Любовь любит тишину.

Иногда она так и остается не выраженной в словах.

Это неплохо. Любви дóлжно находить выражение в поступках.

1

Доктор требует безукоризненного знания Библии. Девять самых важных, по его мнению, глав Ветхого и Нового Заветов он заставляет выучить наизусть. К счастью, память у меня цепкая, но времени мало – приходится учить по ночам.

Единственное, что мешает сосредоточиться, – боль в коленях, на которые Йенс приказывает встать перед алтарем в церкви Святого Евстафия, и возвышающееся надо мной распятие. Йенс, как обычно, бесстрастен, холоден, серьезен – уже приготовил для меня крест.

– Я Господь, Бог твой, – начинает он, – Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим…

– Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно[83].

– Избавь меня, Господи, от человека злого; сохрани меня от притеснителя: они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань…

– …изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их. Соблюди меня, Господи, от рук нечестивого, сохрани меня от притеснителей, которые замыслили поколебать стопы мои[84].

– Если есть какое утешение во Христе, если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность…

– …то дополните мою радость: имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте единодушны и единомысленны; ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя. Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других. Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе[85].

– Если мы живем духом, то по духу и поступать должны…

– …не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать[86].

– Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть…

–…и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем; и внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая[87].

Колени горят, но я стою, не двигаясь, прикованная к полу взглядом Доктора. Я впадаю в транс, гипноз, забытье, и строки сами льются изо рта.

– Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…

– Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…[88]

– Разве ты не знаешь? Разве ты не слышал, что вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает? Разум Его…

– … неисследим, – продолжаю я. – Он дает утомленному силу и изнемогшему дарует крепость. Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся[89].

Он склоняется надо мной.

– Будь тверд и мужествен; ибо ты народу сему передашь во владение землю, которую Я клялся отцам их дать им…

– …только будь тверд и очень мужествен, и тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево, дабы поступать благоразумно во всех предприятиях твоих[90].

– Я – Господь. Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха…

– Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя. Я – Господь[91].

Он выпрямляется. Стряхивает меня с кончика ножа. Он удовлетворен? Он понимает, что знание не означает веру? Он понимает, что я не верю? Думаю, он понимает. Но это формальность. Ему не нужно, чтобы я верила в Бога. Ему нужно, чтобы я верила в него, зависела от него, была покорной, и я завишу от него – он может дать то, чего я жажду.

– Очень хорошо, Флоренс. – Он устраивается на скамье в первом ряду и проводит рукой рядом, прося сесть с ним. Я повинуюсь. Наши взгляды устремлены на распятие.

– Он знал, что так будет. Все знал, но не бежал от этого, – говорит Йенс. – Ему было страшно. И нам бывает страшно. Нет ничего постыдного в том, чтобы бояться. В Гефсиманском саду Иисус был так напуган, что молил Господа об избавлении от страданий, выпавших на его долю, и молил усердно. И был пот Его, как капли крови, падающие на землю[92]. Но он принял все, что ему было уготовано, поэтому на его лице не изображают ни страха, ни унижения, лишь боль, упокоение и смирение. Так делаем и мы – отдаем меньшее ради большего, жизнь в смирении и послушании за вечное упокоение после нее.

– Рай, я знаю.

Рай. Но я не могу уйти. А рай, из которого нельзя уйти, – это ад.

– Наши жертвы болезненны, но не так болезненны, как те, что принес Иисус. Физическая боль постепенно отступает и сменяется душевным покоем в усердной работе и любви к членам общины.

– Да, все так бескорыстны.

– И что же, Флоренс? Ты прошла первый этап инициации. Но я вижу сомнение в твоих глазах. Ты хочешь продолжить?

– Да.

– Если ты захочешь стать частью общины, тебе придется следовать правилам.

– Я это знаю.

– Тебе придется выучить Библию. Не девять глав – все. От корки до корки.

– Я выучу.

– И работать на благо общины.

– Я знаю.

– И выйти замуж, чтобы приумножать наши силы, почитая Бога.

– Знаю.

– Последние месяцы выдались сложными для тебя?

– Да.

Он поворачивается, пристально заглядывая в глаза.

– Проще не будет, Флоренс. Я уже говорил это и скажу снова: подобно Христу, мы распнем то, что тот мир сделал с тобой, чтобы воскресла обновленная ты. Будет больно, когда все, что ты знала о том мире, придется оставить позади. Ты уверена, что хочешь этого?

Он как заведенная кукла. К черту его, к черту Бога и к черту Иисуса! Если бы только он в самом деле мог выполнить обещания, избавить от воспоминаний и боли, которую они приносят… Но он не может. И Бог не сможет.

– Да.

– Следующий этап – исповедь. Исповедуйся отцу Кеннелу и отпусти грехи, которые носишь в сердце. Здесь им не место. Исповедуйся, покайся и стань ближе к общине и Господу. Ты готова?

– Да.

– Хорошо.

Йенс встает. Я – за ним. Он берет мое лицо в свои руки и по-отечески целует в лоб.

– Если исповедь пройдет удачно, если ты будешь честна и искренна, завтра вечером мы примем тебя в свои ряды.

2

Я исповедовалась прежде, но никогда – человеку, которого так безрассудно желаю. Конфессионал в церкви Святого Евстафия сделан из дерева. Раньше его не было. Интересно, его смастерили Пит и его отец? Я сажусь на скамейку, прижимаюсь спиной к стене, надеясь, что Кеннел не увидит меня через перегородку с решетчатым оконцем, отделяющую нас друг от друга. Долго молчу, не решаюсь начать, ощущая присутствие Кеннела. Его незримое присутствие, словно я снова у алтаря в церкви при больнице, где когда-то остановилось сердце Сида Арго.

– Значит, ты остаешься.

– Остаюсь.

Я слышу, как он выдыхает, отпуская разочарование. Во мне?

– Ваше слово, отец, тоже имеет вес. – Я сглатываю. – Кеннел, ты позволишь мне остаться?

– Ты уверена, что нет иного выхода?

– Нет. Ты знаешь это.

Он молчит.

– Мне не в чем каяться, преподобный. Я грешила: завидовала, печалилась, прелюбодействовала, подвергалась чревоугодию, алчности и гневу. Но сейчас мои намерения кристально чисты.

– И каковы же они? – Его голос становится чужим и далеким.

– Спасти мою сестру, чего бы это ни стоило.

Он приближается к решетке – вижу его лицо – и спрашивает уже обычным голосом:

– Ты же знаешь, что не обязана этого делать?

– Быть здесь или исповедоваться?

Он отодвигается.

– Доктор пользуется моим служебным положением. Таким образом он выведывает чужие тайны.

– И ты выдаешь их?

– Столько, сколько необходимо, чтобы заслужить его доверие.

– И мои выдашь?

– Столько, сколько необходимо, чтобы заслужить его доверие. – Он замолкает. – Расскажешь мне что-нибудь… безопасное?

Я задумываюсь в попытке выудить воспоминания, которые не резали бы на части.

– Мой босс Филл запрещает засиживаться допоздна перед важными делами, потому что когда я так делаю, то напиваюсь кофе, чтобы не заснуть в зале суда, и у меня подскакивает давление. Но я его не слушаю. И вот перед одним важным делом я засиделась до полуночи, мозг тек из ушей тонкой струйкой, и я вышла на улицу проветриться. У моего дома стоит фудтрак со всякой гадостью. Я купила хот-дог и попросила заправить его самой острой горчицей, что у них была. Той ночью мне приснилось, что Филл приехал в зал суда на кентавре, а вместо судьи за столом сидел жираф с соской во рту. Я верила, что в этом есть какой-то смысл, и рассказала Филлу, а он ко всему прочему запретил мне наедаться фастфудом перед сном.

– Похоже, у твоего босса нет никакого уважения к учению Фрейда.

Я вздыхаю, погребенная под тяжестью воспоминаний о далеких буднях.

– Однажды я так сильно напилась, что не могла вспомнить даже своего имени. Я устроила дебош в баре…

– Дебош? И почему я не удивлен.

– А должен бы! У меня нет привычки решать конфликты кулаками. Но один козел… – я запинаюсь, – один представитель мужского пола начал распускать руки. Я защищала свою честь или то, что от нее осталось, и зарядила кулаком ему в нос. У меня очень тяжелая рука, если хочешь знать.

Он сдерживает смех.

– Ты ненормальный священник, да? – огрызаюсь я.

– И что было дальше? – спрашивает он бесстрастным голосом.

– А дальше… меня забрала полиция. И Филл примчался в участок посреди ночи и спас мою задницу.

– И когда твой босс успевает работать? Он так печется обо всех сотрудниках?

– Он влюблен в меня. И это единственная причина, по которой он взял меня в свою фирму практически без опыта. Может быть, я вообще никакой не адвокат, может быть, я ужасна и обязана за все симпатичному личику.

– Даже если так, разве это плохо?

– Я не хочу, чтобы это было так. Я отдала слишком много, чтобы доказать, что я не кукла…

– Насколько мне известно, Гарвард не учитывает внешность при отборе кандидатов.

– Нет, но… я виновата перед Филлом.

– В чем?

– Пользуюсь его благосклонностью, хотя не могу ответить взаимностью.

– Флоренс, ты слишком красива, чтобы быть еще и умной. Но, к счастью для тебя и к несчастью для других, ты умна. Я говорил тебе об этом. И я не шутил.

– Этого хватит?

– Давай что-нибудь еще.

– Тебя забавляют мои истории, да?

– Совсем немного. Ты не можешь винить меня в этом.

Я прикусываю губу. Вся жизнь, теперь, когда я сижу в этой коробке, похожей на клетку, превращается в один сплошной грех. Когда-нибудь я одержу победу над тиранией религии, но не сейчас и не в Корке.

– Тот парень, который много лет назад устроил стрельбу в школе, я знала его.

– Вы учились вместе.

– Я его терпеть не могла. Можно сказать, мы были почти врагами.

– Почти?

– Он был той еще занозой, серьезно доставал меня, но… он мне чем-то нравился, точнее, я понимала его – какую-то его часть. Мы были похожи больше, чем кто-либо мог представить, поэтому не находили общего языка. Окажись я в Корке раньше, и меня постигла бы та же участь. Я плохой человек, да?

– В этом и дело, Флоренс, не существует исключительно плохих и хороших людей, есть только выбор. И порой за тебя его делают обстоятельства.

– Не оправдывай его! Я… – Не могу продолжить. Я опустилась на дно. Стояла на коленях и молила Бога вернуть Сида. И встала бы снова, если бы это помогло. Променяла бы жизни тысячи людей и свою на его. Похоже, я выбор сделала и к свету не стремлюсь.

– Спустя столько лет эта трагедия важна для тебя. Ты потеряла кого-то в тот день?

– Мой отец, – продолжаю я, – он не с нами. Молли, словно Маугли, прожила в диких джунглях много месяцев, пока болела Джейн. Он никогда не был словоохотлив, но сейчас он тень себя прежнего. Живет в мире, которого не существует.

– Как и ты.

– Ты хочешь, чтобы Ленни стал священником?

– Этого хочет он.

– Ты переубедишь его?

– Едва ли, его намерение серьезно.

– А пытался?

– Да. И ты не ответила на мой вопрос.

– Это нечестно. Ты знаешь обо мне намного больше, чем я о тебе.

Он замолкает.

– Почему ты стал священником, Кеннел?

– Это твоя исповедь, Флоренс.

– Скажи мне, что случилось? Почему тебя отправили сюда? Это же сродни убийству для человека, который верит, что Бог есть любовь.

– Скорее, самоубийству.

– Ты что-то сделал? Что-то ужасное?

– Я пытался быть хорошим человеком. Иногда быть хорошим человеком и хорошим священником не одно и то же. Зачастую не одно и то же.

Я затихаю, боюсь спугнуть его.

– Мне не по душе игра в одни ворота, Кеннел. Ты знаешь о моем прошлом, возможно, о моем будущем. Ты заставляешь выворачиваться наизнанку, но сам не говоришь ничего. Твои тайны умрут со мной – мне некому открывать их.

Повисает долгая тишина. Он борется с собой.

– В моем прежнем приходе была девушка, дочь моей прихожанки… Я слишком сильно с ней сблизился.

Юная девушка и священник. Плоть слаба. И дух тоже. Жажда запретного. Яблоко с древа познания. Встречи украдкой, случайные касания, поцелуи в темноте. Кожа на коже. Одежда на полу. А после отмаливание грехов. Так и знала!

– Сблизился, – усмехаюсь я. – У вас это так называется?

– Я порол ее. Порой до крови. Чаще всего до крови. Бил, пока она не отключалась.

А вот это что-то новенькое.

– Против ее воли?

– Нет.

– Так ты… доминант? – Я морщусь, так нелепо это звучит.

– Садист. Однако я предпочитаю не навешивать на себя такие ярлыки. Я не принадлежу ни к какой субкультуре. Но если для твоего понимания так будет проще, то да. В последний раз это длилось полгода, пока ее мать не заметила шрамы на спине.

– Тебя не лишили сана. Почему?

– Для церкви это была очередная интрижка очередного священника. Католическая церковь веками закрывает на это глаза.

– Она была совершеннолетней?

– Нет.

– Сколько ей было?

– Семнадцать.

– Тебя могли посадить.

– Она убедила родителей не предъявлять обвинений. И, к счастью или к сожалению, священников не сажают. Их переводят, избавляются, пряча подальше их грязные секреты. Мое пребывание здесь – религиозная метафора стояния в углу. Я здесь, чтобы подумать обо всем, что натворил.

– И как успехи?

– Они есть.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Как жаль».

– Я не горжусь тем, что делал, и не считаю, что то, где нахожусь, худший исход для меня.

– Зачем?

– Зачем я бил ее? – Он задумывается. Уже знает ответ, но ему нужны силы, чтобы произнести его. – Потому что я хотел этого и она хотела этого.

Я замираю на пару секунд.

– Ее семья была очень религиозной, следила за ее невинностью и чистотой, но она хотела испытывать боль и принадлежать тому, кто подарит ее ей.

– Ты спал с ней?

Он выдыхает смешок.

– Иногда я забываю, что ты из того мира, Флоренс. Ты не можешь представить подчинения без секса, верно?

– Не могу представить, что семнадцатилетняя девушка не была влюблена в молодого священника.

– Ты тоже говоришь, что не была влюблена в Патрика. Тебе было семнадцать, когда вы познакомились.

– Поздравляю, преподобный, вы хорошо выполнили домашнее задание.

– Нет, Флоренс, все было не так. Секс здесь ни при чем. Это сложно.

– Уверена, я справлюсь.

– Нет. В твоих вопросах заключается глубокое непонимание личности садиста.

– Не увиливай от темы!

– Я не спал с ней и никогда бы этого не сделал.

– Потому что ты священник?

– Потому что она была несовершеннолетней. И я не любил ее, – он запинается, – не любил как женщину.

– Как же тогда?

– Как дочь, сестру, подругу – выбери любое слово, которое тебе нравится.

– Мне не нравится представлять, что я бью свою сестру.

– Как я и говорил, в мире нет исключительно плохих и хороших, а сам мир не черно-белый… Боль – зло, но порой необходимое. Боль – это жизнь. Для нее она была жизнью. Ее душевная боль превосходила физическую. Она потеряла сестру в автокатастрофе. Они были в машине вместе, но ей повезло, сестре – нет. Она говорила, что после ее смерти от нее словно оторвали часть.

– Она пробовала терапию?

– А ты?

Мне ставили разные диагнозы: посттравматическое стрессовое, депрессивное, тревожное, обсессивно-компульсивное расстройство – полки в ванной заставлены антидепрессантами, транквилизаторами и нейролептиками – я больше не принимаю их. Может, стоило бы? Я ходила на терапию и в группу для людей, страдающих посттравматическим расстройством. Им помогало. Я видела, как они сменяли друг друга, и хотела верить, что им помогло. Но не все шрамы можно залечить. Некоторые из них слишком глубоки. Даже для слез. И не все сломанные системы подлежат восстановлению. Я не подлежу. Единственное, что помогает, – это работа, алкоголь и воспоминания о прошлом. Но так как сейчас в арсенале только последнее, я вишу на волоске от того состояния, из которого вылезала годами после смерти Сида. Кеннел не должен знать о нем. Я стану более уязвимой, если он узнает.

– Если мне удастся спасти Молли, я буду счастлива и здорова. В той степени, которая мне доступна. Но речь не обо мне. Мы не должны говорить обо всем этом дерьме из моего прошлого.

– Мы в доме Господнем, Флоренс, – по-отечески журит он.

Я закатываю глаза.

– И ты хочешь, чтобы мы поговорили обо всем этом дерьме из моего прошлого?

– Мы в доме Господнем, преподобный, – подначиваю его я. – Так что было дальше?

– Она отказывалась от терапии. Когда-то она сидела так же, как и ты, по ту сторону и грозилась выброситься из окна, если боль не отпустит. До этого она пыталась уйти из жизни два раза. Я понимаю, это было неверным решением. Но тогда я верил, что моя тяга поможет облегчить ее боль…

– И это помогало?

– Да. Когда я бил ее, было больно, но не ее душе. Она нуждалась в физической боли, думала, что заслуживает ее. Но в итоге я просчитался и нарушил самое важное правило.

– Какое?

– Причинять боль – не вред.

– Разве есть разница?

– Боль – это синяки, кровоподтеки, шрамы – внешние проявления. Вред – оставлять синяки, кровоподтеки и шрамы душевные.

– Каким же образом ты нанес ей вред?

– Сделал зависимой от боли. И…

– И?

– Она влюбилась. Когда все вскрылось, я испытал облегчение в какой-то степени.

– Ты не мог это прекратить?

– Не хотел, но должен был.

– Почему?

– Потому что мне нужно было причинять боль.

– Тебе нравится насилие?

– Это неверный вопрос.

– Какой же верный?

– Это было моей сутью. Такой же, как твоей – неверие.

– Ты делал это только с ней?

– Нет.

– Ты причинял боль ради… удовольствия?

– Да.

– Значит, тебе нравится насилие, – заключаю я.

– Оно мне не нравится, но моей темной стороне – да. Она требует его.

– Ты ей потакаешь?

– Уже нет.

– Почему?

– Я никому не могу помочь таким образом. В итоге все становится только хуже. Я причиняю вред. Это отдаляет меня от Бога, от того представления о Боге, в которое я верю.

– Любовь, да? Но порой насилие и есть любовь, если обе стороны согласны и нет никаких препятствий…

– Но они были. Ее состояние и ее возраст – серьезные препятствия: она не знала, что творит, и не была к этому готова.

– Ты понимал это тогда?

– Нет.

– Но сейчас понимаешь. Ты хочешь к этому вернуться?

– Я не вернусь.

– Почему?

– Ты не знаешь этого, но насилие очень важный аспект моей жизни. Моя мать была жертвой насилия.

– Что случилось?

– Изнасилование. А через семь месяцев появился я.

Этим заявлением он словно наступает ботинком мне на грудь и одновременно сдавливает шею.

– Как ты узнал об этом?

– Она мне рассказала. Она ненавидела меня за то, что была вынуждена родить. Ее родители не признавали аборты, а она была слишком молода, чтобы иметь слово.

– Кеннел, мне… мне так жаль.

– Это пугает тебя?

– Нет.

– Нет? Существуют же какие-то границы нормальности.

– Я видела не меньше насильников и убийц, чем ты. Нет никаких границ нормальности.

– Но закон есть. И тебя пугает, что я совершал насилие над женщинами.

– Ты великолепен в своем деле, Кеннел. Но ты не можешь внушить мне страх, который я не испытываю. Я не боюсь.

– Почему?

– Это не было насилием. Я уверена, они сами хотели этого.

Потому что я тоже этого хочу.

– Но это не значит, что я не нанес им вреда.

Он умолкает. Внутри все натягивается. Я упаду в обморок или взлечу – в зависимости от того, что он скажет дальше.

