нажимает на курок, и раздается выстрел оглушительной силы. Его мозги разлетаются по стенам. Тело падает, как срубленное дерево. Женский крик, шорох, топот ног, скрип петель, мельтешение и давка – все в ужасе покидают пристройку. В ужасе стать следующими.

Пит дрожит, у него трясется нижняя губа и проступает жилка на лбу. Он становится тем мальчишкой, с которым я говорила в церкви. Хочется обнять его и прижать к себе, закрыть от мира, как котенка, продрогшего на морозе.

– Все в порядке, Флоренс. – Сара подбегает ко мне и гладит по щеке. – Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности.

Белоснежный квадрат колоратки светится в толпе. Он приближается.

– Порядок?

– Явно лучше, чем у этих двоих, – отвечает Том.

Сильные руки подхватывают нас с Питером и тянут прочь из пристройки. Все плывет, и я кусаю щеку, чтобы прийти в чувство. Я умерла? Кеннел тащит нас по голой аллее. Мы так много времени проводили здесь в разговорах и молчании с Патриком…

Он останавливается у «Камаро», открывает багажник и достает перочинный нож и ключи. Мои ключи с брелоком с надписью «Нью-Йорк». Я купила его в тот день, когда Филл принял меня на работу.

– От твоей машины, – говорит он мне. – Помнишь, где находится въездная табличка Корка?

Я неуверенно киваю.

– Флоренс, ты помнишь? – настаивает он.

– Да.

– Я оставил твою машину там. Я довезу вас.

– Освободи нас, – шепчу я. – Освободи меня!

Он перерезает веревки – они падают на землю. Я разминаю руки, растираю запястья, а потом влепляю Кеннелу такую пощечину, что он едва не охает. Повисает звенящая тишина. Пит с открытым ртом наблюдает за происходящим.

– Да. – Кеннел поглаживает раскрасневшуюся щеку. Если повезет, у него останется синяк. – Это было ожидаемо.

– Ты самодовольный, напыщенный, двуличный садист. Повязал шнурок на запястье и думаешь, этого достаточно? Ты заставил меня верить, что я умру, семь гребаных дней. Если посмеешь солгать еще раз – даже для моего чертового блага, – больше никогда меня не увидишь. Умолчишь, схитришь, притворишься, и я убегу так быстро, что даже твой хваленый Бог не поможет тебе найти меня. Если ты не хочешь потерять меня, ты пообещаешь быть честным. Или я уйду. И уйду навсегда. Скажи «да», если понял.

Он молчит. Молчит несколько ужасных секунд. Я повисла на волоске. Я готова свалиться в обморок, но я не блефую, решительность при мне, и я не отступлю.

– Да, Флоренс.

– Госпожа.

– Да, госпожа.

– Вот и отлично.

– А теперь садитесь в машину, я отвезу вас, – как ни в чем не бывало просит Кеннел.

– Мы? – удивляется Пит, хлопая глазами, – еще не отошел от моей сцены. – Я не могу. Я… Отец?

– Все в порядке. Я велел ему идти домой. Будет лучше, если ты уедешь.

– Я не хотел бежать – лишь помочь Флоренс.

Я подхожу ближе к нему и провожу по щеке.

– Я не могу.

– Если дело в деньгах, то мы справимся…

– Нет, не в деньгах. Дело никогда не было только в деньгах. Здесь мои родители – моя мать. Я не могу оставить ее.

– Чем дольше ты тут останешься, тем сложнее будет выбраться в тот мир.

– Я давно в него не выбирался. Сид тоже хотел выбраться… Может, в этом наше проклятие.

– Не говори так.

– Я нужен тут.

– Знаю. Но и мне ты нужен.

Он целует меня в лоб, а потом шепчет на ухо:

– Классно ты его.

Я прячусь в его объятиях. Я и забыла, что он уже вырос, все еще вижу его мальчишкой на похоронах Сида.

– Ладно, у нас нет на это времени – разберемся позже, – говорит Кеннел. – Иди домой – никому ни слова. А ты, – кивает он мне, – полезай в машину.

Я еще раз обнимаю Пита, целую в висок, совсем как маленького, и шепчу так, чтобы услышал лишь он:

– Я люблю тебя, Питер Арго, не как Сида, Кеннела или Нила. Я люблю тебя особенной любовью, которая никогда не угаснет и которую ты сможешь почувствовать, даже когда я буду за мили отсюда. Ты совершенно удивительный человек и заслуживаешь искреннего и сильного чувства. И оно у тебя будет. С той, кто любит тебя больше жизни.

Дрожащими руками он утирает слезы, но это бесполезно, как пытаться потушить церковь Святого Евстафия из детского водяного пистолетика. Сид, это не должно быть так сложно! Этот мальчишка не представляет, как мне плохо. Кеннел запихивает мое безвольное тело на переднее сиденье и заводит мотор. Я поворачиваюсь, вцепляясь в кожаную спинку. Питер машет на прощание. В лучах солнца его волосы отливают рыжиной, совсем как…

– На кого из братьев ты сейчас смотришь?

– На обоих.

Церковь Святого Евстафия – пепелище, что от нее осталось, – тоже провожает меня в путь. Питер все уменьшается, превращается в точку и вовсе исчезает. Дома и школа, заколоченные кафе и бывший магазин «У Барри», поля и сараи проносятся за окном и молят остаться. Мне так больно отпускать все, что я люблю здесь, что я готова сдаться.

Кеннел достает из бардачка бутылку с водой и льняной мешок – в нем хлеб.

– Тебе нужно поесть.

Я выпиваю полбутылки – жажда мучает страшно. Есть не хочется, но я отламываю маленький кусочек и запускаю в рот.

– Где Молли? – спрашиваю я, когда дома за окнами сменяются деревьями. Я до сих пор боюсь, что нас могут подслушать.

– Там, где мы и условились.

Я качаю головой.

– Ты слишком хороший лжец, чтобы быть священником.

– Может быть, поэтому я и священник.

– Это было жестоко, Кеннел. Я поверила. Почти.

– Почти? Значит, не такой уж я хороший лжец.

Я перевожу взгляд с пейзажа за окном на него.

– Не дал мне ни намека…

– Не мог потерять доверие Йенса.

– Это ты его застрелил?

– Он сам застрелился. Ты же видела.

– Просто ответь мне!

Некоторое время он молчит, смотря только на дорогу.

– Наш план с королем, ферзем и ладьей был правдой. Я хотел ему следовать и следовал, но он пошел прахом – Йенс обнаружил пропажу Молли гораздо раньше, чем мы на то рассчитывали. Думаю, он пробрался в ее спальню – дьявол знает для чего – и не нашел ее там. Он поднял тревогу, и я был вынужден помогать ему. Сказал, что видел кого-то в лесу, когда выезжал в город. Собственно, ради этого я и вернулся раньше – он верил, что я не отъехал далеко. Я указал направление и предложил машину – я сделал все, чтобы они нашли вас как можно быстрее, чтобы подозрения не пали на меня.

– Он поил меня травами насильно, пытался выведать правду, но не сработало. Почему не сработало?

– Потому что трав там не было.

– Как это?

– Позволь, я начну сначала. Когда вас схватили, я дни напролет ломал голову, как вас спасти, и не придумал ничего лучше, как вломиться в дом Йенса и убить его. Взял нож, пробрался под покровом ночи…

– Ты? В его дом?

– Это было проще, чем кажется. Когда вершишь чужие судьбы и веришь в собственное бессмертие, не заботишься о плотно закрытых окнах. Да и я так отчаялся, что был готов на убийство, но Хелен меня остановила – стыдно вспоминать, но я сидел в их кухне и рыдал у нее на груди, как мальчишка, молил ее… сохранить тебе жизнь. И она услышала меня. Она боялась, что ты расскажешь правду о местонахождении Молли, поэтому подменила травы в настое, которым тебя поил Йенс. И идея с револьвером тоже ее. Йенс доверял ей безоговорочно, лишь из ее рук он принял бы что угодно, ничего не заподозрив.

– Он и тебя поил?

– Да, когда я приехал в Корк. Он понимал, насколько важным звеном в его цепи я могу стать. Мы проговорили всю ночь, точнее, он задавал вопросы, а я отвечал. И выдал ему все: о моем детстве, об учебе в семинарии, о моих наклонностях, обо всех злодеяниях. Мне хотелось покоя, я не намеревался становиться серым кардиналом религиозного культа. Я был в ужасе, но не знал, что сделать. Не думал, что могу что-то сделать. К тому же поначалу я поверил в его речи про мирную общину, работающую на земле, из его уст это звучало отлично, это и было бы отлично, если бы он не отрезал нас от мира.