– О чем ты подумала, когда увидела меня впервые?

– Что ты божество.

– Это второе, а первое?

– Что ты посланник дьявола. Но это не так.

– Откуда ты знаешь?

– Ты примкнул бы к Доктору, если бы это было так.

– Дело не в нем. Не только в нем. Это во мне. Оно привлекает тебя, но это опасно.

– Почему?

– Потому что каждый день я борюсь с собой, со своей природой. Я произвожу впечатление сильного человека, но это не так. Я несу свой крест, но не знаю, как долго протяну. Ты решила, что я посланник дьявола, – уверяю, Флоренс, ты не ошиблась. Все, что я совершаю, – жалкие попытки избавиться от вины.

– Я больше не виню тебя. – Я запускаю пальцы в решетку. Сердце скачет галопом, во рту так пересохло, что мне больно говорить, но я не могу не сказать: – Кеннел, ты… ты можешь сделать это со мной?

За стенкой тишина, а потом слышится скрип. Его тень пробегает по решетке и исчезает.

3

Здесь холодно и темно. И даже ряд серых надгробий не такой устрашающий, как вакуум, зловещая тишина вокруг. Что-то приближается, и оно может поглотить меня. Я прислушиваюсь, пытаюсь понять, откуда оно движется.

– Пойдем! – Сид хватает меня за руку и тянет через надгробия подальше от церкви. Его рука ледяная, но мне нравится. Подол платья и ноги в грязи, я продрогла и не ощущаю пальцев на ногах, но я с ним, и это все, что мне нужно. Почти все.

– Сид! Я…

– Молчи! – Он указывает пальцем в небо: – Он все слышит.

– Он? Бог, что ли?

– Говорю же, молчи – он услышит тебя. Он не должен знать.

– Да кто – он?

– Доктор. – Это слово и то, как он его произносит – с настороженной, тревожной ноткой, – вселяет благоговейный ужас.

– Ты знаешь его?

– Я знаю все, что знаешь ты. И немного больше.

Сид ведет меня в пристройку за церковью – я не сопротивляюсь. Я пошла бы за ним на край света, я пошла бы за ним в ад. И ниже.

Он толкает массивные двери, и мы оказываемся в пристройке. Раньше зал был заставлен скамьями и длинными столами. Теперь здесь пусто – дерево и голые стены, крест без распятого Христа. Внутри круга из свечей на коленях стоят существа (люди?) в светлых одеяниях, испачканных в крови, – не видно ни лиц, ни тел – лишь руки, прижатые ладонями друг к другу. Они в исступлении просят о чем-то у окровавленного креста, но слов не разобрать.

– Что они делают?

– Молятся. Вам принесли благую весть, но это дурно закончится.

– Почему ты не приходил ко мне? Почему оставил меня?

– Послушай…

– Сид.

– Прекрати! – Он с силой дергает меня за руки, пытаясь привести в чувство. – Я не вернусь. Не могу! Этот мир мне не принадлежит. Ты должна оставить попытки найти меня. Ты должна оставить этот город. Он лжет.

– Он помог нам встретиться, разве ты не рад?

Он прижимает меня к себе и целует холодными губами в лоб.

– Прошлое – заброшенный дом. Нет смысла к нему возвращаться.

Он тянет меня в середину зала, где стоит огромная чаша, похожая на купель для крещения.

– Зачем это? Зачем это, Сид?

Она заполнена водой до самых краев. Он хватает меня за волосы и окунает в нее лицом. Я упираюсь в бортики, сопротивляюсь, но тщетно. И вот я уже полностью в воде. Мужские руки не позволяют вынырнуть, но это не руки Сида. Чужие руки. Слишком большие. У Сида никогда не было таких рук. Мужчина что-то говорит и продолжает давить на плечи, погружая меня глубже в воду. Его не победить, я знаю это, как и то, что планеты крутятся вокруг Солнца, но все же пытаюсь.

Безысходность. Смертельное чувство безысходности. Они все видят, но не помогут. Он всесилен и вездесущ. В груди печет, пылает, разрывает. Мне не удержаться. Он хочет моей смерти. И он ее получает. Погружаюсь на дно.

Сид!

Я просыпаюсь рывком и притягиваю к себе Августа, спящего в ногах. Он сопротивляется, мяукает, царапает руки, но мне нужно что-то живое. Бьющееся сердце под пальцами. Себя я живой точно не ощущаю.

Сид, забери меня к себе!

4

Посещение религиозных собраний – одна из важнейших частей инициации. Раньше их проводили в третий вторник месяца, теперь – каждую неделю. Все горожане, достигшие шестнадцати лет, включая женщин, собираются в пристройке за церковью. Развитие, но не то, которого мы хотели с Патриком.

Мы с Робертом покидаем дом на закате. Умирающие лучи солнца окрашивают небо в кроваво-красный цвет, они выглядывают из-за угла дома с фиолетовой крышей, будто врата ада. Кто бы из них ни появился, надеюсь, он утащит меня с собой.

Роберт был у Доктора – сегодня он не вернется в этот мир. Он берется за ручки дверей, окованных железом, и мы входим внутрь. Скрип старых петель. Оцепенение. Я погружаюсь в оцепенение, тихо и неумолимо. Зал освещают свечи, как в моем сне. Скамей нет, все стоят на коленях на полу и ожидают, пока Йенс возьмет слово. У каждого свое место, и Роберт тоже знает свое. Я устраиваюсь рядом. Он мужчина и мой отец. Я его собственность, пока на меня не предъявил права кто-то другой. У северной стены стоит огромный деревянный крест, но распятого Иисуса на нем нет. Они в поисках нового?

Йенс проходит уверенным шагом на импровизированную сцену у креста.

– Я очень рад, что вы пришли. Здесь нет места ни злу, ни бесам, ни дурным помыслам. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Давайте начнем вечер с молитвы.

Он складывает руки в молитве, прижимая кончики пальцев к подбородку. Только он способен это сделать – коснуться себя и не порезаться, не обжечься. Я помню, какова его кожа на ощупь: твердая и холодная, но прожигает так, что кровь стынет в жилах.

– Святой Михаил Архангел, защити нас в битве. Будь нашей защитой от зла и ловушек дьявола. Пусть Бог упрекнет его, мы смиренно молимся, и ты, о князь небесных воинств, силой Божьей низвергни в ад сатану и всех злых духов, которые рыщут по миру, ища гибели душ. Аминь.

Все вторят ему, едва шевеля губами. Когда он затихает, Хелен встает с колен, подходит к нему и передает что-то, замотанное в хлопковую ткань. В зале почему-то становится тесно, воздух можно резать ножом – все напряглись в ожидании. Доктор разворачивает ткань, кидает на пол – в ней прятался револьвер. Из кармана Йенс достает патрон, показывает его присутствующим, а после открывает барабан, вставляет патрон, раскручивает и закрывает с характерным щелчком.

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если Ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи Свою благодать. Дай ответы на вопросы. Выполняю ли я Твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Если так, защити от погибели. Убереги, чтобы я и дальше жил согласно Твоим законам и вел этих благородных и трудолюбивых людей к процветанию.

Все глаза устремлены на Доктора. Никто не двигается, не произносит ни звука. Кожа на жилистых руках Доктора натягивается, когда палец ложится на курок. Он приставляет револьвер к виску, воздевая глаза к потолку, и спускает курок. Холостой выстрел. По залу волной проносится облегчение. Некоторые крестятся и целуют распятия, до этого спрятанные под рубашками и воротничками платьев.

Доктор беззвучно благодарит Господа и отдает револьвер Хелен.

– Теперь можем начать, – говорит уверенно, словно Господь в самом деле подарил ему неделю жизни. – Еще одна благая весть не заставила себя долго ждать. Флоренс, подойди, пожалуйста! – Он протягивает мне руку.

Я плыву через толпу в мареве свечей. Сырость, тонкий древесный аромат. Йенс берет меня за плечи и поворачивает к толпе лицом.

– Эта молодая женщина прибыла к нам несколько месяцев назад. Она усердно работала на благо общины и на благо Господа, прошла Его испытания и готова стать одной из нас. Сегодня она впервые присутствует на собрании, помолимся же за нее. – Он сжимает мои плечи сильнее, пытается забраться под кожу. Он уже там.

Все складывают руки для молитвы. В толпе я ловлю взгляд Нила, его ладони прижаты друг к другу, но он не молится. В глазах читается полнейший ужас, недобровольное, но осознанное принятие. Он знает, что я в полном смятении.

Том Милитант на меня не смотрит, но он тоже не поддается общему помешательству. Я вижу это по тому, с какой силой он сжимает челюсти.

Питер. Мой милый Питер. Его глаза полны слез. Его глаза становятся его глазами. Мой Сид плачет и скорбит по мне, но он должен понять. Не выдержу, если и ты меня осудишь.

Сильнее всего говорит отсутствие преподобного. Так же, как всегда говорит его молчаливое присутствие.

– Всемогущий Господь, прими душу этой рабыни, как принял наши. Пошли ей свою благодать. Мы принимаем ее в общину, даруем ей место в семье, в Божьей семье, подчиняющейся Твоим законам и наказам. Да не будет у нее злых помыслов, как нет их у нас, ибо теперь она часть наша и неотделима от нас, как неотделимо сердце от груди, мозг от черепа и душа от тела, пока не разлучат их смерть и Твоя райская благодать.

Он поворачивает меня к себе и по-отечески целует в лоб.

– Да будет Господь с тобой, дитя мое.

Он отпускает меня на место, и я растекаюсь лужицей по полу и долго сижу, не шевелясь. Он ничего не сделал – ничего, – но меня выпотрошили, словно чучело. Кто я? Что я?

– Флоренс Вёрстайл теперь часть нашей общины, и нам, ее новой семье, необходимо помочь ей выполнить главное предназначение любой женщины – стать женой и матерью. В нашей семье много достойных одиноких мужчин, один из которых сможет стать для нее хорошим мужем по Божьим законам. Чтобы выказать свои намерения, вы должны обратиться ко мне и к ее отцу Роберту Вёрстайлу. Пусть Господь будет с нами!

Прихожане складывают руки в молитве и шепчут что-то себе под нос, раскачиваясь в такт собственным словам. Я посылаю Прикли отчаянный, встревоженный взгляд. Он тихонько качает головой, как бы говоря: «Не надо». Он не знает, что я не способна ничего сделать, как бы ни хотела: я не ощущаю тела. Отрезана от мира. Полая фигурка.

– К сожалению, не все вести благие. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает[93]. Несколько дней назад член нашей семьи, Сара, потеряла плод. Ее дитя не увидит света. Это был четвертый выкидыш за два года. Я и ее муж Дин пришли к очень тяжелому, но важному решению, которое мы обсуждали с тех пор, как они стали нашей семьей. Пожалуйста, Дин!

Дин встает и поднимает за собой Сару, тянет ее к Доктору и передает в его руки. Сара бледна как полотно, ни жива ни мертва. Губы бескровные, лицо почти синее.

– После стольких неудачных попыток и потерь мы поняли, что Господь говорил нам долгие месяцы: эта женщина одержима бесами, и поэтому Бог не позволяет ей выносить в своем чреве новую жизнь. – Доктор гладит Сару по волосам. – Не волнуйся, дитя, мы освободим тебя от грязных помыслов и намерений, которые порождают в тебе бесы, поселившиеся в твоем теле и душе. Мы освободим тебя от них, и ты выполнишь свое главное предназначение. Я изгоню из тебя бесов, и ты вернешься к вере.

Мужчины из первых рядов встают и выносят к кресту огромную чашу, которая до этого стояла в углу, накрытая тканью. Она наполнена водой. Купель – как в моем сне. Доктор жестом приказывает Саре залезть в нее, и она, несмотря на сомнение и страх, повинуется. Он всесилен. Всемогущ. Все знают, но никто не придет ее спасти.

– Мне потребуется ваша помощь, – говорит Доктор, – молитесь и просите Господа вместе со мной. Своей любовью и верой мы поможем этой женщине избавиться от зла.

Он опускает руки на ее плечи и погружает под воду. Он погружает под воду и меня. Я задерживаю дыхание.

– Боже Вечный, избавь род человеческий от пленения дьявольского, избавь рабу Твою Сару от всякого действа духов нечистых, повели нечистым и лукавым духам же и демонам отступить от души и от тела рабы Твоей Сары. Аминь.

Он позволяет ей вздохнуть (и мне тоже), а после снова надавливает на плечи, окуная в воду. Молитва разносится по залу – гул мужских и женских голосов. Тела раскачиваются, кланяются до пола, ударяясь головами. Я держу руки в молитвенном жесте, но не могу произнести ни слова. Мое тело и душу охватывает чувство, названия которому я не придумала. Всемогущество Доктора – я и раньше знала о его существовании, осознание его силы, прямое доказательство его безграничной власти над людьми заставляет онеметь, покрыться коркой льда. Я не могу вздохнуть. Я не могу дышать.

– Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта дьявольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных.

Сара бьется под водой, машет руками. Дин встает на ноги, Доктор бросает на него грозный взгляд, и он тут же опускается обратно. На мои плечи давят сильные руки.

– Не смеешь более, змий хитрейший, обманывать род человеческий, Церковь Божию преследовать и избранных Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу. Повелевает тебе Бог всевышний, Коему доныне уравняться желаешь в великой своей гордыне; Который всех людей хочет спасти и привести к познанию истины. Повелевает тебе Бог Отец; повелевает тебе Бог Сын; повелевает тебе Бог Дух Святой.

Вода расплескивается из чаши на пол, и шум разносится по залу, но Йенс не прекращает.

– Повелевает тебе величие Христа, вечного Бога Слова воплощенного, Который ради спасения рода нашего, завистью твоею падшего, смирил Себя и был послушен даже до смерти; Который Церковь Свою поставил на камне крепком и обетовал, что врата ада не одолеют Ее, ибо Сам с Нею пребудет до скончания века. Повелевает тебе таинство Креста и всех тайн веры христианской благородство.

Сара вырывается, но лишь на миг, вбирает немного воздуха, и Доктор снова погружает ее в воду.

– Повелевает тебе высокая Богородица Дева Мария, Которая надменнейшую главу твою с первого мига непорочного Своего зачатия в смирении Своем поразила. Повелевает тебе вера святых апостолов Петра и Павла, и прочих апостолов. Повелевает тебе кровь мучеников и всех святых мужей и жен благочестивое заступничество. Посему тебя, змий проклятый и легион дьявольский, заклинаем Богом живым, Богом истинным, Богом святым, Богом, Который так возлюбил мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную: прекрати обманывать людей и изливать на них яд вечного проклятия; перестань вредить Церкви и свободу Ее облагать оковами.

Сара ослабевает, больше не борется. Я опираюсь на руки перед собой, чтобы не упасть. С глаз спадает пелена. Он же убьет ее! Он утопит ее! Я пытаюсь подняться с колен, но Роберт хватает за локоть и с силой сжимает, удерживая на месте.

– Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого. Освободи место Христу, в Котором не найдешь ты ничего тобою сделанного; освободи место Церкви Единой, Святой, Вселенской и Апостольской, Христом же ценою Крови Его приобретенной. Склонись под всемогущей Десницею Божией; трепещи и беги, когда призываем мы святое и страшное имя Иисусово, от коего ад содрогается, коему Силы, Державы и Власти небесные смиренно поклоняются, коему Херувимы и Серафимы непрестанно славу воспевают, взывая: Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Помолимся. Боже небес, Боже земли, Боже ангелов, Боже архангелов, Боже патриархов, Боже пророков, Боже апостолов, Боже мучеников, Боже исповедников, Боже дев, Боже, власть имеющий жизнь по смерти и отдых по трудам даровать, ибо нет иного Бога, кроме Тебя, и не может быть иного, ибо Ты есть Создатель видимого всего и невидимого, и царствию Твоему не будет конца: смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Дин помогает Доктору вытащить Сару из воды и уложить на холодный пол. Хелен склоняется над ней, пытается прощупать пульс.

– Теперь эта женщина свободна от бесов. От любых нечистых помыслов, – говорит Йенс, воздевая руки к небу.

Хелен делает искусственное дыхание: надавливает на грудь, запускает воздух в легкие через рот, но все тщетно.

– Ее душа услышала молитву, ее тело пережило испытание, которое бесы не способны перенести. Она чиста и готова выполнить свое предназначение. Молитесь! Молитесь, чтобы оградить себя от них, ибо сейчас они рядом, но общей молитвой мы сможем их изгнать.

Я не в силах молиться, не в силах думать. Закладывает уши. Бездыханное тело Сары, ее мертвенно-бледные руки с сеткой голубых вен… Каждая секунда дается труднее предыдущей. Дин подлетает к Йенсу и в порыве гнева хватает за грудки, но вдруг Сара приходит в себя, вода рывками покидает легкие.

– Вера, молодой человек! – Доктор отбрасывает от себя его руки. – Вам не помешало бы иметь больше веры. – Он переводит взгляд на толпу. – Вера. Только вера спасет нас от погибели. Давайте же помолимся, дети мои.

5

Холостяки Корка словно сговорились, каждый день на нашем пороге появляются новые дары: корзинка яиц, ведро яблок, даже мертвые кролики и куропатки – странные способы ухаживания, которые считаются в общине совершенно нормальными.

– Ты молода и красива, Флоренс. Многие мужчины хотят взять тебя в жены. И, будь уверена, я выберу лучшего, – говорит Доктор, когда я прихожу почитать Библию. Он не дает мне Сида Арго. Держит на поводке? Или знает, что не может его дать?

Я научилась кротко улыбаться в ответ, но мысленно посылаю его к черту. Я не верю ему ни на гран. Что бы он ни сказал, я не верю ни единому его слову. Сара ходит призраком по женскому дому. То, что он с ней сделал… больнее унижения, позорнее порки, губительнее смерти. Предсмертная агония, что поглотила ее в тот вечер, разрушила ее до основания, ничего не оставив взамен. Я вижу это по ее глазам – оливковые ранее, теперь они темные и тусклые.

– Такой милый мальчик, – говорит она, сидя в детской. Пока другой работы для нее нет: мы не позволяем ей брать в руки ни ножи, ни иглы. – Я так его люблю, – шепчет она и полоумно улыбается, глядя в угол комнаты. Он пуст.

Когда я вижу Йенса, то представляю, как вонзаю нож в его сердце – прокручиваю, и не раз. Если оно у него есть. А потом я окунаю его в огромную чашу – крещу посмертно, держу там, пока он не перестает дышать. И после этого.

– Йенс говорит, что к тебе собирается свататься Сэм Артон, – усмехается Молли, отрываясь от вышивки. Ее воодушевляет предсвадебная кутерьма, и это единственное, о чем она готова говорить со мной сутки напролет. Это единственное, о чем она готова со мной говорить.

– И что в этом смешного? – спрашивает Пит, отводя взгляд от окна. Лоб расчерчен морщинами.

– Он едва с косой управляется, какая ему жена? К тому же Флоренс для него слишком взрослая. Как думаешь, кого выберет Йенс?

Пит не отвечает, сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы.

– Надеюсь, он будет нестарым. – Напускная благосклонность. Искренняя усталость. Закричать. Я хочу закричать.

Миссис Икс. Замужество. У меня будет муж? Мысль, что мне придется отказаться от всего ради мужчины, ненавистна мне. Не для этого я корпела над учебниками и шла по головам, заключая сделку с совестью. Не для этого я давала клятву, обещая себя Сиду Арго. И только ему. Но к чему подробности? Я притворяюсь – с вечера инициации все время притворяюсь, ведь я познала Господа. Вымениваю мнимую покорность на возможность подслушать, подсмотреть, завоевать доверие.

– Хотя это не важно, – продолжает Молли, – главное, чтобы он был добрым, трудолюбивым и честным мужчиной, а в Корке все такие, поэтому, какой бы выбор ни сделал Йенс, ты будешь счастлива.