– Ты должен был сказать мне, Кеннел. Ты… я поверила тебе, черт возьми. Все, что ты говорил о своем прошлом, правда?

– Да.

Я зажмуриваюсь и долго молчу. События последних дней пробегают перед глазами немым фильмом. Пламя, поглотившее церковь, обжигает. Безымянный палец пульсирует и стреляет. Но его нет.

– Это ты поджег церковь?

– Нет. Технически это сделал Том, идея принадлежала Ленни. Я лишь дал на это добро.

– Зачем?

– Мы не успели починить револьвер, найти ключи от твоей машины и отремонтировать ее – Йенс перестраховался. Сара, Дин и Джонатан очень помогли нам.

– Джонатан? Он все знал?

– Он хотел помочь – все же Питер его сын.

– Тогда к чему было это представление в церкви?

– Йенс ждал этого. После трагедии с Прикли вера горожан пошатнулась – они стали не просто уважать его, но и смертельно бояться, и Йенс ожидал сопротивления. И мы оказали его. Знали, что он ничего не сделает, ведь был уверен, что револьвер неисправен.

– Почему он набросился на тебя?

– А вот это мне неизвестно. Вероятно, что-то заподозрил. Это было в моем плане, в одном из них, но я не ожидал, что это в самом деле случится.

– Ты… ты позволил им сжечь твою церковь.

Он не сводит взгляда с дороги, с силой сжимает руль.

– Я позволил бы ему сжечь себя, если бы это спасло твою жизнь.

– Это одно и то же.

– Ты не представляешь… – его голос срывается, – не представляешь, чего мне стоило позволить ему отрезать тебе палец.

– Когда-то мое бьющееся сердце вырвали из груди и растоптали, а это всего лишь палец.

– Нет, Флоренс, я неправильно выразился… Ты не представляешь, чего мне стоило уговорить его отрезать только палец.

Я обращаю на него долгий взгляд. Нет, он не шутит. Йенс был способен на это.

Прижимаю колени к груди, чтобы стать меньше, чтобы этот мир не смог меня найти и причинить боль снова. Мы едем в полной тишине, а потом он глушит мотор. Футах в десяти виднеется знак, приветствующий гостей Корка.

Я выхожу из машины, закрываю дверцу и опираюсь на нее. На грудь словно кладут камень – не выдохнуть. Кеннел огибает машину, укрывает мои плечи старым пальто, пахнущим в точности как он. На нем ни куртки, ни пальто – лишь пиджак.

– Ты замерзнешь…

– Я в порядке.

Я поднимаю рукав его пиджака – запястье обвязано шнурком, на который нанизано кольцо с демантоидом. Он показал мне его в пристройке, за несколько секунд до того, как Йенс пустил себе пулю в висок. И я поверила. Поверила, что он на нашей стороне.

– Откуда ты знал, что этого будет достаточно?

– Валькирии, Флоренс. Им даруется право решать исход битвы. И я даровал его тебе. Я поставил перед тобой все шахматные фигуры, чтобы узнать, как ты ими воспользуешься.

– И как успехи?

– Они есть.

– Я потеряла твой компас в лесу.

– Теперь он мне не нужен.

– Так чего ты хотел от него?

– Что?

– В церкви ты сказал, что убедил Йенса в том, что хочешь власти, а потом сказал, что то, чего ты истинно хочешь, он не может тебе дать. Что это было?

По его лицу пробегает тень улыбки.

– Ты.

Я набираю в легкие больше воздуха, чтобы осмелиться задать следующий вопрос:

– Поедешь с нами?

– Нет.

Он точно вонзает в меня нож. Все начинает плыть, кружиться. Марево ложных надежд. Приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать слезы.

– Ты не поступишь так. Ты не поступишь так со мной.

Он берет мое лицо в свои руки.

– Я уеду, если ты попросишь. Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.

– Я хочу этого, но в том городе… – Я указываю на дорогу, откуда мы приехали. – В том городе есть хорошие люди, которые заслуживают быть счастливыми. И ты можешь сделать их счастливыми.

– Могу.

– Сколько лет на это потребуется, Кеннел?

– Нужно восстановить церковь и школу, чтобы наш будущий преподобный смог получить аттестат – это лет пять. Семинария – еще около шести-семи.

Я со стоном выдыхаю, пытаюсь закрыть лицо руками, но он не позволяет.

– Флоренс…

– Корк заслуживает быть в хороших руках. Какими когда-то были руки Патрика. Я оставляла его с тяжелым сердцем, но понимала, что это правильно.

– Ты любила его?

– Ты и без меня все знаешь.

– Не знаю.

– Кеннел…

– Скажи мне.

– Тебе это не нужно.

– Это нужно тебе. Я доказал свою преданность. Я сжег церковь ради тебя, убил ради тебя и сделал бы это снова.

Я замираю от того, как он это произносит, – как Сид, когда мы убили Милитанта.

– Он был моим отцом. Но Йенс думал, что это Нил.

В задумчивости у Кеннела на лбу залегают глубокие морщины.

– Как ты узнала, что это Патрик? Он сказал тебе?

– Я выяснила сама, прочитав дневник матери.

– Ты стыдилась этого?

– Нет. Но я обещала себе сохранить тайну. До сих пор кажется, что она принадлежит не только мне и может задеть кого-то. Но того, кого она могла задеть, уже нет в живых. Я хранила ее, потому что не хотела его отпускать. И тебя не хочу…

– Я оставлю все ради тебя.

– Не надо, – я упираюсь ему кулаком в грудь, – не сбрасывай на меня такую ответственность.

– Потому я и принимаю это решение за нас обоих. Ты знаешь.

Он сжимает мои запястья.

– Ты не готова. И я не знаю, будешь ли готова. Но знай, что я оставлю сан ради тебя, как только ты будешь готова. Если будешь. Делать это ради кого-то, кроме тебя, не имеет смысла.

Он склоняется к моему уху и тихо шепчет слова, которые я давно хотела услышать, но которые не позволяла ему сказать. Я даю волю слезам, хотя, скорее, это они дают ее мне – крупные соленые слезы катятся по щекам. Отталкиваю его от себя. Умру, если он будет рядом. Умру, если не будет.

– Уходи…

Пытаюсь спастись от него – клинок во мне по рукоять, – чем дальше, тем уйти станет сложнее.

– Убирайся!

Он удерживает меня за руку, но я вырываюсь. Хватит меня истязать!

– Пусти!

– Не нужно, Флоренс. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так.

Он прижимает меня спиной к дверце машины и накрывает мои губы своими. Облегчение. Он забирает из меня все, что я пережила, и все, что хотела забыть, настойчиво проникает языком в мой рот, а телом вдавливает в машину, не позволяя пошевелиться.

Я верила, что нуждаюсь в Кеннеле больше, чем он во мне, что он переживет мой уход, не дрогнув, но теперь знаю, что этот могущественный и недосягаемый мужчина в моей власти. Он нуждается во мне, как в воздухе, и целует так, будто в этом поцелуе смысл его жизни, словно он может дышать только благодаря мне. Сколько бы мы ни противились друг другу, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый поцелуй всегда ощущались такими настоящими, такими нужными, такими… правильными.

– Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл, – прерывая поцелуй, говорит он. – Люблю тебя. Люблю. Люблю… Теперь ты позволишь мне это сказать? – Один поцелуй следует за другим. Он погибнет, если остановится. Я погибну, если он остановится. Он продолжает шептать мне в губы: – Я люблю тебя.

Когда он отстраняется, я открываю глаза и наконец выдыхаю. Он прижимает меня к груди.

– Ты знаешь, что это правильно…

Слышу, как быстро бьется его сердце.

– Для тебя так будет лучше…

Всхлипываю, как ребенок, и хватаюсь за его пиджак в попытке найти опору. Он покрывает поцелуями ладонь, которая лишилась безымянного пальца.

– Тебе нужно время. И Корку тоже. Я оставлю все, когда ты будешь готова. Когда город будет готов. Слышишь?

Со слезами я отпускаю его и все, что любила в Корке. Я отпускаю Нила. Отпускаю Джейн. Отпускаю Патрика. Отпускаю Сида, которого буду любить до последнего вздоха и после него. После стольких лет это… все еще больно. Почти такую же боль я испытала в тот миг в больнице, услышав крик миссис Арго, но тогда у меня была надежда. Больше у меня нет иллюзий.