– Да, Молли. Спасибо.

Она вдруг вся подбирается и чуть ли не подпрыгивает на месте.

– Ужин на плите!

Она откидывает вышивку, вскакивает и убегает на кухню.

– Ты хочешь замуж? – спрашивает сухим тоном Пит в тишине, которую разрезает лишь тиканье часов.

– Полагаю, это не имеет значения.

– Для меня имеет.

В одночасье он взрослеет лет на десять. Его глаза становятся темными – зла в них нет, но и добра тоже. В них читается нечто иное… Я не хочу знать, что это.

– Нет, не хочу, – отвечаю я.

– Молли знает?

– Ты же видишь, как это радует ее. Мне нравится видеть ее улыбку.

– Они что, и с тобой это сделали?

– Нет. Я притворяюсь.

– Молли не понимает, насколько все серьезно.

– А ты понимаешь?

– Мои родители столько лет прожили без любви. Я не хочу этого для тебя.

– Мои тоже. Точнее, это была игра в одни ворота.

– Флоренс, я…

Продолжаю вышивание, хотя и получается скверно, намного хуже, чем у Молли, чем у любой девушки в женском доме, но, когда я усаживаюсь с пяльцами рядом с ней, мы становимся менее чужими друг другу.

– Если нужно, я… – Я настороженно поднимаю взгляд. Он проводит языком по пересохшим губам. – Я женюсь на тебе.

Я прыскаю от смеха, но это не веселый смех, а какой-то натужный, надрывный, больной, словно я вообще не способна держать себя в руках. Сломанный автомат. Кнопки мигают – толка нет.

– Думаешь, я слишком молод?

– Я не думаю, что ты слишком молод. Ты в самом деле слишком молод.

– Этой зимой мне исполнится восемнадцать. Я смогу быть мужем.

Я ловлю его взгляд и понимаю: он не шутит. Внутри все обрывается. Он не шутит! Он не может, не может так поступать со мной. Сид, скажи ему!

Я откладываю пяльцы.

– Это здесь ни при чем, – признаю я после долгой тишины.

– Что бы Молли ни говорила, все они ужасны. Старики, годящиеся тебя в отцы.

Он подходит ближе и садится на диван, достает что-то из кармана.

– Вот. Я сделал это к твоему дню рождения, но никак не находил правильного времени, чтобы отдать. – Он кладет мне на ладонь фигурку из светлого дерева.

– Весы?

– Ты же юрист. Правосудие, справедливость и все такое.

– А я думала потому, что я Весы.

– И это тоже.

– Спасибо. Я буду ее хранить, поставлю на прикроватный столик.

– Нет, лучше спрячь. И вот еще что… – Он достает из кармана лист, сложенный в столько раз, что тот становится размером с игральную карту. – Я давно нашел это. Сид вырвал его из блокнота, но, думаю, ты захочешь это прочитать.

Я прячу подарки в карман, пытаясь совладать с непреодолимым жжением внутри прочитать прямо сейчас.

– Спасибо.

В его глазах вспыхивает огонек надежды, и он тянется ближе.

– Ты выйдешь за меня?

– Нет!

– Я не шучу, Флоренс. Выходи за меня.

– Что бы ни было, я не позволю тебе этого сделать.

– Почему?

– Потому что ты мой друг. Ты брат Сида, и потому что… – я запинаюсь, – потому что это будет значить для тебя слишком много.

Он сглатывает, кровь отливает от его лица, точно я пырнула его ножом в живот.

– Значит, ты знаешь, что я к тебе чувствую?

– О чем ты?

– Флоренс, я влюблен в тебя.

Сид, что он творит? Что он говорит? Мой мир разлетается на части, но все отголоски, что сопровождали нашу дружбу: крепкие объятия, бешено колотящееся сердце, взгляды украдкой, благоговейный трепет, музыка, что он сочинил в день, когда я вернулась, рамка с фотографией, – складываются в общую мозаику. Я вскакиваю с места как ужаленная, стряхиваю с юбки невидимые пылинки. Бестолковое копошение.

– Вздор! – Я выпрямляюсь. Стать старше. Стать старой. Просто гормональный всплеск. Мимолетное увлечение. Такое бывает с юношами. С Сидом не было.

– Я одержим тобой с того дня, как увидел в церкви двенадцатилетним мальчишкой. Ты была такой красивой в тот день. Я решил, что ты ангел…

– Неправда! Ты меня даже не знаешь, – ощетиниваюсь я.

Причинять боль – не вред. Но я причиняю ему вред.

– Я храню все твои письма. Я знаю о тебе больше, чем любая из твоих соседок в Гарварде. Знаю, что ты любишь шоколадное мороженое и историю права, что терпеть не можешь кошек и не ешь цитрусовые, потому что у Сида на них была аллергия. И также я знаю, что чувствую, потому что я чувствую это уже очень давно.

– Ты лишь дитя.

– Я работаю с четырнадцати лет, Флоренс. Может быть, в твоем мире я ребенок, но не здесь. Я ухаживаю за матерью последние пять лет. Я рос как трава, потому что, с тех пор как Сид погиб, до меня никому нет дела. Но кое в чем я преуспел: я знаю себя. И знаю, что люблю тебя.

Этими словами он дает пощечину – сильную, оглушительную, сбивающую с ног. Режет без ножа. Рубит без топора. Убей меня! Покончим с этим!

– Не меня. Ты любишь не меня, а образ семилетней давности и те дни, когда Сид был жив. Я тоже люблю все, что с ним связано. Даже чертового Реднера не могу ненавидеть, потому что воспоминания о нем связаны с Сидом. Сейчас, когда в Корке не осталось никого, кому он дорог, ты… ты решил… Ты заблуждаешься.

Я поворачиваюсь к нему спиной, обнимая себя руками в попытке исчезнуть. Он подходит ближе, наклоняется ко мне.

– Я часто вспоминал наш разговор, – его дыхание щекочет мои волосы, – когда ты объясняла мне, как я должен отстаивать себя.

– Тебе было десять.

– Уже одиннадцать. И я помню твои слова. Как и в тот день, когда ты выбежала из церкви на похоронах Сида, чтобы поддержать меня. Я до сих пор храню твою визитку.

– Прекрати.

Он пытается притянуть меня к себе, но я не даюсь.

– Я хочу помочь.

– Нет, Пит, я не выйду за тебя. Не смей предлагать, не смей даже думать об этом. Ты мальчишка и не понимаешь, что говоришь.

– В тот день, когда ты пришла к нам домой, когда принесла письма – я все прочитал, – ты сказала, что я мужчина. Помнишь?

– Нет, ты ребенок. Ребенок, которого я хочу защитить так же, как и Молли. Ты знаешь, что нравишься ей, верно?

– Она мой друг.

– Она так не считает. Она по-детски, но очень сильно влюблена в тебя. Ты слишком умен, чтобы этого не заметить. И она считает, что я краду тебя у нее, и ненавидит меня за это. Есть тысячи причин, по которым то, что ты предлагаешь, невозможно.

– Какая же главная? Любовь к моему умершему брату?

Его слова приковывают меня к полу. Неосознанная, детская жестокость. На намеренную он не способен – не хватает опыта. Но бывает ли больнее? Разве что на кресте. За чьи грехи он вынуждает меня расплачиваться?

– Не говори со мной о нем. Не так.

– Я знаю, что ты видишь его, глядя на меня. – Он подходит ближе, загоняя меня в угол. – Мне столько же, сколько было ему, когда вы познакомились.

– Но я теперь гораздо старше.

– Это не имеет значения.

– Прекрати, пожалуйста. – Я зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями.

– Я уже мужчина, Флоренс. Такой же, каким был Сид. И я могу тебя защитить.

Я подаюсь вбок, выныриваю из его слабой ловушки – убегаю, как вампир от распятия и святой воды. Трепыхаюсь в смятении, точно пчела под стеклом. Не видеть. Не слышать. Не думать. Сажусь обратно, возвращаюсь к шитью.

– Прошу, не говори так. Никогда и никому. Никому не говори. Из нас двоих я взрослая, и я все улажу.

6

Кевин Рэм. Идеальный Кевин Рэм. И идеальная ты. Я должен был это понять. И пусть ты оттолкнула его, мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Но я слишком труслив, слишком мал и незначителен. Когда я вижу тебя, мне хочется коснуться, хочется признаться, насколько меня окрыляют и одновременно убивают мои чувства.

Ты в классе. Задания только раздали, но ты уже все выполнила. Лучшая ученица. Я в замешательстве. Я где-то на последних партах. Слишком мал и незначителен. Ты сосредоточенна. В церкви тебя не бывает, но и на уроках мистера Прикли тоже – ты уносишься в другой мир, который понятен только тебе и ему. Ты всегда так внимательно слушаешь его. Не увлечена ли ты им?

Иногда я представляю, как класс пустеет, город пустеет – остаемся лишь мы. И я обнимаю тебя, целую, стягиваю с тебя мешковатую одежду. Хочу узнать, из чего ты сделана. Я покрываю поцелуями твое лицо и тело, и ты отвечаешь мне, не отталкиваешь, как Кевина.

Господи, Флоренс, если ты оттолкнешь меня, я погибну. Если ты уедешь, я погибну. Я вижу тебя каждый день, но я погибаю. Погибаю от тоски по тебе.

Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл. Больше, чем жизнь. Больше, чем Бога.

Этот неуверенный, но такой родной почерк. Я вдыхаю запах листа. Кажется, он пахнет тобой. Мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Прижимаю лист к груди, сворачиваюсь калачиком и даю волю слезам.

Мое сердце принадлежит тебе. Оно принадлежит тебе, Сид Арго. Проблема лишь в том, что ты этого никогда не узнаешь.

7

В день смотрин любой неженатый мужчина может предложить себя в качестве мужа, и старейшина и ее отец обязаны учесть его кандидатуру. Перед приходом гостей Молли сама не своя: ворчит, причитает, мельтешит по дому, то поправляя занавески, то вытирая пыль. Девочка в маминых туфлях.

– Если все узнают, какая ты хозяйка, меня тоже никто не возьмет замуж.

Приготовив питье и закуски, она берется за меня – внешне я словно неживая, но внутри все скручивает, болит и ноет. Не удивлюсь, если меня унесет ветром и развеет над голыми полями. Я готова упасть в обморок. В очередной раз Молли тащит меня к зеркалу: причесывает и щиплет за щеки, чтобы на них появился румянец, расправляет юбку. Я беру ее за запястья и притягиваю к себе.

– Не переживай. Все будет в порядке.

Бледная улыбка, сердце падает в желудок. «Я делаю это ради тебя», – мысленно говорю я. Но слышит ли она?

– Не волнуйся, – она заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо, – у тебя будет лучший муж.

Где же она? Где моя Молли, которая мечтала о странствиях и большом мире? Которая восхищалась «Холодным сердцем», где младшую сестру Анну спасает не принц и даже не нищий, а старшая – Эльза. Где Молли, которая рисовала красками, подаренными на Рождество, носилась по дому с Августом на руках и плюхалась ко мне на кровать в груду книжек? Она где-то там, мне нужно помочь ей выбраться. Она там – застыла в глыбе льда, но я могу растопить ее силой любви. Или так бывает лишь в сказках? Я должна в это верить. Я приду в дом Доктора и без сожалений попрошу усыпить себя – пусть вколет мне что-нибудь, если я пойму, что это не так.

Роберт ходит как в воду опущенный. Он не в восторге от шумихи – ему плевать, где я буду жить, пока на столе перед ним оказываются готовые завтраки и ужины. Когда-то он любил меня. Любил ли?

Раздается стук в двери, и Молли, как радушная хозяйка, спешит открыть. Целует Доктору руки. Я никогда к этому не привыкну.

– Благословенный день, – говорит он.

– Благословенный, – отзываюсь я. Его фальшивая благодать затягивает, как черная дыра.

Роберт, Доктор и я, как Святая Троица, усаживаемся за кухонным столом. Доктор – в центре, мы по бокам. Но меня там нет – я здесь не для того, чтобы принимать решения, я товар – и меня надо показать лицом.

– Это должен быть достаточно взрослый мужчина, – начинает Йенс. – Флоренс давно вышла из подросткового возраста. Возможно, уже с детьми, чтобы она могла научиться быть матерью до того, как родит сама. Таких в Корке полно. – Он на миг накрывает мою ладонь своей. – Ты будешь с ним счастлива. Я делаю это не первый раз. Ни один созданный мной союз не распался, потому что мне помогает Господь.

Или потому, что такого понятия, как развод, в Корке не существует. Но к чему подробности?

– Флоренс станет отличной женой, а главное – хорошей матерью моим детям. Мои дочери еще малы, чтобы уметь готовить и шить. В доме не хватает женской руки.

Алрой Ровелл. Ему за пятьдесят, не старик по меркам любого из миров, но двигается так, словно ему нужна трость. Он овдовел десять лет назад и воспитывает четверых детей. Когда-то он работал вместе с Джонатаном Арго.

– Я буду отличным мужем. Умею делать все по дому, готов стать отцом. Хочу, чтобы у меня было пятеро детей. А лучше шесть. Я буду очень хорошим отцом.

Сэм Артон. Ему восемнадцать, и он может стать мужем, но не готов к этому. Это очевидно даже для Доктора.

– Какой прыткий юноша, – отмечаю я, когда Сэм покидает комнату.

– Все еще юноша.

Один вдовец сменяет другого: их лица, слова, движения сливаются воедино. Им нужна верная жена, трудолюбивая хозяйка и мать детям. Их привлекают моя молодость, внешность, мнимая покорность, но никто из них не знает меня настоящую. Впрочем, я этого не ждала. В течение долгих лет я была одна. В далеком прошлом я пользовалась мужчинами, а они – мной. Никто из них не испытывал ко мне чувств, я к ним – тоже. Мы приходили за сексом и расставались, получив его, – это была честная сделка. Никаких претензий. Сейчас же меня выставили на витрину: не совсем свежий, но съедобный кусок мяса, и его нужно побыстрее продать, пока на него не слетелись мухи.

Иметь жену в Корке – выгодное вложение: она делает работу по дому, сохраняет уют, рожает детей и присматривает за ними. В Корке всегда не хватало женщин, но после запрета на выезд их количество сократилось вдвое. Женщины чаще умирают от болезней и в родах. Те, кому везет, сбегают, как Синтия Милитант. Остальные умирают, как умерла Джейн. Чахнут, как чахнет в стенах спальни Оливия Арго. Становятся жестокими и озлобленными, верными режиму, как миссис Тэрн. Полагаю, она всегда мечтала сделать из Корка общину, чтобы получить больше власти. Таких людей, как она, не пугают запреты – они не затронут ее, давно проросли корнями у нее в голове.

Женщина в Корке, что чемодан, понесет все, что в него положат. Безропотное существо, призванное обеспечивать желания мужа, который предан общине и учениям Доктора в такой степени, что можно сказать, я выйду за Гарднера. Я стану его женой. Он будет обладать мной. Он жаждет, чтобы все души были его, в том числе моя.

Положение мужчин в Корке тоже незавидно. Они ненамного переживают женщин. Худые и жилистые, от тяжелой работы в поле они не протянут до шестидесяти.

Облысевшие и бородатые, низкие и высокие, брюнеты и блондины смотрят на меня, но как бы сквозь меня. Что ж, меня это устраивает. Их бы ужаснуло то, что у меня внутри.

Но вдруг среди них появляется лицо. Такое знакомое и в то же время такое чужое – бескровное пятно в темноте коридора. Его волосы приглажены, но все так же отдают рыжиной в умирающих лучах солнца. Я встречаю его свирепым взглядом, способным прожечь насквозь. Не послушал! Он меня не послушал!

– Благословенный вечер, Питер.

– Благословенный, мистер Гарднер, – отвечает он и садится так прямо, словно проглотил кол.

– Что привело тебя сюда?

– Мне семнадцать, и я не могу ни на что претендовать. Но этой зимой мне исполнится восемнадцать. Осталось совсем недолго.

– И ты полагаешь, что этой зимой будешь готов к женитьбе?

– На Флоренс – да.

Я закрываю глаза, сжимаю челюсти в холодном гневе – так сильно, что становится больно. Зачем он это делает, Сид? Зачем говорит это? Зачем он говорит это ему?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я люблю ее, мистер Гарднер. И если вы подождете, я стану для нее лучшим мужем.

– Ты же понимаешь, что брак в общине означает продолжение рода? Ты готов стать отцом?

Он тянет с ответом, потому что очевидно, что ни в каком мире – ни в этом, ни в том – семнадцатилетний юноша не готов воспитывать детей.

– Да, я готов.

– Твой отец знает о твоем решении?

– Нет.

– Это нехорошо, Питер, – по-родительски журит Доктор. – Тебе стоило ему сказать.

– Я скажу. Мое намерение серьезно.

– Я понимаю. Спасибо, что оказал нам честь.

Я не могу вздохнуть еще несколько секунд после его ухода.

– Ты произвела настоящий фурор, Флоренс.

Какие мысли крутятся в его голове? Почему, черт возьми, его рот изогнут в улыбке? Мне хочется ударить его. В комнату входит другое лицо – чужое и бесстрастное.

Багровые сумерки медленно, но неотвратимо превращаются в черную ночь, и мои силы иссякают: рот болит от натянутой улыбки, спина – от многочасового сидения прямо, даже пальцы болят от того, что я каждый раз сжимаю руки в кулаки, когда осознаю́ бедственность положения. Я бесконечно слушаю о том, как стану женой и матерью, смотрю в пустые глаза.

Когда долго вглядываешься в лицо зла, зло начинает вглядываться в тебя в ответ.

Приняв всех желающих, Доктор собирается восвояси. Сегодня он победил и знает это. На его лице торжество палача. Убийца моего достоинства. Но вдруг в тишине дома раздается скрип половиц. Мое сердце замирает. Я узнаю́ его шаги до того, как он заходит в комнату. В проходе появляется мистер Прикли, усаживается и выжидающе смотрит – внутри у него что-то умерло. Он принял это решение не сейчас, не сегодня, и оно далось ему нелегко.

Доктор откидывается на спинку стула. Похоже, происходящее его не на шутку забавляет.

– Какая неожиданная встреча, Нил.

– Для меня тоже.

– Можно узнать, почему ты решился? Ранее ты не был ни на одних смотринах.

– Моя жена умерла семнадцать лет назад – пора двигаться дальше.

– Флоренс, насколько мне известно, ты хорошо знакома с мистером Прикли.

– Да. Он был моим учителем.

– Пути Господни неисповедимы, верно? Но, Нил, ты в самом деле готов? Общине нужен не просто брачный союз, но продолжение рода.

– Я это понимаю.

– Ты готов стать отцом?

– Готов.

– Позволь спросить, почему в первом браке у вас не было детей?

– Моя жена не могла родить.

– Мне очень жаль это слышать – страшная трагедия для семьи. Но все же почему ты решился именно сейчас? Ты завидный холостяк, и, если бы ты попросил, мы нашли бы невесту среди девушек помоложе.

– Мистер Гарднер, мне пятьдесят два года. Мне не нужна жена, которая едва окончила школу.

– Что ж, мы рады, что ты пришел. Я объявлю решение, как только оно будет принято.

– Надеюсь, оно будет правильным, – говорит Нил, и в его привычном тоне явно различима угроза.

8

Неспокойно. В Корке всегда неспокойно, но сегодня больше обычного. Нил пытается спасти меня. Но эта жертва слишком велика, я не готова ее принять. Я не готова ее принять! Это погубит его, уничтожит ту часть, которую он так долго оберегал, которая после стольких лет помогала ему оставаться на плаву.

Под покровом ночи я мчусь в его дом. Он не позволяет постучать и, как только я оказываюсь на пороге, открывает двери и затягивает внутрь, в прихожую, слабо освещенную дрожащей лампой в его руках. Дверь тут же запирается.

– Тебе нельзя здесь быть.

– Ты не сделаешь этого!

– Ты пришла сюда в два ночи, чтобы сказать об этом?

– Ты не погасил лампу до двух ночи. Ждал, что я приду рассказать тебе об этом?

– Не мог уснуть, – признается он, проходя в гостиную, и устраивается на диване. Лампу он оставляет на полу.

Привалившись плечом к косяку, я складываю руки на груди.

– Что мне оставалось? – спрашивает он и потирает переносицу, приподнимая очки.

– Например, рассказать мне до того, как заявляться к Доктору и Роберту.

– Чтобы ты убедила меня этого не делать?

– Да.

Я прохожу ближе, сажусь рядом с ним.

– Я уже не ребенок, Нил. Я способна пережить этот брак, если нужно. Но я не хочу, чтобы это делал ты.

– Потому что веришь в мой умерший брак?

– Потому что я верю в тебя. Ты мой лучший друг, знаешь?

Он неохотно кивает.

– А знаешь почему? Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось, ты верен себе. И ей.

– И я буду верен ей. Этот брак ничего не изменит.

– Ты знаешь, что изменит.

Он снимает очки, кидает их в кресло и прячет лицо в ладонях.

– Твои воспоминания о ней, твоя любовь к ней – немногое из того, что у тебя осталось. Я уважаю это.

– Не надо! – Он убирает руки от лица. В темных глазах отражается отблеск лампы. – Не надо уважать меня, Флоренс. Мы с тобой больше не в школе.

– Ты был моим любимым учителем… – с улыбкой вспоминаю я, но она быстро сползает с лица. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

– Это ты не понимаешь! Думаешь, эти вдовцы будут считаться с твоим мнением? Если бы ты только знала, что они говорят в поле, когда им кажется, что никто, включая Бога, которому они молятся, не слышит. Вы останетесь наедине, и заветы Господа забудутся. Что бы ты ни делала и как бы ни использовала свои таланты, тебя будут брать силой снова и снова, пока ты не выполнишь главного предназначения.

– Я не могу стать матерью, Нил. У меня внутриматочная спираль.

Он сводит брови к переносице. Во взгляде читаются испуг и неподдельное удивление.

– Почему?

– Когда у меня наконец появились деньги, я решила осуществить две самые главные и дорогостоящие мечты и одновременно избавиться от двух самых главных страхов. Я сделала лазерную коррекцию, чтобы больше никто не мог оставаться незамеченным, смотря с пренебрежением мне в глаза. Когда после операции зрение восстановилось, мир показался таким мерзким в четкости… А потом я поставила спираль, чтобы никогда не услышать голоса, который называет меня мамой. Я с детства знала, что мне не суждено стать матерью.

Это признание заставляет его притихнуть, задуматься, погрустнеть. В голове оно звучало менее… жалким.

– Значит, ты будешь вечной жертвой насилия. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее оно будет. Этого ты хочешь?

– Убивать твою душу я тоже не хочу.

Он тяжело выдыхает.

– Это не убьет меня – меня убьет бездействие.

– Я никогда не хотела тебе дурного.

Он обхватывает мое лицо ладонями. Шершавые, но теплые.

– Знаю, Флоренс. – Он прижимает меня к себе и долго гладит по волосам, пока я слушаю размеренное биение его сердца. – И я не хочу тебе дурного.

В его объятиях уютно и спокойно, как было когда-то в объятиях Патрика. Что, если мы могли бы сидеть так до рассвета? Ни движений, ни разговоров – любовь, как она есть. Семья – это не только кровь.

Становится физически плохо, когда он отстраняет от себя.

– Я обещал твоему отцу позаботиться о тебе.

– Не думаю, что он имел в виду это. Но ты не отступишь, верно?

– Не отступлю. Однако, прежде чем ты уйдешь, я хочу показать кое-что. Кое-что очень важное. Брак со мной может поставить тебя в определенную опасность, если мы не будем осторожны.

– Ты не сможешь меня испугать.

– Пойдем.

Он шагает в прихожую, скручивает ковер, хватает круглую ручку в полу и тянет дверцу вверх. Она беззвучно отворяется – старые петли хорошо смазаны. В темноту ведет деревянная лестница. Он возвращается в гостиную за лампой.

– Я пойду первым. Будь аккуратнее – лестница довольно крутая.

Стылость льнет к коже. В подвале прохладно, но не сыро, не как в обычных подвалах. Он проходит вглубь и ставит лампу на стол. Все вокруг занавешено тканью, как в музее, закрытом на реставрацию.

– Что там?

– Сама посмотри.

Я стягиваю полотно – легко поддается, лужицей падая на пол: шкаф с книгами. Я дергаю следующее. Еще один. Постепенно подвал превращается в библиотеку.

– Это те книги, которые ты вынес из школы?

– И не только. Посмотри-ка сюда. – Он дотягивается до верхней полки и передает мне «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. На форзаце в правом нижнем углу выведено моим детским почерком: «Эта книга принадлежит Флоренс Вёрстайл».

– Где ты ее взял?

– Когда я понял, что Доктор попытается избавить дома от книг, я пришел к Роберту и нагло воспользовался положением учителя, сказав, что школе срочно нужны книги. Он не был против.

Я с нежностью глажу пожелтевшие страницы, текст истерся, но это все еще книга, и она таит в себе мудрость и знание.

– Когда-нибудь эти книги вернутся в библиотеку, и их снова будут читать, – мечтательно говорю я.

– Их читают.

– Кто?

– Ученики моей школы.

– Ты же сказал, что… – Я замолкаю, на меня снисходит озарение. Оно едва не сбивает с ног. – Твоя школа? Здесь?

– Согласен, не лучшее место.

– И много у тебя учеников?

– Нет, но они очень умные ребята, которые достойны лучшего.

– Кто они?

– Леонард Брэдсон, Томас Милитант и Питер Арго.

Мое сердце пропускает удар. Искра надежды. Она умрет последней.

– Диктатор, да, – усмехаюсь я, вспомнив, как удивилась, когда Пит использовал это слово при нашей первой встрече.

– Мы говорили об этом после прочтения «1984». Его злят антиутопии, просто бесят, но он продолжает их читать.

– Сколько ты этим занимаешься?

– С тех пор как они были вынуждены покинуть школу. Покинуть слишком рано.

– Ты учишь их читать?

– Ну что ты, они достаточно большие, чтобы уметь читать. Я учу их понимать прочитанное, а самое главное – умению критически мыслить. Это пригодится им, когда культ Доктора падет. Рано или поздно это произойдет. Возможно, к тому времени меня уже не будет в живых.

– Не говори так.

Я провожу взглядом по корешкам, золотые потертые буквы блестят при свете лампы.

– И ты думал, меня это отпугнет?

– Если все вскроется, меня могут убить и тебя тоже, если ты станешь моей женой. Но я не откажусь от этого. Ты понимаешь?

– Да, мистер Прикли, я понимаю, – я отдаю ему книгу, – и для меня будет огромной честью стать вашей женой.

9

Подполье. История знает случаи, когда что-то очень хорошее приходилось скрывать. Такие светлые пятна в темные времена появлялись во многих странах в разные периоды. «Подпольная железная дорога» в США, которая занималась переправкой негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Бухенвальдская школа, организованная в одном из самых страшных и жестоких мест того времени – немецком концлагере Бухенвальд. Ее лидер, учитель истории по образованию, Николай Кюнг не только создал подпольную школу, но и успешно прятал ее от фашистов, достал канцелярские принадлежности и школьную доску. Вопреки всеобщему мнению о подпольщине, для того чтобы заниматься подобным, нужны не только смелость и железные яйца, нужна цель. Настолько значимая, великая и всеобъемлющая, что твоя жизнь становится песчинкой. И она стала.

Уроки в школе Прикли проходят ночью в обстановке строжайшей секретности. Нельзя говорить о ней за пределами подвала. Нельзя выносить книги, тетради и даже карандаши. Есть четкое расписание, которому все должны следовать, и система действий на случай облавы. Школа существует долгие годы – работает как часы, но напряжение не отпускает. Полностью оно никогда не отпускает.

Ленни, Томас и Питер стали лучшими друзьями, когда я покинула Корк. До сих пор не понимаю, как они умудрились поладить, но Прикли увидел в них что-то общее – тягу к знаниям, ради которой они жертвуют сном и жизнью.

Первым по лестнице спускается Питер Арго и останавливается как вкопанный, заметив меня за столом с Прикли. На него наталкивается Ленни.

– Что там такое? – бурчит Том сверху.

Пит прочищает горло и пропускает друзей вперед. Подвал Прикли тесноват для пятерых, я лишняя, но меня веселит удивленное лицо Пита. Я не без труда скрываю улыбку – лучше я буду улыбаться, иначе я наваляю ему за то, что он устроил перед Доктором.

– Не что, а кто – Флоренс Вёрстайл, – говорит он другу.

Томас тоже застывает, но если Пит приятно удивлен, то Том белеет от ужаса.

– Проходите, ребята, не стесняйтесь, – просит Прикли и встает.

Ленни и Том усаживаются напротив, а Пит – по мою правую руку.

– Сегодня у нас, как вы заметили, особый гость, разбирающийся во всех аспектах права. Мы обсудим очень важную тему – права человека. – Прикли лезет на полку за потрепанным экземпляром.

– Почему не сказала? – шепчет Пит.

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Он поджимает губы.

– Жаль, что Молли не с нами. Я хочу, чтобы она была здесь.

– Она не готова. Я пытался. Много раз. Осторожно намекал, но ей это явно не понравилось бы.

– Можно я прерву вашу беседу, молодые люди? – Нил протягивает мне Конституцию США. – Мисс Вёрстайл, нам будет интересно послушать ее историю, а заодно узнать суть.

Я беру книгу из его рук, кладу на стол и открываю.

– Конституция США – основной закон Соединенных Штатов Америки, имеющий высшую юридическую силу.

– Что значит «юридическую силу»? – спрашивает Ленни.

– Эти законы применимы ко всем, кто живет на территории Соединенных Штатов. Она была принята 17 сентября 1787 года. Включает семь статей, за время ее существования были приняты двадцать семь поправок, сейчас действуют двадцать шесть.

– Почему?

– Восемнадцатой был принят сухой закон, а спустя тринадцать лет его отменили двадцать первой. Но суть не в этом. В основе Конституции США лежит принцип разделения власти между тремя ветвями: законодательной, исполнительной и судебной. Один человек не имеет права в одиночку управлять страной – это называется монархией, но в чистом виде ее почти нигде в мире не осталось. Хотя тут скорее имеет место диктатура.

– Помните, что это? – спрашивает Прикли.

– Форма государственного правления, осуществляемая с помощью методов насилия, при которой власть сконцентрирована в руках одного человека или группы лиц, – отвечает Питер.

– Да у вас тут свой знаток, – отмечаю я.

– Я кое-что читал об этом, – признается он, порозовев.

– Вся власть в Корке принадлежит Доктору, – подытоживает Прикли.

– Одна из важнейших целей Конституции, – продолжаю я, – гарантия справедливости и общественного порядка, но в Корке не действуют принципы Конституции.

– Из-за Доктора? – спрашивает Ленни.

– Благодаря Доктору. Ни один человек не должен вступать в брак вопреки своему желанию, ни один человек не обязан ходить в церковь вопреки своему желанию. Каждый может покинуть город или страну, если ему хочется, и вернуться без порицания.

– Хорошая эта штука, Конституция, да? – не без смешка отмечает Прикли.

– Согласно первой поправке, каждый имеет право на свободу слова и религии.

– А Доктор знает о Конституции?

– Конечно, он слишком умен и образован. К тому же в Норвегии тоже есть Конституция. Но ему невыгодно давать нам свободу – ему нужны рабы. Но рабство отменено тринадцатой поправкой. Никто никем не владеет, никто никому не принадлежит. И мы не принадлежим Йенсу, как бы он ни пытался убедить нас в обратном.

– Но принадлежим, – говорит Том. – И если нас найдут…

– Четвертая поправка – запрет произвольных обысков и арестов.

– Мне все больше нравится Конституция, – отмечает Ленни.

– Жаль, она не работает, – говорит Пит.

– Значит, Устав не имел силы? – спрашивает Том.

– Нет, юридической силы он не имел.

– После смерти Патрика мы голодали несколько лет. Не было ни урожая, ни дождей, – говорит Питер, – тогда Доктор убедил нас, что мы живем неверно, что Бог противится Уставу и, если мы пойдем за ним, все наладится.

– Наладилось?

– Да, – отвечает Том. – Поговаривают, что поля были обработаны чем-то, что не позволяло побегам всходить. Когда в Доктора все поверили, он перестал травить землю, и она снова начала давать плоды.

– Кто-то может это подтвердить? – спрашиваю я.

– Никто не станет. Доктор сделал участникам этой аферы выгодные предложения, от которых они не смогли отказаться.

– Я думаю, дело не только в этом, – отмечает Пит. – Он обеспечил людей работой. После закрытия фабрики многим это было нужно.

– В том числе твоему отцу, – добавляю я.

– В том числе ему.

– А там, – вдруг спрашивает притихший Ленни, – во внешнем мире эти законы действуют?

– Не всегда, но в большинстве случаев за их нарушение следует наказание.

– Но ты делаешь так, чтобы не следовало, – продолжает Том.

– Делаю так, чтобы наказание было менее суровым.

– Зачем? – спрашивает Ленни.

– Это моя работа. Во внешнем мире, как и здесь, в Корке, нужно выполнять работу, чтобы получать деньги.

– Это звучит как тема следующего урока, – говорит Нил. – Хотя я давно не видел в Корке франклинов.

– Поверь, с тех пор они не изменились.

– Что ж, спасибо за краткий экскурс, мисс Вёрстайл. Практически великолепно.

– Практически? – хмыкаю я. – Да я прирожденный учитель.

– А теперь поговорим о том, как нарушались права в разных странах в разные периоды истории. И начнем мы с моего любимого, – его рот растягивается в недоброй улыбке, поверх Конституции приземляется «Моя борьба» Гитлера, – с фашистской Германии.

10

Доктор окидывает всех испытующим внимательным взглядом. Он похож на хищную птицу, но раньше я не знала, на какую именно. Ястребы караулят жертву, а затем стремительно и резко атакуют, хватают мощными лапами и пронзают острыми когтями. Соколы заставляют жертву взлететь, потому что знают: в небе по силе и скорости им нет равных. А он гриф. Не атакует, не догоняет, но ждет. Ждет, пока жизнь покинет тело, а затем разрывает на части. Он знает, что я умираю, и ждет, когда я сдамся.

– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Прошлым вечером во время молитвы Господь говорил со мной. Спасибо Тебе, Господи. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день[94]. Он видит, как хорошо мы трудились и трудимся, как честны и чисты наши помыслы. Он убережет нас от холода и голода. И дабы доказать нам это, Он ниспослал нам нового члена общины – Флоренс Вёрстайл.

Кеннел опирается руками на кафедру, сжимает ее.

– Вскоре она закончит инициацию и станет верной женой, а после и матерью. Посовещавшись с ее отцом… – он не говорил с Робертом даже в день смотрин, – мы пришли к решению, что ее мужем станет Нил Прикли. Бог верит, что это будет удачный союз. Он поистине благоволит общине. Давайте же начнем службу и поблагодарим его за это.

Кеннел еще ни разу не посмотрел на меня сегодня, хотя я не спускаю с него глаз. Он злится, что я выйду замуж, словно не знает, что я делаю это не по своему желанию. Будь моя воля, меня бы здесь не было.

Я становлюсь в очередь за гостией и вином последней и, когда Кеннел протягивает круглый кусочек хлеба, шепчу ему:

– Посмотри на меня.

Он поднимает глаза, но в них пусто, как в доме, который давно покинули хозяева. Он скармливает мне гостию – безмолвное мучение, холодный гнев – он готов запихать ее мне в глотку.

Уже вечером я возвращаюсь в церковь в надежде на объяснение, поддержку, помощь. Хоть что-нибудь. Он так нужен мне. На коленях у алтаря. Кому молиться? Патрику? Сиду? Бог, даже если он существует, забрал у меня слишком много.

– Тебя не было на религиозном собрании, – говорю я.

Его всегда что-то выдает – на этот раз тень. Он становится на колени рядом.

– У меня было занятие с Леонардом.

– В тот единственный вечер в неделе?

– Я не хотел на это смотреть.

– Не хотел?

– Не мог. Когда я сказал Йенсу, что ты готова к инициации… Ты не представляешь, что со мной было. Это мой главный страх.

– Какой?

– Что ты увидишь меня таким, каким я вижу себя.

– Мне хотелось бы увидеть.

Он обращает на меня самый холодный и острый взгляд, который я когда-либо встречала.

– Уверяю, Флоренс, ты бы не захотела.

Он опасен. Он разорвет меня в клочья. Мне стоит уйти. Мне стоит бежать. Он ждет, что я убегу. Он намерен напугать меня до смерти, отвратить от себя. Но нет! Там, где-то очень глубоко, все еще теплится жизнь, и я хочу понять, что заставляет его прятать ее от всех. От меня.

– Потому что я не готова?

– Потому что я не готов.

Это признание выбивает почву из-под ног. Он не хочет отдавать меня другому? Но разве я когда-либо принадлежала ему? Принадлежать ему. Сердце бьется чаще только при мысли, что я могла бы принадлежать кому-то настолько… недосягаемому.

Он отворачивается, я обращаю на него долгий взгляд: не изучающий – я и без того знаю каждую черточку на его прекрасном лице, но пристальный, очень внимательный. Его ресницы попадают в свет пламени свечи, и я могу сосчитать каждую. Они такие длинные. Это так нелепо! Мне двадцать пять лет, я атеистка, у меня диплом Гарвардской юридической школы и куча выигранных дел за спиной, а я преклоняю колени в церкви Святого Евстафия, затая дыхание, наблюдаю за молящимся священником тридцати трех лет, который ничего мне не обещал и не пообещает. Он не может. Он не принадлежит себе.

– Злишься? – шепчу я.

– Решение принято.

– Да. Спасибо.

– За что?

– Это ведь ты уговорил Доктора выдать меня за Прикли.

– Напротив, я просил этого не делать. Йенс впервые меня не послушал. Моя кандидатура была иной.

– Какой же?

– Питер Арго.

– Что?

Он поворачивает голову.

– Так это ты надоумил его устроить этот спектакль?

– Он хотел этого сам. Я лишь подтвердил, что это отличная идея.

– Да он в жизни не пришел бы к тебе за советом.

– Он и не приходил.

– Что?

– У меня в кабинете сломалось кресло…

– Кресло?

– Да, такой предмет мебели, на котором сидят.

– Сломалось?

– Возможно, я ему немного помог. Мне тридцать три – память ни к богу, ни к дьяволу. Я позвал Питера починить – у него золотые руки. Тебе это известно. И вот слово за слово…

– Слово за слово, значит?

– Я есмь, что я есмь, Флоренс.

– Как ты мог?

– Пораскинь мозгами. Тебе же есть чем раскинуть.

– Ты сделал это за моей спиной, даже не посоветовавшись.

– Я уважаю твою чуткость, Флоренс. Клянусь, это так. Но она погубит тебя, а я, если ты не заметила, пытаюсь сохранить тебе жизнь – подвиг похлеще крестного пути, должен сказать. Отбросив эмоции, ты поймешь, что Арго – безопасный вариант. Во всех отношениях.

– И что это значит?

– Ты знаешь, что это значит.

– Я бы ни за что не поступила так с ним. Питер очень чувствительный юноша – он бы не пережил этого.

– Это пережила бы ты.

– Я?

Его глаза сверкают в свете свечей. Он старается сохранять холодность, но внутри разгорается пожар. Его что-то волнует. Но что?