– Is breб liom tъ.

– Что это значит?

– Ты знаешь. – Он срывает с шеи шнурок с крестиком и вкладывает в мою ладонь. – Он твой, Флоренс, как и мое сердце.

– Оставь свое сердце себе.

– В нем так много тебя, что его едва ли можно назвать моим.

Он прижимает меня к себе, гладит по голове и шепчет на ухо, что любит меня, на своем языке. Он так уязвим, когда говорит по-ирландски. Мне нравится это слышать, но это больно, словно он загоняет иглы мне под ногти. Сид, мы с ним никогда не будем вместе. Я никогда не буду счастлива. Лучше бы я умерла, Сид…

Его черты расплываются. Я поднимаюсь на цыпочки и целую его в щеку, в висок и снова в губы. Он отпускает меня. Физически, но не сердцем. Уходя, слышу его голос. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так. Пульс в ушах. Его запах…

Спрятанную машину нахожу за деревьями в лесу в нескольких сотнях футов от дороги. Оглядываю бардачок: все на месте, включая деньги, – я не останусь на обочине жизни. Выезжаю на дорогу, вижу в зеркале заднего вида «Шевроле Камаро» – черное пятно, блестящее в лучах солнца, – и его одинокий силуэт. Сдерживаю слезы и прибавляю газу. Серость за окнами несется мимо все быстрее.

18

Запах и тепло Кеннела становятся совсем призрачными. Я перестаю всхлипывать и представляю, как беру себя в кулак. Молли не должна видеть меня такой. Если Кеннел защищает меня, то я обязана защищать ее. Она и без того напугана и в замешательстве.

Меня встречают все те же кованые ворота и здание из кирпича цвета летнего пляжа. Оно ничуть не изменилось, хотя я была здесь семь лет назад. На наконечнике треугольной крыши покоится распятие.

Когда я приезжала сюда в прошлый раз, монахини возились с землей, высаживали маки, но сейчас прохладно для работ в саду – все внутри. С наступлением морозов они заточены в этих стенах – нет причин покидать святую обитель. Шаги эхом отдаются по коридору. Меня встречает старшая монахиня и приглашает присоединиться к обеду за общим столом. Видимо, я выгляжу неважно, раньше она даже не пускала меня на порог. Я отказываюсь и говорю, что подожду в саду, пока они не закончат.

Прохожу по вымощенной тропинке вдоль старого здания и углубляюсь в аллею, деревья которой стали голыми и неприметными, тоненькие ветки похожи на птичьи лапы. Зимой в саду не на что посмотреть: огороженные грядки пустуют. Пристанище уныния и печали. Опускаюсь на ту самую скамейку, где семь лет назад сидела моя мать. Помню, я удивилась тому, как быстро она постарела. Боюсь, сейчас я не узнала бы ее вовсе. Если бы мне позволили хоть на минуту окунуться в чье-либо сознание, я без раздумий выбрала бы ее. Не могу простить ее, но, кажется, я ее понимаю. Она ушла, потому что не могла жить ни во внешнем мире, притворяясь, что все хорошо, ни в Корке, преследуемая призраками прошлого. После смерти отца, снедаемая виной и отчаянием, она не хотела жить вовсе, и уход в монастырь, чтобы не совершить греха самоубийства, правильный выбор для нее. Уйти дальше, чтобы не исчезнуть совсем. В какой-то степени это благородно, и я понимаю это. Но только умом. Не сердцем.

Когда она появляется в проеме черного входа, ноги сами поднимают меня со скамьи. Я цепенею, деревенею и перестаю дышать. Молли идет слишком прямо, напряженно, лицо сосредоточенно, но, увидев меня, останавливается как вкопанная, прищуривается, пытается разобраться, не мираж ли я. Слабо машу ей, и тогда ее лицо расплывается в улыбке. Она срывается с места и мчится ко мне. Я иду навстречу. Она едва не сбивает меня с ног, заключая в судорожные объятия, и я прижимаю ее к себе, вдыхая запах ее волос.

– Я думала, ты не приедешь. Думала, ты… – Она не решается продолжить, но мы знаем, что она имеет в виду. Она недалека от истины.

– Я здесь. Я с тобой.

Она отстраняется.

– Доктор?

– Он мертв.

– Ты убила его?

– Не совсем. Я расскажу позже.