– Давай без обиняков: Йенс ни в чем не подозревает Питера Арго – это безопасно. Насиловать тебя он бы не стал – это безопасно вдвойне.

– Нил тоже не станет этого делать.

Его лицо напрягается, и на миг он прикрывает глаза, словно ему больно смотреть на окружающий мир.

– Ты ревнуешь?

– Ревность здесь ни при чем.

– Тогда что?

– Я усвоил урок: Йенс ничего не делает просто так. Он не позволил бы вам пожениться лишь потому, что вы попросили. У него есть план на каждого.

– Какой же у него план на меня?

– Не на тебя – на Прикли.

– Что?

– Йенс его не выносит – он не способен им управлять. Но он не может избавиться от него долгие годы – Прикли хорошо заметает следы. Позволив тебе попасть в его дом, он рассчитывает выведать его тайны. Йенс видит в нем угрозу, он хочет устранить его с твоей помощью.

– Я не стану ему помогать.

– Тебе и не придется.

– Думаешь, он снова подвергнет меня гипнозу?

– Это мне неизвестно. Нам нужно быть осторожнее. Тебе нужно быть осторожнее, Флоренс.

Опасения Кеннела не лишены смысла, они справедливы, но уже слишком поздно – я вынуждена играть в покорность, пока не пойму, как вызволить отсюда Молли, как заставить ее слушать.

– Этот фокус с револьвером. Неужели Гарднер в самом деле готов вышибить себе мозги?

– Йенс не стал бы подвергать себя такой опасности.

– Так оружие неисправно?

– Полагаю, что так. Скорее всего, он подпилил ударник, чтобы избежать соприкосновения с капсюлем.

– То есть он не выстрелит, даже если барабан будет полон?

– Да.

– Но это значит, что и в других он стрелять не может?

– Возможно, у него их несколько. Лучше бы тебе это не проверять, Флоренс.

Он встает и скрывается в темноте коридора, оставляя меня наедине с распятием.

11

Перед обрядом слияния – в последнюю ночь в доме с фиолетовой крышей – разражается страшная буря. Весь дом дрожит и скрипит под порывами ветра. Слепящие молнии разрывают небо в клочья, ливень нещадно колотит в окна, и вдалеке, как предвестник чего-то еще более ужасного, гремит гром, такой тяжелый и раскатистый, что, будь я верующей, решила бы, что на землю спускаются всадники Апокалипсиса.

Свадебное платье призраком висит на дверце шкафа – это платье Джейн. Именно в нем она когда-то вышла за Роберта – это было ошибкой, но она не знала этого. Ребенком я злилась на нее, ненавидела, хотела наказать – она заняла место матери, которую я так отчаянно ждала. Но в глубине души я всегда знала, чувствовала, что она любит его. Джейн любила Роберта и любила меня. Любила Молли.

В свете молнии комната становится светлой, как операционная, но лишь на миг. Раздается очередной раскат грома. В ярких вспышках я прокрадываюсь в комнату Молли.

– Можно мне поспать с тобой?

Она лежит ко мне спиной. Не шевельнется, точно мертвая.

– Помню, в детстве ты ужасно боялась грозы.

– Я уже выросла, – отзывается она бесцветным тоном.

– Пожалуйста.

– Как хочешь.

Я укладываюсь, стараясь не задеть ее. Мы лежим в тишине, слушая раскаты грома.

– Тебе страшно? – спрашиваю я.

Если бы она нашла в себе силы обнять меня, стало бы легче.

– Мне грустно.

– Почему?

– Мне грустно, что ты уезжаешь. Ты ведь только приехала.

– Не в другой же город.

– Да, но… – Она поворачивается ко мне лицом и понижает голос до шепота: – Я хотела, чтобы ты вышла замуж, потому что боялась.

– Боялась?

– Что ты отнимешь у меня Пита.

– Этого никогда не случится. Питер – мой друг.

– Теперь ты снова покидаешь нас – лучше бы ты осталась.

– Хочешь, чтобы я осталась?

– Хочу.

Я притягиваю ее к себе и целую в лоб, и она не сопротивляется. Впервые после той ссоры не противится мне, и я пользуюсь этой редкой возможностью: обнимаю, целую снова и снова, глажу по волосам.

– Ты можешь приходить когда захочешь, – шепчу я. – Я никуда не денусь. Я здесь ради тебя.

– Правда?

– Правда-правда. – Я улыбаюсь от того, какая она маленькая и беззащитная в моих объятиях, как раньше. – Ты будешь приходить ко мне, а я к тебе, и мы будем печь пироги, шить и… все, что захочешь.

Она отстраняется.

– Ты рада, что выйдешь за мистера Прикли?

– Он хороший человек.

– Но он… – Она замолкает в попытке подобрать слово.

– Что?

– Старый.

– Старый, говоришь?

Я щекочу ее, она пытается защититься, заходясь от смеха. Щекочу, пока она не начинает задыхаться. Укладываюсь близко-близко к ее лицу, чтобы чувствовать ее дыхание.

– Я хочу спросить.

– Спрашивай.

– Что случается между мужем и женой, когда они остаются одни?

– Смотря чего им хочется.

– Нет. – За окном сверкает, она пристально наблюдает за мной. – Девочки говорят, что муж должен заявить права на жену и познать ее, как Адам познал Еву. Что это значит?

– Ты имеешь в виду брачную ночь?

Она кивает.

– Это значит, что муж и жена должны вместе лечь в постель.

– Как мы с тобой?

– Не совсем. Они должны заняться любовью.

– Как это?

– Это объятия, поцелуи и проникновение.

– Проникновение?

– Мужчины в женщину.

– Это больно?

– Это может быть больно, но не должно. Если мужчина любит и заботится, он постарается не причинить боли.

Она опять затихает.

– И вы будете делать это с Прикли?

Я усмехаюсь – даже мысль об этом нелепа. Но я не знаю, насколько сильна власть Доктора над ней.

– Это должно остаться между нами. Между мной и Нилом.

– Я очень боюсь брачной ночи.

Я нахожу ее руку в темноте и сжимаю.

– Не стуит. Тебе рано об этом думать, а когда время придет, ты найдешь человека, который будет очень сильно любить тебя и не причинит боли.

За окном раздается гром, и она вздрагивает. Я укрываю ее одеялом до самого подбородка, как делала, когда она была крохой.

– Преподобный Кеннел мог бы стать тебе хорошим мужем.

Дыхание перехватывает. Непредвиденная катастрофа. Несусь к земле, как сбитый летчик, а за мной клубится тревога. Порой я забываю, что Молли уже не ребенок, видит и замечает намного больше, чем я представляю.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я так думаю. Мне казалось, тебе нравится, когда я говорю искренне.

– Да, я ценю это.

– Он тебе нравится… как мужчина?

Как бы я хотела ей все рассказать. Все. Но что? Мне бы немного смелости, чтобы порыться в этом шкафу. Чертоги разума – опасный лабиринт.

– Он не мужчина, Мэри, – он священник. Сан свят для него.

– Целибат, я знаю. Мне придется покаяться за это во время исповеди, но я думаю, что это несправедливо.

– Он сделал свой выбор и посвятил себя ему.

– Ленни тоже хочет стать священником. Значит, у него никогда не будет жены?

– Скорее всего, так.

– Но почему… почему нельзя любить Господа и человека? Служить Господу и человеку?

У меня нет ответа. За окном снова раздается раскат грома, и я прижимаю Молли к себе, глажу по волосам, пока она не начинает мирно сопеть под боком. Я не даю волю слезам, вспоминая, что порой это граничит с физической болью.

12

Я никогда не представляла себя невестой, а тем более женой. Ничьей, кроме Сида Арго. Я мечтала, как мы поженимся: без нарядов и пышной церемонии – только мы вдвоем. Я позволяла себе эти минуты слабости перед сном, в том состоянии, когда вот-вот выпадешь из реальности. Мое сердце восприняло те редкие минуты мечтаний слишком буквально. Я пообещала себя ему, пусть и не вслух. Я предаю его, пусть и не сердцем.

Невеста в Корке встает с рассветом. В доме собираются замужние женщины, включая жену старейшины. Хелен заплетает мне косы, скручивает их в узоры на затылке. Иногда наши взгляды встречаются в отражении, мне легче представлять ее матерью, которая собирает дочь в школу. Обычно это делала Джейн.

Хелен и Молли помогают надеть платье. Крой очень простой – все скрыто, глазу не за что зацепиться. Лишь по краю фаты Хелен вышила белые цветы, которые символизируют будущее плодородие брака. Во время сборов женщины молятся и поют, но без слов. Они излишни. Меня провожают не в церковь – меня провожают на войну.

– Все будет хорошо, – шепчет Молли.

Я киваю, но на самом деле хочу ослабить пояс, сорвать с себя платье, распустить волосы. Хочу кричать о том, как люблю ее, и о том, как ненавижу то, что делаю ради нее. Неужели ты не видишь?

Устремляю взгляд на отражение. Оно расплывается перед глазами. Я не в силах узнать себя. Я так молода, непозволительно молода для брака. Забранные наверх волосы открывают круглое лицо, а отсутствие косметики подчеркивает неутраченную гладкость кожи. Двадцать пять – невеликий возраст, но раньше у меня был хотя бы он. Теперь я – как вчерашний подросток в мамином платье, ребенок, который ничего не решает и ни на что не способен. Хелен прикрепляет фату – через нее я вижу все словно в дымке.

Мы покидаем дом с фиолетовой крышей женской процессией. Несколько рядов старших женщин, включая Хелен, идут впереди. За ними я – в гордом одиночестве невесты, а за мной девочки вроде Молли. Большинству из них нет и десяти, и это событие их будоражит. Солнце давно поднялось над горизонтом, но тепла не дает. Тонкие пряди выбиваются из прически, отчего я мысленно выдыхаю. Косы затянуты так туго, что болят корни волос.

– Ты будешь очень счастливой, Флоренс, – говорит Хелен у входа в церковь. – Нил – достойный мужчина. Это правильный выбор.

– Это были вы… – шепчу я.

Может быть, Доктор хочет использовать меня и уничтожить Прикли. А может, нет никакого подвоха и это она убедила его в правильности этого решения.

– Порой отсутствие страданий и есть счастье. – Она целует мою ладонь.

Когда Хелен скрывается за дверью, Роберт берет меня под руку.

– Всегда думал, что скорее разверзнется ад, чем ты выйдешь замуж.

Все встают при нашем появлении. Кеннел статуей замирает у алтаря в красно-белой мантии. Нил стоит ко мне спиной. Напряжен. Натянут как струна. Если ему повезет, он сможет представить на моем месте свою жену… Роберт оставляет меня у алтаря и усаживается на скамью в первом ряду. Нил поднимает фату. Выглядит он неважно, но держится стойко. Наверное, за это я и полюбила его: что бы ни было, он держится. Мне не хватает этого в последнее время.

Я встречаюсь со стальными глазами преподобного. С каждой секундой он мрачнеет, рассыпается на части. Боюсь, к концу обряда слияния от него ничего не останется. Он жестом просит гостей сесть, за нашими спинами раздаются шорох и скрип, а потом все затихает. Кеннел смотрит на меня и долго молчит в попытке собраться с мыслями, потом его лицо становится совершенно непроницаемым, а голос чужим:

– Возлюбленные братья и сестры, мы собрались сегодня в церкви Святого Евстафия перед лицом Господа и всех собравшихся, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака, известными в нашей общине как обряд слияния. Брак – досточтимый институт, учрежденный самим Господом, подарившим нам таинство завета между Христом и его церковью. Первое чудо, совершенное Христом, было совершено во время брака в Кане Галилейской, который он почтил своим присутствием, как говорит об этом Священное Писание. Не следует вступать в брак бездумно, неосмотрительно, ради удовлетворения плотских страстей. Вступать в брак следует возвышенно, по здравому размышлению, обдуманно. И в страхе Господнем, помня о тех целях, ради которых был учрежден брак. Брачные узы созданы, во-первых, для размножения рода человеческого по воле Господней, ради детей, которых следует воспитывать в страхе Божьем, во славу его святого имени. Во-вторых, брак был создан для того, чтобы природные устремления, свойственные человеку, направить на правильную стезю. Чтобы те, кого Господь соединил в браке, жили в праведности и чистоте. В-третьих, брак создан для блага всего общества и утешения его, ибо крепкая семья делает и общество крепким: и в час процветания, и в час испытания. И сейчас эти двое соединятся узами брака. Пусть тот, кто знает вескую причину, по которой им нельзя сочетаться браком, скажет о ней сейчас или пусть хранит молчание отныне и навеки.

Я молю, чтобы Питер Арго не совершил глупостей. Ну же, Кеннел, произноси свою святую чушь, и покончим с этим. Мы оба знаем, что промедление не спасет меня.

– Я заклинаю вас и спрашиваю вас как в Судный день, когда все тайное станет явным. Если кто-то из вас знает о каком-нибудь препятствии, которое не позволяло бы вам сочетаться законными узами брака, признайтесь в этом сейчас, ибо знайте, что брак, заключенный вопреки воле Господней, не является законным ни в глазах Господа, ни в глазах людей. Нил Льюис Прикли, берешь ли ты эту женщину в свои законные жены, чтобы жить с ней по Божьему установлению в святом браке, будешь ли ты любить, утешать и почитать ее и заботиться о ней в болезни и здравии, и, отказавшись от всех других, хранить себя только для нее одной, пока смерть не разлучит вас?

– Да.

Его «да» рубит его на части. Безжалостно и необратимо.

– Флоренс София Вёрстайл, берешь ли ты этого мужчину в свои законные мужья, чтобы жить с ним по Божьему установлению в святом браке, будешь ли ты любить, утешать и почитать его и заботиться о нем в болезни и здравии, и, отказавшись от всех других, хранить себя только для него одного, пока смерть не разлучит вас?

В горле так сильно пересыхает, что трудно даже открыть рот. Я киваю.

– Ты должна сказать это вслух, Флоренс, – подавшись вперед, шепчет Кеннел.

– Да.

Кеннел подходит ближе, окутывая запахом ладана, фимиама и леса. Как бы я хотела оказаться в лесу. Одна. Преподобный берет меня за руку и кладет ее в ладонь Нила. Мы поворачиваемся друг к другу лицом. Мне так больно смотреть на него, что глаза влажнеют. Я сжимаю его руку – я здесь.

– Я, Нил Льюис… – начинает Кеннел.

– Я, Нил Льюис… – вторит Прикли.

– Беру тебя, Флоренс София…

– Беру тебя, Флоренс София…

– В законные жены…

– В законные жены…

– Чтобы с этого дня быть рядом с тобой…

– Чтобы с этого дня быть рядом с тобой…

– В радости и в горе…

– В радости и в горе…

– В богатстве и в бедности…

– В богатстве и в бедности…

– В болезни и в здравии…

– В болезни и в здравии…

– Чтобы любить и лелеять тебя…

– Чтобы любить и лелеять тебя…

– Пока смерть не разлучит нас…

– Пока смерть не разлучит нас.

Моя клятва проходит словно в тумане. Я уношусь прочь – не хочу быть ответственной за это, повторяя слова преподобного. Лицо Нила размывается, и я представляю перед собой Сида Арго – такого, каким я его помню. Мальчишкой с рыжими волосами и сияющими серо-голубыми глазами. Я отдаю себя тебе. Где бы ты ни был, надеюсь, ты знаешь об этом.

– Пока смерть не разлучит нас… – произношу я, и на белой рубашке Сида появляется красное пятно. Оно растет, увеличивается. Во рту привкус крови. Нил с силой сжимает мою руку, и пелена спадает с глаз.

– Благослови Господь тех, кто дает эти клятвы, чтобы они хранили верность друг другу и жили в мире и любви до конца своих дней именем Господа нашего Иисуса Христа и мессии Господней святой общины Йенса Гарднера. Аминь.

Присутствующие встают, а место преподобного занимает Доктор.

– Обряд слияния подходит к завершению. Последнее таинство совершится в присутствии супругов и Господа Бога с моим участием и без лишних свидетелей. Воспойте этот союз, дабы благословить молодых на счастливую жизнь.

Хор начинает петь, и остальные тихо вторят ему. Йенс уводит нас в кабинет преподобного. Здесь горячо, как в печке. Он просит встать на колени перед пылающим камином.

– Последнее таинство включает обмен особыми символами, свидетельствующими о вашем единстве. Вместо колец мы выбираем символы единства, которые останутся с вами навечно.

Он берет из подставки длинный металлический прут, похожий на кочергу, с тонким, едва заметным полукругом на конце и опускает его в огонь, раскаливая докрасна. Я сглатываю, ноют колени и спина. Его метки скрепят нас вечными узами, как скрепили когда-то Тома и Мию.

Он вытаскивает прут из огня и подходит ко мне.

– Сначала дама…

Я закрываю глаза и уношусь под потолок, выпархиваю из кабинета в общий зал, где поет хор. В проходе стоит Сид Арго и протягивает мне руку, но я не успеваю коснуться. Все расплывается и чернеет.

13

Нил открывает двери, и я захожу внутрь – теперь это мой дом, но я не ощущаю его своим. Осматриваюсь, словно я здесь впервые, впрочем, при свете дня я тут никогда не была. Я миссис Прикли. Это даже в мыслях звучит неправильно, но переживать на этот счет я буду позже, когда кожа на безымянном пальце перестанет пылать. На нем появился кровавый ожог – вечное кольцо, которое ни у кого из нас, что бы ни случилось, не получится снять. Шрамы останутся с нами навсегда – мы поклялись принадлежать друг другу и должны помнить об этом.

Нил проходит на кухню, а я – в гостиную. Кидаю фату на диван.

Нил приносит две кружки с холодной водой, одну отдает мне, а во вторую опускает руку. Я делаю то же самое, так мы сидим несколько минут, наслаждаясь незначительным облегчением боли.

– Ты можешь занять мою комнату или… детскую.

– Я не стану выгонять тебя из супружеской спальни.

– Значит, детская.

– Прости меня.

Он запрокидывает голову на спинку дивана и облизывает пересохшие губы.

– Не надо, Флоренс. Это был и мой выбор.

– Сильно болит?

– Будто руку в аду поджаривают.

– У меня тоже.

Он выпрямляется.

– Будем надеяться, что подвижность вернется. Хотя у нас и без того еще целых девять пальцев. Надеюсь, Молли оценит твои жертвы.

Я прочищаю горло.

– Можешь считать меня идиоткой, но я верю, что мы выберемся…

– Я тоже хочу в это верить. Главное, чтобы тебя не затянуло.

– Не затянуло?

– Духовка Сильвии Плат. У твоей матери определенно был писательский талант. Так точно определить суть этого места… Когда-то я вернулся и остался здесь ради жены. Ее мать болела – она не хотела ее покидать, а потом все закрутилось. Шел год за годом, но и после ее смерти я не смог покинуть город.

– Меня не затянет.

– Даже преподобный?

Я посылаю ему недоверчивый взгляд.

– Священник… У тебя всегда была какая-то странная тяга к служителям церкви. Но будь осмотрительна. Мы не знаем его мотивов. Не знаем, какую игру он ведет.

– Думаешь, он играет?

– Даже если так, то играет великолепно, потому что сердцем я ему верю.

Я выдыхаю, вспоминая, как стальные глаза смотрели на меня в церкви.

– Полагаю, он ненавидит меня, – продолжает Прикли.

– Почему?

– Потому что больше всего на свете хотел сегодня оказаться на моем месте.

– Ты не можешь этого знать.

– Мы уже проходили это, Флоренс, с твоим отцом.

Он вынимает руку из кружки и встает.

– Постой, я должна кое-что сказать. Не знаю, правда ли это, но Кеннел считает, что Доктор выдал меня за тебя, чтобы выведать твои секреты.

– Это не новость. Я тоже так думаю, почти уверен в этом.

– Тебя это не волнует?

– Я буду делать то, что делаю, чего бы мне это ни стоило. – Он морщится, глядя на израненный палец. – Ладно, пойдем. Покажу тебе твою комнату.

Мы поднимаемся на второй этаж в спальню в конце коридора, маленькую, но светлую. У окна стоит кровать, но больше мебели нет – комната завалена коробками. Я открываю одну из них и нахожу там рамку с фотографией женщины: молодая блондинка улыбается, сидя на крыльце дома.

– Она была такой красивой.

– Да, – кивает он, – но я любил ее не за это.

Он забирает рамку из моих рук и всматривается в фотографию – этот печальный взгляд из иного мира.

– Она никогда не сдавалась. Была очень доброй, милосердной, мне всегда этого не хватало.

– Ты добрый, просто боишься это показывать. Почему ты хранишь ее в коробке?

– Пытаюсь сохранить рассудок.

Рамку с фотографией Сида Арго я держу в ящике прикроватного столика.

– Я уберу эти коробки, пока тебя не будет.

– Не будет?

– Ключи от черного входа на кухонном столе.

Я непонимающе смотрю на него.

– Ты же не считаешь меня настолько идиотом, чтобы верить, что ты не побежишь этой ночью утешать израненное эго преподобного.

– Нил…

– Я тебе не указ, Флоренс, но будь аккуратна. Это все, чего я прошу.

14

Я пробираюсь через черноту ночи, как преступник прячусь за деревьями. Звезды холодные и далекие. Сердце бешеной птицей колотится в груди. Палец нестерпимо печет, и жжение усиливается, словно наказывает за ослушание. Огибая церковь Святого Евстафия, заглядываю в окно: внутри никого – сегодня все празднуют нашу свадьбу. Алтарь освещает маленькая лампада. Деревянный Иисус висит на кресте, продолжая расплачиваться за людские грехи.

Я выхожу на тропинку, скрытую кронами деревьев, она ведет в место, где мне хочется быть больше всего, – в дом преподобного. Я часто бывала здесь раньше с Патриком, но теперь этот дом порождает во мне иные чувства, хотя выглядит так же, как и много лет назад. Укрытый рощей из старых вязов и дубов, он величаво стоит в тишине ночи. Двухэтажный готический коттедж сменил не одного хозяина, но всем обеспечивал прекрасный вид и уединенность.

Света в доме нет, горит лишь камин на втором этаже, даря слабое свечение. Кеннел не спит или заснул у камина? Я поднимаюсь на крыльцо и тихо стучу. Дверь тут же отворяется, и сильная рука втягивает в темноту, быстро закрывает двери и впечатывает в стену.

– Тебе нельзя здесь быть.

Его озабоченный тон вызывает улыбку.

– Тебе тоже. Разве ты не должен пить вино за общим столом?

– Нельзя, чтобы кто-то увидел… Ты сумасшедшая, Вёрстайл.

– Мне больше нравится «нестандартная». Ты сделаешь это со мной?

– Нет. – Его «нет» холодное и четкое, но он не в одеянии священника – в его броне зияет брешь.

Он отпускает меня и садится в кресло. Я прохожу в глубь комнаты, проводя пальцами по корешкам книг. В его доме так много книг…

– Этой ночью ты должна быть с мужем.

– Чтобы он познал меня, как Адам познал Еву? Ты знаешь, я не желала становиться его женой.

– Мы говорили об этом, Флоренс. Ты должна быть осторожна.

– Злишься?

– Нет.

– Злишься, я же вижу. Это мне не в новинку – Нил тоже злится на меня.

– Почему?

– Потому что он влюблен в другую.

Глаза Кеннела мерцают во мраке, как у редкого и опасного зверя.

– Это правда. И пусть он отрицает, для него этот день много значил. Полжизни он клялся в любви другой женщине и был одержим ею. И это не я. Он думает, что предал ее, и корит себя за это. У меня прямо-таки дар разрушения. Разрушения тех, кто мне дорог.

– Он тебе дорог?

– Да.

– Почему?

– Он мой друг.

– Староват, чтобы быть другом, не находишь?

– Не ревнуй, – поддеваю его я.

– Я не думаю, что он злится на тебя. Он достаточно взрослый, чтобы принимать взвешенные решения.

– Да, в чем-то ты прав – прежде всего он злится на себя. Это еще хуже. – Я сглатываю. – Знаешь, я нашла ее фотографию. Понимаю, почему он не оправился. Она… она совершенна, Кеннел.

– Для него. Но для меня, Флоренс, совершенна ты.

Мое сердце начинает гулко биться. Комната сужается в такт.

– Зачем ты говоришь это?

– Потому что это правда. Когда ты вошла в церковь, я перестал дышать. Ты хоть представляешь, насколько больно было осознавать, что ты шла не ко мне?

Мир вокруг затихает, словно даже стены хотят услышать нашу беседу.

– Ты не просил. Не просил идти к тебе.

Он сжимает челюсти.

– А ты бы пошла?

– Ты лишил нас этой возможности. Много лет назад.

– Ты единственная, кого я мог бы об этом попросить.

– Ты пытался оттолкнуть меня.

– Пытался. Но ты здесь.

– Ты знаешь, для чего я пришла…

Я сажусь на подлокотник кресла, кладя руку на спинку, задевая его самого.

– Я не давал на это согласия, Флоренс.

Я беру его за подбородок и поднимаю так, чтобы он смотрел мне в глаза. С виду гладкий – под пальцами колючий.

– Но тебе это нужно. Я тоже нуждаюсь в этом после всего, что было. – Мои глаза наполняются слезами. – Прошу…

Я не говорю всей правды. И не скажу. Не сейчас. Сид Арго – все, что мне нужно. Я не могу увидеть его сама, не посмею получить его с помощью Доктора, и преподобный – единственный, кто может дать его через боль.

– Ты рассказал мне о прошлом. Ты знал, что я не отвернусь.

– Ты не знаешь, о чем просишь.

– Кеннел…

Он убирает мою руку.

– А если я не вернусь?

– Это не важно.

– Тебе придется делать все, что я скажу, а ты не умеешь подчиняться.

– Умею.

– Ты хочешь подчиняться?

– Тебе – да.

– Зачем?

– Боль – зло, но порой необходимое зло.

– Я не хочу делать это с тобой.

– Не говори, что настолько сильно меня уважаешь.

Используем друг друга. Плевать.

– Уважение тут ни при чем. Но да, я уважаю тебя, Флоренс.

– Тогда сделай это из уважения.

– Будет больно.

– Знаю.

– Это будет насилием.

– Нет, я согласна.

– Надо мной.

– Ты сам говорил, что душевная боль может быть хуже физической. У меня внутри… – Я выдыхаюсь. Отхожу к окну. Отсюда видно кладбище, но не надгробие на могиле Сида. Это хорошо.

Кеннел останавливается за моей спиной.

– Если ты не облегчишь мою боль, я могу сделать что-то очень плохое. Если ее не облегчишь ты, мне придется возвращаться к нему… – Мы оба знаем, что речь идет о Йенсе.

Шантаж. Купится или нет? Кеннел долго молчит. Так долго, что, кажется, он больше никогда не заговорит.

– Поднимайся в спальню и раздевайся до пояса, – приказывает он и выходит из гостиной.

Я подчиняюсь. Поднимаюсь в спальню, снимаю кардиган, блузку и ткань, которой женщины в Корке перетягивают грудь. Здесь не носят привычного белья. Я грязная в этих тряпках, словно рабыня, гнущая спину в поле, и одновременно чистая, точно Ева, не вкусившая яблока. Кеннел возвращается с веревкой и ремнем в руках. Ремень он кидает на кровать. Глаза пробегают по мне, и в них вспыхивает огонь, но не из-за моей наготы. Подчинение – он предвкушает его.

– Ремень? – хмыкаю я. – Как любительски.

– Извини, пришлось выкинуть все плети и трости, чтобы стать преподобным Корка.

Шутка ли это? Вполне могу представить его с плетью в руках.

– Протяни руки.

– Будешь меня связывать? Мы садомазохисты?

– Садомазохист здесь один. И это я. Руки.

Его лицо серьезное и непроницаемое, как маска. Он связывает мои запястья так быстро и умело, что я едва не охаю.

– Каковы правила?

– Я главный.

– И у меня нет права голоса?

– Разве не этого ты хотела? Мою темную сторону. Если так, то подчиняйся, или закончим с этим – другого варианта не будет.

Его глаза блуждают по мне, цепляются за шрамы на груди.

– Кто сделал это с тобой?

– Я. Хочешь увидеть все?

– Нет. Зачем ты это делаешь?

– Боль, Кеннел. Она высвобождает.

Он снимает пиджак, кидает в кресло и расстегивает пуговицы на запястьях. Я наблюдаю за тем, как открываются его жилистые предплечья с каждым отворотом манжеты. Прежде чем подойти, он ослабляет огонь в камине, погрузив комнату во мрак. Подозревает ли он, насколько прекрасен в этих простых действиях? Я представляю, как его сильные руки с длинными пальцами коснутся меня, и заливаюсь краской. Агония чувств. К счастью, теперь это нелегко рассмотреть.

– Повернись спиной.

Я разворачиваюсь. Он подается ближе, наклоняется к моему уху.

– На колени.

Дрожь по телу. Я становлюсь в коленопреклоненную позу, опираясь на кровать. Он берет ремень.

– Так зачем ты пришла, Флоренс?

– Чтобы отдаться тебе.

– Ты хочешь подчиняться мне?

– Да, Кеннел.

– Сэр.

– Да, сэр.

Его дыхание щекочет кожу. Знает ли он, как влияет на меня?

– Стоп-слов не будет, Флоренс. Практика показывает, что в последний миг оно может вылететь из головы. Если почувствуешь, что я перехожу грань, просто скажи «стоп», и я остановлюсь. Поняла?

– Да.

Он дергает меня за волосы.

– Да, сэр.

Он целует меня в макушку, перебрасывает волосы через плечо и отстраняется. Я закрываю глаза. Предвкушение боли пугает и завораживает. Он знает это, знает, чего я жажду, а я знаю, чего жаждет он: обладать. Может, не мной, но ему нравится иметь власть над людьми. Он не стал бы священником, если бы не нуждался в этом.

В ожидании удара я начинаю медленно и глубоко дышать. Я часто делала так во время первых дел в суде, когда к горлу подкатывал съеденный завтрак. Обычно это помогало, притупляя волнение. Но не сегодня. Я разучилась правильно дышать? Или пугающих событий стало слишком много?

Он не бьет. Его терзают сомнения. Я чувствую это, даже не видя его. Он хочет власти, но разучился ею обладать. Слышу его дыхание и шаги за спиной. Под ним скрипят половицы. Я отчаянно напрягаю слух, чтобы уловить каждое движение. Он молчит. Это хорошо – любое слово разрежет тишину безвозвратно, и он передумает. Около десяти минут проходят в бездействии. Я не смею торопить его.

Когда он вдруг касается кончиками пальцев моей кожи и проводит сверху вниз по линии позвоночника, по телу пробегает дрожь. Прикосновение настолько неожиданное и нежное, что у меня вырывается стон. Негромкий, едва слышный. Но он слышит и отдергивает руку. Он хочет прикоснуться еще, но отстраняется. Я снова начинаю медленно и глубоко дышать.

Первый удар приходится между лопаток. Болезненный и острый. Но я не кричу – за то время, что он мне дал, я успела подготовиться к худшему. Второй оказывается сильнее, я плотнее сжимаю челюсти. За вторым следует третий, четвертый, пятый. Спина горит, словно он кинул меня, как тряпичную куклу, в камин. В тишине и мраке комнаты время останавливает бег и идет вспять: один удар за другим, один за другим. Каждый из них равносилен часу в аду. Я не кричу, но и молчать больше не могу, вгрызаюсь в одеяло, мычу, сжимая его. Пытаюсь превратить боль в нечто прекрасное. Пытаюсь купить на нее время с Сидом.

Я утыкаюсь в одеяло, сношу удары покорно и стойко. Кеннел увеличивает их силу. Мне так больно, что я не могу даже мычать. Я задерживаю дыхание и растворяюсь в агонии, в пожаре, что разгорается на спине. Не выдержу, если он продолжит, но умру, если остановится. Страдание и боль возвращают тело к жизни. То же самое было с Иисусом, которого он почитает?

Я быстро учусь, и извлекать из боли удовольствие я тоже умею. Оно переплетается с жаром, что пылает на спине, отзываясь трепетом внизу живота. Изо рта вырывается стон, и удары прекращаются. Я молю его продолжить: то ли мысленно, то ли вслух. Последний удар выходит настолько сильным, что тело разрезает на части. Это он – тот самый удар, который должен все закончить. Я должна положить всему конец. Боли слишком много. Даже для меня. Глубокая, опьяняющая, интимная – она больше, чем поцелуй, больше, чем секс. За гранью понимания. На кончиках пальцев. Но я не останавливаю его, и он ударяет еще. Вскрикиваю и открываю глаза, но ничего не вижу. Чернота затягивает. Темная бездна. Я теряюсь в небытии. Ни боли, ни страха, ни удовольствия. По щекам проходится легкий ветерок, растрепав волосы, собранные на затылке.

Передо мной появляется бело-красный шатер цирка Сида Арго. ФлоренСид.

Я врываюсь в темноту – шорох тента – у меня мало времени. Лечу, мчусь и стремлюсь. К нему. Пусто. И только в углу манежа лежит одинокое тельце попугая. Ара – один из немногих видов, умеющих говорить. Птичку зовут Жак. Красно-сине-зеленые перышки потеряли блеск. Глазки-пуговки закрыты. Он спит?

– Он мертв.

Я оборачиваюсь на голос. Бросаюсь к Сиду в объятия, прижимаюсь, чтобы почувствовать его тело и тепло, запомнить запах и размеренное дыхание. Но он ничем не пахнет, не дышит. Нехотя отстраняюсь и поднимаю взгляд к его лицу, бескровному, отдающему синевой и чистому – без единой веснушки. Он белый как полотно, холодный как смерть. Но это он. Это все еще он.

– Сид… Я… я… – голос раз за разом срывается, но я не оставляю попыток продолжить, – я так скучала по тебе. Тебя так долго не было.

– Ты должна отпустить меня, Флоренс Вёрстайл. – Он прижимается ледяными губами к моему лбу – дрожь пробирает до костей.

– Я никогда не отпущу тебя. Никогда не позволю тебе остаться одному.

– Ты с самого начала знала, что это неправильно. Тебе нельзя возвращаться сюда.

– В Корк или ФлоренСид?

Он отступает, оглядывая манеж грустными выцветшими глазами.

– Я был счастлив здесь, пока ты была счастлива там. Но в последнее время в цирке не было представлений. Никто не приходит. Ты убиваешь себя, Флоренс Вёрстайл.

– Я начала это задолго до возвращения в Корк.

– И я не хочу на это смотреть.

– Я думала, что так смогу увидеть тебя. Если бы ты только пришел, если бы сказал…

– Я здесь, – он указывает на мое сердце, – и тут, – дотрагивается до виска. – Тебе не нужно видеть меня, чтобы знать это. И если ты хочешь, чтобы я был счастлив, отпусти меня – верни свою жизнь.

Из уголка глаза течет слеза. Лишь одна, но я корю себя даже за нее. Я не вправе плакать. Не перед ним.

– Ты бы мог… иногда приходить ко мне… хотя бы… хотя бы во снах, Сид. Я…

– Прошло семь лет, Флоренс. Это ненормально – скорбеть так долго.

– Ты не можешь залезать ко мне в голову.

– Я и есть твоя голова.

Прожекторы гаснут, и он испаряется, как дымка. Навсегда?

Я снова падаю в темноту, лечу, как Алиса в кроличью нору, в глубине души мечтая, что внизу ожидают бесконечная пропасть или стальные копья – вечный покой. Необъятный простор. Небытие.

Тишина и темнота прерываются слабым ударом по щеке. Еще одним. Сначала они неуловимые, осторожные, но со временем усилививаются. Открываю глаза. Кеннел развязывает мои запястья, откидывает веревку в угол комнаты и протягивает стакан воды.

– Верни меня. Верни. Прошу.

Он молча заставляет взять стакан. Когда я допиваю, принимается изучать мою спину. Жар возвращается. Кеннел мельтешит по комнате в поисках чего-то, оставляя меня сидеть у кровати на полу, где я обмякаю и едва не впадаю в беспамятство. Когда он прижимает к спине что-то холодное и влажное, я вздрагиваю.

– Знаю. Но я пытаюсь помочь.

– Что это, черт возьми?

– Вода. Просто вода.

Сжимаю одеяло, чтобы не закричать. По ощущениям со спины будто содрали кожу, но я не решаюсь спросить, как все обстоит на самом деле.

– У ремня есть преимущества. Если бить правильно, им довольно трудно повредить кожу, зато можно причинить такую боль, от которой все будет пылать.

Проходит целая вечность, пока он смачивает мою спину. Я расслабляюсь. Острая боль слегка отпускает и становится пульсирующей. Кеннел приносит чистую рубашку и помогает надеть ее.

– Сделай это. Сделай это снова.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Я не должен был соглашаться, а ты должна была остановить меня. Должна была сказать «стоп», прежде чем я избил тебя до потери сознания. Ты меня слушаешь? Ты себя слушаешь?

– Прошу. Я должна увидеть его.

Он застывает у окна, смотря в ночную даль. Он нереален, как ангел, как демон, как мифическое существо, и он может дать то, что мне нужно.

– О ком речь? О Патрике? – Затихает в презрительном безмолвии. – Или о Сиде Арго?

Наши глаза встречаются. Я приношу ему вред. Клинок вошел на всю длину. Оставлю – он умрет медленно, вытащу – тут же истечет кровью.

– Как ты… – начинаю я, потрясенная до дрожи, но понимаю, что это глупый вопрос. Все как на ладони. – Я не хотела, чтобы ты знал.

Сид, мои воспоминания о нем должны быть только моими, хотя бы после его смерти я имею на это право.

– Я знал с самого начала. Ждал, когда ты откроешься. Но, видимо, я не вхожу в твой список доверенных лиц.

– В этом списке нет даже меня.

Его взгляд становится суровым, укоризненным. Бессильная ярость.

– Он погиб во время стрельбы в школе?

– Да.

– И ты любила его?

– Я люблю его.

– Почему не сказала?

– А должна была?

– Да. – Он садится на край кровати. – Расскажи о нем.

– Что ты хочешь знать?

– Почему в тот день тебя не было в школе?

– Прогуливала.

Он не верит мне.

– У вас были общие планы?

– Да. Он собирался в Бостонский, а я – в Гарвард.

– И ты бы вышла за него?

– Да.

– И словила бы ту пулю за него?

– Да.

– Почему ты любила его?

– Он был хорошим человеком. Лучше всех, кого я знала.

– Он закрыл кого-то собой от пули. И этим кем-то была не ты.

– Да.

– И ты принимаешь его выбор?

– Принимаю.

– Не злишься, что он оставил тебя?

– Нет.

– Принимаешь его выбор быть хорошим человеком, а мой – нет.

– Сид не умел и не мог быть плохим, поэтому был хорошим, а ты умеешь быть плохим, но подавляешь эту часть себя. Это разные вещи.

– Черно-белая мораль.

Он в чем-то прав. Он во всем прав. Сид, я могу позволить тебе больше, чем себе, больше, чем кому-либо. И я должна защищать тебя.

– Ты не любишь его, – отрезает он.

– Люблю!

– Ты его почитаешь. Почитаешь прошлое как святыню. Бережешь как алтарь, которым никогда не воспользуешься.

– Это одно и то же.

– Нет. – Он подается ближе. – Я почитаю Бога, но никогда не встречу его – не в этом мире, не приближусь к его святости, потому что он не человек. Сид больше не человек. Тебе пора отпустить его.

– Ты так легко решаешь за других. Поразительно.