– А Пит? А папа? Они живы?

– Да, с ними все хорошо.

– А Том и Ленни?

– Все здоровы.

– Значит, получилось?

– Получилось.

– Я хочу знать все-все!

– И узнаешь.

Она пытается взять меня за руку, но я не даюсь, и она замечает…

– Твой палец. Это сделал он? Это он сделал?

– Это не важно.

– Как это не важно?

– У меня осталось еще девять.

По ее щекам текут слезы.

– Прости меня. Я так виновата…

– Мы вместе. Остальное не имеет значения. С тобой хорошо обращались? Все в порядке?

Она долго не отвечает, пытается совладать со слезами.

– В комнатах сыро и холодно, каша невкусная, а под половицами скребутся крысы, но… но теперь все хорошо.

– Голодная?

– Нет. Мы пообедали.

Я привлекаю ее к себе и обнимаю. Так мы стоим несколько минут не в силах ни отпустить друг друга, ни что-либо сказать, а потом я замечаю силуэт – призрак далекого прошлого, – не вижу лица, но чувствую, что это она.

Молли оборачивается.

– Это Луиза. Она заботилась обо мне все эти дни. Она говорит, что во внешнем мире у нее есть дочь. Она скучает по ней.

– Это тоже она тебе сказала?

– Нет. Я просто знаю. Я чувствовала то же самое, пока тебя не было.

– Дашь мне минутку?

– Зачем?

– Хочу поблагодарить ее за заботу о тебе. – Я достаю ключи. – Машина у ворот. Нужно взять ключ и…

– Я знаю, как работают ключи, – усмехается она, забирая брелок – позвякивая им, как новой игрушкой.

Я провожу по ее щеке, отпускаю, но на этот раз ненадолго.

Двигаюсь к черному входу, прислоняюсь к стене, глядя в глаза матери, все так же окруженные лучиками морщинок. Ее волосы совсем седые.

– Здравствуй, мама.

– Мы заботились о ней.

– Я всегда чувствовала, что в твоем уходе должен быть высший замысел.

– Он есть.

– Я больше не злюсь на тебя. Не так, как раньше.

– Я рада, что вы с Мэри воссоединились. Ты нужна ей.

Мне хочется сказать, что когда-то она тоже нужна была мне, но не говорю. Сейчас это не имеет смысла – я научилась жить без нее.

– Можешь ответить на вопрос? Ты когда-нибудь любила меня?

– Я люблю тебя, Флоренс. Но ты была такой маленькой и беззащитной, а мой мозг был заражен. Я была не в себе, боялась причинить тебе вред. Все стало таким невыносимым, таким черным, что я включила газ и села на пол – ждала. Что творилось у меня в голове? Не знаю. А потом пелена спала с глаз, и я вспомнила, что ты сидишь рядом. И я выключила плиту. Наверное, я не была рождена, чтобы стать матерью. Но Джейн – да. Она была тебе хорошей матерью?

– Да.

Жаль, я так долго этого не ценила.

– Почему ты оставила Патрика?

– Город нуждался в нем. Больше, чем я.

– Он говорил, ты не верила, что он мог что-то изменить.

– Не верила, пока была ребенком. Но потом, когда вернулась, я увидела, что он сделал. Я не имела права забирать его.

– Но он хотел этого. Ты видела его послание в Библии?

– Да.

– Он любил тебя, знаешь?

– Как и я его.

– И ты не жалеешь?

– Нет. Уже нет. Патрик был необычным человеком, порой мне кажется, что он был вовсе не человеком. Ему нужно было это: совершить что-то великое. И он совершил это. Он был рожден, чтобы стать священником.

– А ты, чтобы стать монахиней?

– Нет. Я намного меньше этого.

– Но тебе тут хорошо? Тут, в холодных спальнях с крысами и кашей на воде?

– Да, Флоренс.

– Ты нашла свой покой?

– Нашла.

– В таком случае… – я сглатываю, – я прощаю тебя. Потому что это все, что мне нужно знать.

– Будьте осторожны и держитесь друг друга. Когда-то мать дала нам с Джейн тот же совет, но мы не прислушались. Но я верю, что вы будете умнее.

– Мы будем, мама. Поверь, мы будем.

19

– Хочешь перекусить? – спрашиваю я, садясь в машину. Никогда не думала, что туалет на заправке поможет почувствовать себя такой свежей и отдохнувшей. Лицо Молли сияет в неоновом свете города.

– Что предлагает этот мир?

Я завожу мотор, и через десять минут мы останавливаемся у придорожного кафе: в воздухе витает запах прогорклого масла, диванчики обиты потрескавшейся кожей, из дешевых колонок хрипит Леди Гага:

Официантки выряжены в бирюзовые платья и передники с рюшами по контуру; попа липнет к сидушкам; колокольчик на двери оповещает о приходе новых посетителей – дыра, если честно, но лучше, чем ничего. Мы садимся за крайний столик у окна – я быстро пробегаю взглядом по строчкам одностраничного меню. К нам подплывает женщина лет сорока с густо подведенными глазами и ярко накрашенными тонкими губами.

– Что могу предложить, лапули? – спрашивает она, вынимая ярко-желтый карандаш из-за уха.

Я жду ответа Молли, но она слишком растеряна – не привыкла общаться с незнакомцами.

– Я буду блинчики с шоколадным сиропом и воду, – говорю я.

– Кофе?

– Нет, спасибо.

– Мне то же самое.

– Отличный выбор, дорогие. При двойном заказе блинчиков молочный коктейль в подарок. – Она подмигивает нам и уносит одно меню.

– Здесь все такие? – спрашивает Молли, подавшись вперед.

– Нет, только самые лучшие.

Она смеется, а после бросает взгляд на мою руку – я забинтовала ее, чтобы не пугать окружающих, но все равно смотрится и ощущается довольно скверно.

– В этом мире прогресс ушел далеко вперед. Мне пришьют новый – он практически не будет отличаться от старого. И тебе не придется за меня краснеть.

– Было больно?

Я не могу отшутиться. Не сейчас. Не с ней.

– Да.

– Ты говорила с отцом… – она запинается, – ты говорила с Кеннелом?

– Да.

– Что нам теперь делать?

– Что захотим.

Я задумываюсь, точнее, притворяюсь. Невидящее сознание плавает по вечерним огням за окном. Мне это нужно – не думать.

– Кем ты хочешь стать? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Кем можно?

– Кем захочешь.

– Я хочу помогать… лечить.

– Быть врачом?

– Как… – она не решается назвать имя, – как он и Хелен. Он ничему меня не учил, не позволял наблюдать за приемом. Но мне кажется, что помогать…

– …правильно?

– Правильно.

– И каким врачом ты хочешь стать?

– А какие есть?

– Те, кто лечит только детей, или сердце, или зубы.

Она морщится.

– Я не люблю детей. И зубы.

Я улыбаюсь.

– Есть те, кто работает только с животными.

– Да, ты говорила. Веретинары.

– Ветеринары. Кого будешь лечить?

– Кошек и собак. Думаешь, Август был бы жив, если бы я умела лечить животных?

– Не знаю. Он был старым.

Официантка сбивает ее с толку, ставя на стол молочный коктейль.

– Попробуй. Трубочка, чтобы пить.

Молли втягивает коктейль, а потом пускает в него воздух, и тот пузырится, как пена в ванне, где я ее купала.

– Вкусно?

Она кивает.

– Ты любила его? – спрашивает вдруг она.

– Августа?

– Кеннела.

– Я люблю его.

– Как Сида?

– Нет, иначе.

– Как это?

– Я верила, что с Сидом у нас есть будущее.

– А с Кеннелом нет? Он же приедет к нам?

– Нет.

– Что? Вы любите друг друга. Вы должны быть вместе! Он должен быть твоим мужем.

– Сан свят для него.

Ее лицо напрягается.

– Он нужен городу. Тому, Ленни и Питеру.

– Пит… он спрашивал обо мне?

– Он очень переживал за тебя, но он скажет это позже. Сам.

Потягивая коктейль, она что-то обдумывает, – лоб прорезают морщинки. Нам приносят блинчики. Пахнет волшебно.

– И что, Кеннел останется в Корке? И ничего не поделать? – спрашивает она наконец.

– Я не знаю, Молли. Я ничего не знаю.

Я сворачиваю блинчик и запускаю в рот. Сейчас мне хорошо от того, что она рядом, а еще от того, что я могу поесть, а потом по-человечески сходить в туалет. Молли щедро поливает блинчик шоколадом, запихивает в рот и недовольно пережевывает. Она выглядит так же, как семь лет назад, – потерянная птичка.