Он тяжело выдыхает, сжимая одеяло, и встает с кровати.

– Не надо было лгать, Флоренс.

– Я не лгала, просто не все сказала.

– Я думал, ты хочешь боли… Но нет, ты гоняешься за призраками через боль. В этом я тебе не помощник.

– Но ты помог и не представляешь, как я благодарна тебе за это.

– Мне не нужна благодарность.

– Что же тебе нужно?

– Ты не можешь мне этого дать… не захочешь. – Он опирается на спинку кресла. – Ты видела его?

– Да.

– Ты же понимаешь, что это не он?

Я давно знаю ответ, но не хочу произносить вслух. Спасительный самообман. Он треснет, и после этого будет уничтожена единственная часть моей души, которая осталась несломленной.

– Я ненавижу себя за то, что сделал это. И тебя за то, что ты заставила меня это сделать.

– И пусть.

– Ты не понимаешь, да? Я приехал сюда, чтобы искупить грехи, и посвятил себя Богу, чтобы стать лучше. И я не хочу себя ненавидеть. Я не хочу тебя ненавидеть! Я хочу помочь тебе.

– И помогаешь.

– Я не стану тем, кем должен, если буду тем, кто тебе нужен. Что ж, надеюсь, это того стоило.

Я встаю с пола, не поморщившись, не хочу давать ему лишний повод злиться на меня. Усаживаюсь в кресло. В холодном гневе Кеннел разводит огонь, пламя пляшет в его глазах. Челюсти сжаты.

– Ты наконец расскажешь о Патрике?

– Он был моим любовником. Брал меня в своем кабинете на столе до исступления, а потом и в этом доме на всех Библиях, что у него были.

Кеннел одаривает меня ледяным взглядом.

– Ты же так думаешь.

– Не важно, что я думаю. Я хочу знать правду.

– Если я скажу, что романа между нами не было, тебе этого хватит?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я живу в городе и доме этого человека, занимаю его пост и постель и хочу знать, кем он был. Я мог сделать это через те письма, но не стал. Да, мне приходилось тебе лгать, но я не раскрывал твои тайны. Я рассказал тебе свои самые грязные секреты и в последнее время только и делаю, что рискую всем ради тебя. Я заслужил немного доверия, Флоренс.

Он снова прав. Но я не могу. Я и без того осталась голой перед ним – ни ткани, ни кожи: он знает о Ниле, о Молли, о Питере, даже о Сиде. Я просто не могу. Не могу обнажиться, как делала это перед Сидом. Не выдержу, если придется переживать потери.

– Он был моим другом.

– Другом? Семнадцатилетняя ты и сорокапятилетний священник?

– Другом моей матери. После стрельбы в школе… у меня случился личностный кризис. Он помог мне. Вот и все. Жаль, если тебя не устраивает такой ответ.

– Тебе нравится дружить со священниками, верно?

– Скорее, это им нравится дружить со мной. Не понимаю почему. Я ни во что не верю.

– Мы оба знаем, что это неправда.

– После того как умер Сид, я пыталась верить в себя и какое-то время преуспевала, потом я пыталась верить в Бога, даже ходила в церковь. Казалось, это приблизит меня к Сиду. Я хотела верить, очень хотела, но чем больше меня это засасывало, тем сильнее я ненавидела себя – с верой покончено. Но я понимаю, почему люди находят в ней покой.

– И почему же?

– Никакой ответственности. Если все предопределено и даты смерти давно известны, то никто ни в чем не виноват.

Он молчит.

– Ты поэтому стал священником?

– Чтобы избежать ответственности? Напротив, если относиться к этому серьезно, ответственность может раздавить. Порой я не понимаю, почему люди возлагают ее на меня. Я всего лишь человек.

– Но ты хороший человек, Кеннел, что бы ты о себе ни думал.

– Нет, Флоренс. Понадобятся недели, чтобы ты смогла лечь на спину. Хорошие люди не совершают такого с теми, кто им дорог.

15

Нил со свечой в руке что-то ищет на верхней полке дальнего шкафа и так самозабвенно бубнит себе под нос, как старикашка, что меня так и подмывает подойти к нему, взъерошить волосы и сказать: «Не притворяйся таким древним, тебе всего пятьдесят».

– Похоже, Том не в восторге от меня, – говорю я Питу, сидящему по мою правую руку. Ленни поднимает глаза от «Джейн Эйр». В свете лампы их лица кажутся совсем детскими.

– Не обращай внимания, он в последнее время сам не свой.

– Может быть, он не придет, – говорит Ленни.

– С чего ты взял? Он всегда приходит, – отвечает Пит.

– Ему это будто в тягость.

– Это из-за женитьбы? – предполагаю я.

– В том числе, – отвечает Пит. Эта мысль заставляет его лицо погрустнеть. – Он не любит Мию.

– Это он тебе сказал?

– Нет, ему не нужно говорить. Я просто знаю. Синтия приезжала за ним, просила, чтобы он уехал с ней, пока не стал членом общины, но он отказался.

– Почему?

Пит пожимает плечами.

– Тем, кто вырос здесь, гораздо сложнее покинуть Корк.

– И тебе?

Он не отвечает.

– Он привязан к нам, – отмечает Ленни. Пару секунд он и Пит переговариваются взглядами, которые понятны только им двоим, а потом Ленни возвращается к выцветшим строчкам.

Дверь открывается, и по лестнице спускается Том.

– Простите.

Нил окидывает его недобрым взглядом.

– Томас, – в его голосе неподдельная суровость, – ты же знаешь, почему все устроено так, как устроено.

– Извините, мистер Прикли. Я не мог уйти раньше. Ждал, пока Мия заснет. Я единственный, кто живет в доме фанатика.

– Не единственный, – шепчет Пит.

– Садись. Но в следующий раз, если ты опоздаешь, не важно – на пять секунд или двадцать минут – окна и двери моего дома будут для тебя закрыты. Ты понял?

– Да, сэр.

Нил кивает, позволяя Тому занять место рядом с Ленни.

– Ты ей не скажешь? – спрашивает Пит.

– Она член общины до мозга костей. Я попаду на религиозное собрание, если она узнает.

– И мы все вместе с тобой, – заключает Нил, морща лоб, но злится не на Тома – на обстоятельства.

Нил кладет на стол книги, перед Питом – «Чтеца» Бернхарда Шлинка, перед Томом – «Анну Каренину» Толстого, и присаживается на низенький стульчик во главе стола.

– Сегодня, джентльмены и леди, – он чуть подается в мою сторону, – немного отвлечемся от истории и поговорим о любви. Перед вами три… – он также указывает на книгу в руках Ленни, – классических романа о любви. Какое впечатление у вас сложилось после прочтения?

– Что любовь убивает? – предполагает Том.

– Анна умерла скорее от недостатка любви, нежели от избытка, – отвечает Нил.

– Разве? Ее съела собственная страсть, – говорит Ленни.

– Нет, Анна пребывала в тяжелом психологическом состоянии беспомощности. Отчаяние – одно из самых ужасных чувств, и когда оно охватывает человека – а именно оно охватило Анну, – он способен на поступки, которые не совершил бы в обычном состоянии.

– Но это был ее выбор, – отмечает Ленни.

Том качает головой.

– Ее загнали в угол, и она увидела единственный выход – покончить с собой. Все от нее отвернулись, даже человек, которого она любила, тяготился ею.

– Томас понимает, – говорю я.

Наши взгляды ненадолго встречаются. В его серых глазах клокочет боль. Отводя их, Том смотрит на Питера, и этот взгляд полон всего: нежности, заботы, верности, готовности рабски поклоняться и умереть в его руках. Вот дьявол! И как я не замечала этого раньше? Видит ли это кто-то еще?

– Чувствуешь себя так же? – вдруг спрашивает Питер.

Том сглатывает.

– Да. Порой.

– Ладно, давайте поговорим о чем-то более воодушевляющем, – просит Нил.

– Сами же выбрали тему, – хмыкаю я.

– «Джейн Эйр». Специально подобрал этот роман для вас, парни, чтобы вы хотя бы одним глазком заглянули в прелестную девичью душу.

– Мне не понравилось, – говорит Пит.

– Почему же?

– Джейн такая… – он замолкает, чтобы найти слово, – жертвенная. Рочестер хамит ей, называет ведьмой, унижает, подавляет, заставляет делать то, что ей не нравится, и, конечно же, она в него влюбляется.

– Потом он сказал, что делал это из-за любви, чтобы показать чувства и вызвать в ней ответные, – парирует Том.

– Такой себе способ. Рочестер приносит Джейн боль – ни одна нормальная девушка в такого не влюбится.

Ох, Питер, мой милый Питер.

– Но не забывайте, – Прикли назидательно поднимает палец, – у Джейн особое восприятие себя, мира и нормы человеческих отношений. Она не знала, что значит быть любимой, и поэтому считает поведение Рочестера проявлением любви.

– Это лишь мое мнение. Здесь я ведь имею на него право?

– Ты имеешь на него право где угодно, но за пределами этих стен об этом лучше помалкивать, – отвечает Нил. – Но я выбрал эту книгу не только потому, что она противоречива. Один аспект в ней очень важен и показателен. Никогда не позволяйте себя унижать и знайте, что вы достойны счастья. Вы достойны лучшего. И это лучшее можно построить даже здесь, в Корке.

Все затихают и задумываются. На лбу Пита появляются морщины. Беспокойное озеро. Что творится в этих глубинах?

– И последняя книга по порядку, но не по важности. – Нил стучит по обложке «Чтеца». – Мистер Арго, у вас на все есть свое мнение.

– Будто это плохо.

– Я отвечаю за то, что говорю, но не за то, что ты слышишь. Напротив, я считаю это очень хорошим качеством. Тебе понравился роман?

– Я не знаю… Я бы не поступил, как Михаэль.

– Да, – говорит Том, – ты у нас всегда за справедливость.

– Разве это плохо?

– Нет такого понятия, как справедливость.

– Это тема для еще одного урока, – встревает Прикли в попытке задушить в зародыше нарастающий конфликт.

– Как это нет? – огрызается Пит.

Серо-голубые глаза встречаются с темно-серыми, и несколько секунд разговор продолжается без слов. В комнате становится жарко от того, как эти двое пожирают друг друга глазами. Точнее, это делает Том, а Питера это просто злит. Гормоны лезут из ушей. Безумие какое-то!

– Когда Ханна предстала перед судом, – говорит Пит, он отводит взгляд первым, – Михаэль мог спасти ее. Мог убедить признаться в том, что она была неграмотна и не составляла тот рапорт. Но он предпочел сохранить свою шкуру, не желая сознаваться в связи с женщиной, участвовавшей в геноциде.

– То есть ты считаешь, что он должен был ей помочь? – спрашивает Нил.

– Я поступил бы именно так, если бы любил.

– Он не любил ее к тому времени. Прошло много лет, – припоминает Ленни.

– Она много значила для него, и он обошелся с ней дурно.

– Но она была надзирательницей в Освенциме и стала причиной гибели сотен людей, – говорит Ленни.

– Если бы тот, кого я люблю, поступил бы так же, я не перестал бы его любить. Если бы ты убил сотню людей, я бы все равно считал тебя своим другом.

– Неправда, – Ленни качает головой, – ты слишком справедлив, чтобы простить такое.

– Я просто знаю, что ты этого не сделаешь, – он улыбается, – святоша.

– Удивительно, мистер Прикли, что вы не подобрали ни одной книги про священника. Ленни не помешало бы узнать свое будущее, – говорит Том.

– Я знаю свое будущее. Я приму сан и буду служить в церкви Святого Евстафия.

– Почему? – спрашиваю я.

– Я уже говорил: я хочу посвятить себя Богу.

– Но почему?

– Потому что это единственный вариант, который я для себя вижу.

– Ты не сможешь жениться.

– Я знаю.

– И иметь детей.

– Знаю.

В его взгляде ни разу не возникает ни сомнения, ни страха – это пугает, но восхищает.

– И тебе придется ждать лет сто, пока отец Кеннел отдаст концы, – отмечает Том.

– Не говори о нем так, он хороший человек, – просит Ленни без злобы, но с непреклонной убежденностью в сказанном.

– Знание языков и религиозных догматов не делает его хорошим человеком, – парирует Том.

– Я его боюсь, – признает Питер.

– Да, мне от него тоже не по себе, – подтверждает Том.

– Это потому, что вы его не знаете. Тот, кто его знает, не боится его.

– И кто же это? Ты, что ли? – спрашивает Том. – Пару уроков богословия в неделю не делают тебя знатоком его души, если она у него вообще имеется.

– Она у него есть, – мягко настаивает Ленни.

– Он уверен в своем выборе, – говорит мне Пит, легонько толкая плечом. – Ленни всегда верит в свой выбор. Ему трудно его сделать, но если что-то вобьет себе в голову – пиши пропало.

– Кстати, о письме. – Нил кладет на стол линованные листочки.

Его инициатива встречается вздохами и причитаниями.

– Опять, – бурчит Пит.

– Сочинение на основе любого из прочитанных романов, джентльмены! Тема – «О любви».

Я протягиваю Нилу руку.

– И леди. Бумагу и ручку, пожалуйста.

16

В коровнике пахнет навозом, сеном и деревом. Сено хрустит под ногами. Мое появление остается без внимания. Буренки вытягивают шеи из стойл и жуют сено со спокойствием и медлительностью – знают, что их накормят три раза в день, что бы ни случилось. Том заливает воду в поилку.

– Питера здесь нет, – говорит он, стоя ко мне спиной.

– Я пришла не к нему.

Он опускает ведро, и ручка со скрежетом падает. Том оборачивается и оглядывает меня с ног до головы – этот взгляд, пристальный, внимательный, оценивающий соперника. Похоже, не только я успела что-то рассмотреть в глазах Питера.

– Я тебе не враг, – говорю я, подходя ближе. – Я принесла обед.

– Спасибо.

Я вешаю льняной мешочек с едой на гвоздь, вбитый в деревянную балку.

– Чего ты хочешь?

В этой прямоте я узнаю́ Прикли. Решаю не ходить вокруг да около.

– У вас с Питером все хорошо? Между вами вчера было какое-то… напряжение. Или мне показалось?

Он хватает вилы и опирается на них.

– Тебе-то что?

– Боюсь, это может повлиять на то, о чем мы не говорим.

– Не повлияет, мы делаем это много лет и как-то справляемся.

Я не спускаю с него взгляда. Он выдыхает.

– Пит мне дорог…

– Как и Ленни.

В лице у него что-то трескается, беззвучно, но очень болезненно.

– Не как Ленни. – Его голос едва не срывается до шепота.

– А Пит знает?

– Чертовски умен, чтобы не знать. Но он предпочитает женщин, точнее, одну женщину. И это, я полагаю, тебе уже известно.

– Я его друг.

– Но он тебе – нет. Он одержим тобой, как и ты своим священником.

– О чем ты?

Я отчаянно пытаюсь сохранить лицо. Но трещины отдаются эхом.

– Я видел вас в церкви.

– Да, мы иногда разговариваем.

– Не беспокойся, я не любитель болтать – ваша тайна умрет со мной. Я похоронил это глубоко в сердце. Я знаю, кто я есть, и знаю, кем должен быть.

– Мужем?

– Если кто-нибудь еще заговорит со мной об этом, я проткну его этими вилами.

– Почему? Мия вроде ничего.

– Только на вид.

– Что это значит?

– Она чтит Доктора и его устои. Все, что она делает, она делает по воле Господа. Ленни убил бы меня за такие слова, но в голове у нее полная каша из того, что она услышала на службах и прочитала в Библии. Такая же, как когда-то была у Синтии. Но она это переросла – Мия не перерастет.

– Почему?

– Она не увидит внешнего мира.

– Почему они решили вас поженить?

– Не они, она – моя тетка. Она хотела, чтобы я поскорее женился, и напела об этом в уши Доктору. Они – две стороны одной медали.

– Зачем ей это?

– Рассчитывала меня исправить. Думает, я поехавший.

– А ты поехавший?

– Я постоянно один и что-то прячу.

– Тогда я тоже поехавшая.

– Многие так думают.

– Почему ты не уехал? Пит говорит, что Синтия возвращалась, чтобы забрать тебя.

– Это было два года назад.

– И?

Он задумывается. На скулах ходят желваки, рука сильнее сжимает вилы. И в этом лице, сосредоточенном и серьезном, внезапно проглядывает призрак Синтии – мне хочется верить, что жизнь, наполненная испытаниями, дается только особенным людям.

– Здесь моя семья – мои друзья. Они все для меня. Знаю, это звучит глупо…

– Нет, вовсе нет. Я понимаю. Я тоже осталась бы ради некоторых людей.

– Ты и остаешься. Ради некоторых людей.

– Вы с Синтией общаетесь?

– Раньше общались, но тайно: тайные звонки, тайные письма. Моя тетка считает ее предательницей. С тех пор как она уехала в последний раз, мы утратили связь. Думаю, и она теперь считает меня поехавшим.

– Нет, она так не считает.

– Откуда ты знаешь?

– Она же верующая, – говорю я, и мы оба усмехаемся. – Она ведь все еще верит?

– Да, но перестрелка в школе подкосила ее, и внешний мир поубавил ее пыл.

– Она вернется?

– Вряд ли.

– Да, у нее всегда это было.

– Это?

– Знание, когда нужно удалиться.

– Я люблю ее. Не потому, что она моя сестра. Просто она хороший человек. Я рад, что она осталась жива. Иногда мне кажется, что… – Он качает головой.

– Нет, скажи. Пожалуйста.

– Что Сид винил себя в смерти нашего отца, считал себя убийцей и пожертвовал жизнью, чтобы расплатиться за грехи. Но, наверное, это полный бред.

– Мы этого уже не узнаем. Но это не лишено смысла. Сид был…

– …братом Питера. И он тоже любил его.

– Поэтому он отдалился от тебя?

– Не только поэтому, но в том числе. В голове Питера существует очень сложная схема. Мне неизвестны все ее ответвления, даже ему самому неизвестны.

– Почему ты так честен со мной?

– Я помню, что ты сделала для нас в тот День благодарения. Ты и Сид. И я ценю это.

– Я не хотела его смерти. Я этим не горжусь.

– Как и я.

– Когда я была у Доктора, он вынудил признаться в убийстве.

– И меня.

– Он как-то использовал это против тебя?

– Нет, я нелюдим, послушен. Он будет молчать, пока я буду покорен.

– Но что, если все узнают?

– Тогда мы попадем на религиозное собрание или на кладбище, смотря как он это представит.

– И тебе не страшно?

– Меня бы уже не было в живых, если бы я боялся всего, что может совершить Йенс. К тому же… Этого не стоит говорить, но все, кто остается в Корке, готовы к смерти.

17

Лампа горит на первом этаже в гостиной. Я улыбаюсь сама себе. Кеннел ждет меня. Дверь открыта, и я беспрепятственно вхожу в дом. Когда-то Патрик говорил, что это и мой дом тоже, и на миг я это ощущаю: во всем есть его частичка – в корешках книг, в старой посуде, в эркерном окне и в пламени камина. Кеннел шуршит на кухне. В кресле покоится книга «Жизнь Христа» Фултона Шина. Кеннел приносит две чашки и ставит их на столик.

– Отравишь?

– Только если попросишь.

– Твоя настольная книга? – Я беру ее в руки, поворачивая обложкой к нему.

– Нет. Вообще-то это твой подарок на день рождения. Все никак не мог отдать.

– Ты не оставляешь попыток обратить меня в веру?

– Вера здесь ни при чем. Открой.

Я тщетно пытаюсь подавить едкую улыбочку, но она тут же сползает с лица, когда я вижу, что на первой странице написано: «Духовка Сильвии Плат».

– Но как?

– Я переклеил обложку. На всякий случай. Так что никто не заподозрит, что ты читаешь запрещенную литературу.