– Нравится?

– Это блины, – куксится она, – я и в Корке ела блины.

Она злится не на меня – на обстоятельства. Ее детский праведный гнев поистине очарователен.

– Когда ты была маленькой, мы ходили в кафе. Ты покупала мороженое. Помнишь?

– Да. Я хочу чаще ходить с тобой в кафе.

– Значит, будем. И в кино, и в парки, и на концерты. Во внешнем мире много интересного.

Она молчит. Понятия не имею, что творится за этими голубыми глазами. Она такая маленькая, но такая взрослая. И она пережила слишком много. Слишком много, чтобы я могла рассказать ей обо всем, что произошло в Корке.

– Думаешь, у меня получится?

– Что?

– Прижиться.

– Это и твой мир, ты просто не помнишь. Здесь многое зависит от денег и связей. Но, если будешь хорошо учиться и получишь образование, сможешь что-то изменить.

– Или можно выйти замуж за человека с деньгами и связями.

– Тоже вариант, но ненадежный.

– Я не хочу быть женой. Раньше думала, что хочу, но… Я должна выходить замуж?

– Не в ближайшие десять лет. А там как захочешь.

– Значит, я буду веретинаром.

Она отпивает из трубочки, запихивает блинчик в рот и добавляет, не успев пережевать:

– А ефе я фочу уфитеть океан.

20

– Подождешь меня в машине? – Я передаю Молли ключи. – Нужно сделать звонок.

Она сомневается, но все же слушается. Долго возится с ключами, открывает машину и садится, наблюдая за мной. Я прохожу к телефонной будке, снимаю трубку и набираю номер. Гудки нудно разрезают живые звуки улицы. Подняв трубку, она не говорит ни слова. Чувствует, что это я.

– Я знала, что вы поднимете.

– Флоренс, мне очень жаль.

– Я знаю, что вы сделали. Кеннел рассказал мне.

Противоречивее Хелен в моей жизни только одна женщина – моя мать.

– Почему? – спрашиваю я, решив дать ей возможность ответить на любой из сотни невысказанных вопросов.

– Я любила его, но Молли я люблю больше.

– Что произошло с Ханной, Ада? Вы с Оскаром брат и сестра. И была еще одна сестра. Что с ней стало?

– Он убил ее.

– Это в самом деле был несчастный случай?

– Я сказала всем, что да. Я верила в это. Я любила его и хотела защитить.

– Но позже вы поняли?

– Да. Но когда любишь жестокого человека, кажется, что лучше позволить ему совершить что-то плохое, чтобы предотвратить нечто ужасное. Нужно оставаться с ним, чтобы не позволить ему совершить нечто ужасное. Но со временем я начала терять над ним власть. Возможно, я лишь успокаивала себя, считая, что она у меня была. Клянусь, я не знала, что он делал с Молли. Если бы я знала, Флоренс…

– Он сказал, что делал это и со мной. Это правда?

– Нет.

– Откуда вы знаете?

– Оскар был человеком принципов, пусть странных и понятных только ему. Если он хотел, чтобы девственница родила ему нового мессию, он бы не стал размениваться на иное. Он хотел сбить тебя с толку.

– Почему вы притворились мужем и женой?

– Я любила его. Не только как брата. Этот крест я буду нести до конца жизни.

Я прижимаюсь лбом к исцарапанному стеклу кабинки – лицо пылает.

– Может быть, ты не поверишь, но за эти годы Молли стала мне дочерью, которой у меня никогда не было. Если бы пришлось сделать все то же самое снова, я бы сделала.

– Может быть, и вы не поверите. Но в тот день на кухне в женском доме, когда вы обняли меня, вы стали мне матерью, которой у меня давно не было.

Мы обе выдерживаем тишину, будто сидим за столом и пьем чай.

– Скажи Молли, что я люблю ее и буду скучать.

Я не обещаю ей, что сделаю это, и она понимает, что не сделаю. Не сейчас.

Тишина ее спальни сменяется полной тишиной на том конце провода. Я кладу мертвую трубку. Я больше никогда не увижу ни Хелен, ни Роберта, ни Питера, ни Кеннела.

В сердце натягиваются и рвутся струны – одна за другой, одна за другой…