– Где ты ее откопал? Их выпустили таким ограниченным тиражом, что, наверное, даже не всем авторам достался экземпляр.

– Да? – хмыкает он. – Тебе стоило сказать мне об этом раньше, потому что я искал новый экземпляр, когда выезжал в город, но не нашел. Этот принадлежал Патрику. Посмотри на загнутые страницы.

Кеннел садится в кресло, я устраиваюсь в соседнем, подавляя желание поморщиться от боли – спина все еще болит, – и пролистываю до тех страниц, которые когда-то загнул Патрик.

– Это, – голос срывается, – мои стихи.

– Да, текст прилично стерся. Он часто перечитывал их.

Я захлопываю книгу и выдыхаю, прикусываю губу чуть ли не до крови. Я не знала, что у него есть экземпляр. Он никогда не говорил об этом.

– Ты читал их?

Его лицо приобретает озорное выражение, и он цитирует, глядя в пространство:

– Замечательная работа, преподобный.

– Ты пишешь?

– Нет, это было временное помешательство.

– Помешательство? В тебе есть потенциал.

– Я написала эти стихи, потому что была под большим впечатлением от… города. – Я хочу назвать имя, но прикусываю язык.

Улыбка сходит с его лица – он знает, что я хотела сказать на самом деле. Я откладываю книгу и отпиваю глоток чая в попытке подавить внезапную неловкость.

– Спасибо, Кеннел. Это очень ценная книга.

– Почему он так много значит для тебя? Сколько ты его знала?

– Около восьми месяцев.

– Около восьми, – кивает он. – Семь лет назад ты была знакома с юношей в течение восьми месяцев, и он до сих пор тебя не отпускает?

– Все не так.

Он вскидывает брови.

– Технически, конечно, так, но он был единственным человеком, который осознанно и бескорыстно любил меня. Он вообще любил людей. У него был порок сердца. Врачи говорили, что он не доживет и до пятнадцати. Но он хотел помогать тем, кому в этой жизни повезло меньше. Он не жаловался. Не жалел себя. Ни капли. И считал, что ему дали гораздо больше, чем он заслуживает, потому что встретил меня. После его смерти часть меня – очень большая часть – умерла. Он был единственным, кто оставил меня, не желая этого. Он был надежным, умным, любознательным, веселым, честным и еще тысяча эпитетов, которые я не озвучу и до конца столетия. Он был моим лучшим другом. Я не думала, что могу быть такой, какой я была с ним.

– Какой?

– Лучше.

– Вы были бы вместе, если бы он не погиб?

– Мы не были вместе – я отталкивала его. Я боялась довериться. Даже ему. И об этом я тоже жалею. Но да, мы были бы вместе.

– Я-то думал, что придется бороться за твое внимание с Прикли, а оказывается, с мальчишкой, погибшим семь лет назад. Я не смею надеяться, верно?

– Тебе не нужно бороться. Я здесь.

– Ты не видишь себя со стороны, но, когда я смотрю на тебя во время служб, я тебя не вижу.

– Это правда. Во время служб в церкви меня не бывает.

– Где же ты?

– Это слишком больно – быть там. Раньше я уносилась в другие места, а теперь я просто отключаюсь. Иногда я смотрю на тебя и…

– И?

– Почему ты стал священником?

– Чтобы подавить темную сторону. Я всегда знал, что она у меня есть, но долго не мог понять, как ею управлять. Мои бабушка и дедушка старались воспитывать меня в католических традициях, но у них не выходило. Они не понимали главного.

– Чего же?

– Бог есть любовь. Они не любили ни мою мать, ни друг друга. Впервые я встретил истинного католика в храме. Это здание манило меня много месяцев, пока я наконец не решился войти. Священник того прихода был очень хорошим человеком. Его образованность, мудрость и преданность сану спасли меня. Наша дружба была недолгой. Мне пришлось переехать, и мы больше не виделись, но он оказал на меня такое сильное влияние, что в девятнадцать я начал обучение в семинарии.

– И?

– Это все, Флоренс. Извини, если разочаровал, но у меня нет истории о пешем паломничестве в Иерусалим.

– И ты ни капли не жалеешь?

– Что стал священником?

Я киваю.

– Я думаю об этом каждый день, но каждый день выбираю им быть. Значит, меня что-то держит.

– Чье-то присутствие?

– Скорее, отсутствие. Я с рождения был одинок. Я стал бы очень плохим человеком, если бы не принял сан. Я стал бы очень плохим…

– Твоя мать была рада тому, что ты принял сан?

– Она об этом не знает. Я давно ее не видел. Она оставила меня, когда мне было шесть. – Он надолго замолкает. – Поэтому я и стремился к Богу и церкви. К тем, кто примет в семью, которой у меня не было.

– Тебя растили бабушка с дедушкой?

– Нет. В итоге они решили, что не потянут такую ответственность. Я пробыл в приюте полгода, а потом меня определили в семью.

– Но ты не называешь их родителями?

– Их было десять или одиннадцать. Я сбился со счета. Каждый год мои ровесники меняли классы, порой школы, а я – семьи.

– Почему? Ты был сложным ребенком?

– Нет. У меня были сложные опекуны. Все имели свои цели, но цели полюбить и воспитать ребенка у них не было. Я никому из них даже кактус не доверил бы, не говоря о человеке. Но меня было некому защитить.

– Это мне знакомо. Я жила в семье, но… словно одна. Когда-то все было иначе, но длилось недолго. Когда мама ушла от нас, я разучилась верить в людей. Может быть, поэтому я отталкивала тех, кто оказывал мне внимание, и в то же время тянулась к ним.

– Ты говоришь о Сиде?

– В том числе.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить его лицо: рыжие волосы и милые веснушки, особенно сильно обсыпавшие лоб и щеки, но образ расплывается в памяти. Я могу четко увидеть его лишь на фотографии.

– И все равно не понимаю, тебе было всего девятнадцать. Разве ты не хотел жить нормальной жизнью?

– Нормальной? Это как?

– Жениться, стать отцом, заниматься се… – Я краснею и тут же замолкаю не в силах произнести фразу до конца.

Уголки его губ трогает довольная улыбка.

– У меня хорошее настроение, Флоренс, поэтому, если пообещаешь никому не говорить, я открою тебе страшную тайну. – Он многозначительно замолкает. – Я не девственник.

Я пытаюсь подавить улыбку.

– На это я и не рассчитывала.

– Правда?

– Ты для этого слишком красив.

– По-твоему, все некрасивые люди девственники?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, Флоренс. Я тоже считаю тебя красивой, но ты и так это знаешь.

– Ты священник, Кеннел, – напоминаю я самой себе.

– Но это не значит, что я должен быть слепым. После твоего ухода я планировал прочитать Евангелие от Матфея.

Я напрягаюсь в попытке его вспомнить.

– Глава шестая, стих тринадцатый, – припоминает он. – Да не введи нас в искушение, но избавь от лукавого.

У меня перехватывает дыхание. Нельзя отрицать того, как он вводит меня в искушение, появляясь в поле зрения.

– Хочешь, прочитаем вместе?

– Ох, Флоренс… – он тяжело выдыхает и на миг прикрывает глаза, – я буду звать тебя валькирией.

– Нет, я не хочу прислуживать воинам за столом.

– Валькириям даруется право решать исход битвы.

– Только иногда.

– У них есть доспехи, щиты и копья.

– Думаешь, умно вооружать такого человека, как я, острыми предметами?

– Я смогу попросить тебя оставить меня на поле боя.

– А ты хочешь остаться?

– Вся моя жизнь – поле боя, но ранее никто не искушал меня так, как ты. Никогда я не чувствовал, что плоть настолько слаба.

– Разве желание грех?

– Нет. Желание – дар Бога. Оно возносит нас к недосягаемым высотам. Но с тобой… боюсь, я не смогу остановиться на неудовлетворенном желании. Боюсь, это желание низвергнет меня в пропасть.

Во рту пересыхает. В груди теснит. Губы ощущаются как листы наждачной бумаги. Каждое слово, что земля с лопаты, – накрывает меня все сильнее.

– Как давно это было? – спрашиваю я.

Он садится прямо и долго молчит.

– Давно.

– А точнее?

– Тебя испугает арифметика.

Я посылаю ему настойчивый взгляд.

– Пятнадцать лет назад.

– Пятнадцать лет, – эхом отзываюсь я. – Тебе было восемнадцать, когда ты принял это решение. Ты еще не был семинаристом.

– К тому времени я уже знал, что хочу стать священником. Я намеренно избегал этого.

– Значит, ты не нарушал целибат?

– Нет.

– Но как же те женщины…

– …которых я бил? Тебе интересно, проникал ли я в их тела? Нет, только в души.

– То есть до того как стать священником, ты имел единичный опыт?

– Нет, девушек было несколько.

– Разве ты не любил никого из них?

– Нет.

– Они были настолько плохи?

– Нет. Просто я не подходил им, а они мне. Любовь – очень сильное слово. Я не думал, что могу любить женщину как мужчина. Эта душевная немота – одна из причин, по которой я стал священником.

– Кеннел…

Он встает. Двери в откровенность закрылись. Не проскользнет и полоска света.

– Уже поздно, Флоренс. Тебе пора.

– Больше не хочешь меня видеть?

– Напротив, я хочу видеть тебя слишком сильно. Прошу.

– Да, преподобный, у вас обет.

Я тоже поднимаюсь на ноги и провожу по обложке «Жизни Христа», лежащей на кофейном столике между нами.

– Возьми ее.

– Нет, пусть будет у тебя. Можешь перечитывать ее, когда снова захочешь увидеть меня слишком сильно.

Он смотрит исподлобья. Его взгляд, красивое, но бескровное лицо. Раненый мальчишка. Мне хочется утешить его.

– Да, Флоренс. Ты права. В твоем присутствии я забываю, что я священник. Однако я священник.

– Тогда, преподобный, я вас оставлю.

Он пытается взять меня за руку, удержать, но я не позволяю. То уходи, то останься. То ближе, то дальше. Меня укачивает.

– Ты прогоняешь меня и сам же вынуждаешь остаться.

– Не прогоняю. Я хотел бы, чтобы ты осталась, но мы оба знаем, что не готовы к этому.

– Потому что ты священник?

– Нет. Потому что ты тоже хранишь обет.

18

Согласно Данте, те, кто попадает на девятый круг – предатели родных, родины и близких, – вмерзают в лед по шею. Не в силах пошевелиться, они страдают от вечных мук холода. И Корк знает об этом. Знает, что я предатель. Зима наступает резко – все заваливает снегом, покрывается коркой льда, что блестит в редких солнечных лучах. Нил не успевает сбивать сосульки с крыши. Топить камин круглые сутки нельзя – дров много, но запас не бесконечен. Я кутаюсь в старые свитеры Джейн, во все, что дала Хелен, – я обречена мерзнуть здесь навеки.

Сдаться. Кеннел считает это хорошим решением. И порой я сдаюсь зиме. Выхожу на улицу, ничего не надевая поверх свитера, и стою на крыльце до тех пор, пока не немеют пальцы и щеки. Вдыхаю морозный воздух в попытке промерзнуть до костей. Может быть, так ты заберешь меня скорее? Я любила тебя. Я люблю тебя. Но по ночам мне снится преподобный Кеннел. Его руки, его лицо – его прекрасное лицо. Он становится передо мной на колени – хочет быть в моей власти. Я тоже этого хочу, но боюсь причинить Сиду боль. Боюсь причинить боль себе, той части себя, которая празднует дни рождения двадцать второго июня, не ест цитрусовые и читает Шекспира. Она уйдет, если я сдамся Кеннелу? Если она уйдет, что же от меня останется?

Миссис Прикли. Теперь я замужняя дама, и местные женщины допускают меня в свой круг. Они не доверяют мне, но по крайней мере не затыкаются сразу же, когда я появляюсь в поле зрения. Я больше не угроза. Только самой себе.

Впрочем, к общению с местными я не стремлюсь. Разве что с Сарой. Она важна для меня. Чем бы это ни было – предсмертной агонией или клинической смертью, мы пережили это вместе. Хелен знает, что, если поставить нас в пару, мы сделаем все быстро и тихо. С того религиозного собрания, не учитывая приветствия и прощания, мы сказали друг другу семь слов – я считала, но каким-то неведомым образом между нами возникла странная, безмолвная, но очень прочная связь. Я готова слушать, но она пока не готова говорить, и я жду. Буду ждать, сколько потребуется.

Камин в доме Нила – я не решаюсь назвать его нашим – держит на меня зуб. Я не могу развести огонь, пытаюсь уложить бревна то так, то этак – подбрасываю новые, но пламя вспыхивает и тут же затухает.

– Тебе помочь?

– А разве не видно, как отлично я справляюсь?

Я передаю ему кочергу, и через каких-то пять минут огонь разгорается и, что самое главное, не тухнет.

– Магия вне Хогвартса.

– Всегда пожалуйста. – Он улыбается уголком губ – улыбка никогда не добирается до глаз.

– Прости меня.

Мой голос заставляет его остановиться в проходе и обернуться.

– За то, что оставила невымытую тарелку в раковине и все присохло?

Я извиняюсь перед ним каждый день, и каждый день он использует остроумие, чтобы не говорить со мной о том, что болит, что разрывает его на части.

– Ты знаешь за что. Ты не спишь по ночам. Я слышу, как скрипят половицы, когда ты встаешь.

– Я уже немолод, Флоренс.

– Не нужно, Нил. Не держи оборону. Только не со мной.

– Ты знаешь, что это был и мой выбор.

– Да, мистер Прикли.

– Да, миссис Прикли.

Если бы семнадцатилетней Флоренс Вёрстайл сказали, что этот суровый учитель литературы и английского станет ее другом, а потом и мужем, она бы покатилась со смеху. Но сейчас это так правильно, так естественно: две разбитые души под одной крышей. Мы погибли бы от тоски по призракам прошлого, если бы оказались порознь.

Я быстро сокращаю расстояние между нами, прижимаюсь к его груди, к кремовому свитеру – он такой мягкий – в его объятиях так хорошо. Его сердце мерно бьется. Он растерян, но все же опускает руки на мою спину.

– Я хочу кое-что сказать, – говорю я, нехотя отстраняясь.

– Флоренс… нет. – Он пытается оттолкнуть меня, отступить, но я хватаю его за плечи.

– Нет, послушай. Я не сказала этого очень многим людям. Тем, кто был мне по-настоящему дорог. Но тебе скажу. – Я знаю слова, но ищу смелости, чтобы их произнести. – Я люблю тебя.

Его глаза влажнеют.

– Это предназначается не мне.

– Тебе, Нил. Тебе! Я ценю все, что ты сделал для меня, и все, что делаешь. Это не просто слова… я…

Он прижимает меня к себе, не позволяя больше сказать, но я не противлюсь. Его сильные, но нежные отцовские объятия – все, что мне сейчас нужно.

– Я тоже люблю тебя, Флоренс, – говорит он почти неслышно, но я слышу. Его дыхание щекочет мои волосы, а потом он отстраняется и мигом утирает скупые слезы.

– Ты можешь поплакать, если хочешь…

– У меня нет любимых учеников, мисс Вёрстайл. И я все еще жду вашего сочинения, – опять отшучивается он, но на этот раз по-доброму, без камня на сердце.

Надеюсь, мое признание поможет ему. Мне помогло.

Вдруг раздается стук в двери. Мы переглядываемся.

– Притворимся, что нас нет дома? – шепчу я. – Что мы занимаемся бурным супружеским сексом?

Острута не вызывает у него ничего, кроме картинного сдвига бровей к переносице. Он открывает дверь – на пороге стоит раскрасневшийся, но ужасно привлекательный в своей юности Питер Арго.

– Добрый день!

– Вечер, молодой человек. Что вам угодно? – нарочито строго спрашивает Прикли, и я едва сдерживаю смех.

– Ну я хотел позвать Флоренс играть в снежки.

– Во-первых, без «ну», а во-вторых, какие еще снежки? Вам сколько лет?

– Ну… ну, мистер Прикли, это не смешно. – Он переводит взгляд на меня: – Флоренс, пойдешь?

– Конечно, пойдет. – С улицы мне в плечо прилетает снежок, и за спиной Пита появляется Молли. Такая румяная, такая прелестная в ярко-желтом шарфе. Я купила его в секонд-хенде на деньги, сэкономленные на обедах, – духота, душок формальдегида, вешалки, погнутые от тяжести вещей. Она до сих пор его носит?

– Вы можете поиграть вдвоем, – говорю я, стряхивая с себя снег.

– Это была ее идея.

– Да, это была моя идея, – соглашается Молли. – Одевайся – и на выход. Мы ждем!

Меня укачивает от смены ее настроения, но я люблю ее больше жизни.

– Только если мистер Прикли пойдет с нами.

Он недоумевающе смотрит на меня:

– Мне пятьдесят два года. Можете вы оставить старика в покое или нет?

Но через десять минут он забывает, как бурчал о старости, и вовсю бросается снежками в Пита и Молли – мы с ним в одной команде. Мне заряжают снежком в голову, однако я стряхиваю снег и бегу дальше. После всего, что я пережила, я не чувствую боли – заведенная кукла, и только Нил замечает рану у меня на лбу. К счастью, льда здесь хоть отбавляй, а мой навык убеждения божественен: я говорю, что со мной все в порядке. Так оно и есть, точнее, не совсем, но причина тому не снежок.

После снежного боя Молли принимается за снеговика, и Нил приносит ей морковку. Вместо рук они вставляют в верхний шар карандаши. Снежный монстр Франкенштейна.

– Он даже больший ребенок, чем Молли, – усмехается Пит, пока мы наблюдаем за ними с крыльца.

– Не хочешь полепить с ними?

Он переводит взгляд на меня, на царапину на лбу. Неприкрытая жалость. Трогательная нежность. Ну хватит!

– Да ладно тебе, со мной все будет в порядке. Видел мой палец? – Я показываю безымянный палец, метка на котором сделала меня миссис Прикли навечно.

– Было больно?

– В моей жизни столько боли, что это – как укус комара.

И зачем я это говорю? Не хочу посвящать его в свой мир – в ту его часть, где все плесневеет и гниет.

– Ты болеешь, да?

– С чего ты взял?

– Когда мы играли, ты упала на спину и так сильно поморщилась, хотя приземлилась в сугроб… Мне показалось, тебе больно.

Мой милый, милый Питер. Ты не хочешь этого знать. Сид, не позволяй ему узнать.

– Нет, это просто судорога.

– Ты не обязана лгать мне, как Молли, чтобы защитить. Знаешь?

– Я не лгу. Все хорошо. Пока вы со мной, все будет хорошо.

– Это Доктор, да? Он что-то делает с тобой.

– Делал. Больше нет.

– Так ты… – его глаза расширяются, – ты получила, что хотела?

– Нет. Разве что на время.

– Как это было?

– Я видела его, Питер.

Он замирает.

– Я его видела.

– Все ощущалось реальным?

– Более чем.

Он опускает взгляд, надолго погружаясь в себя. И только мое прикосновение выводит его из забытья.

– Когда он предложил мне это, мне было пятнадцать. Я был один. Не мог ни с кем поделиться.

– Но ты сказал «нет».

– Но ты не представляешь, как сильно я хотел сказать «да». Я так скучал по нему. И пусть он был старше всего на семь лет, он был мне как отец. Всегда заботился, отвечал за меня перед родителями. Он находил, что сказать, когда, казалось бы, говорить уже не о чем и незачем.

– Ты знал его лучше, чем кто бы то ни было.

– Нет. – Он качает головой. – Та, кто знала его лучше всех, больше не говорит со мной. Она больше не говорит. Знаю, он был ее любимчиком, и понимаю почему. Но неужели я не достоин если не любви… то хотя бы милосердия?

– Ты достоин всего на свете.

Мне хочется взять его лицо в свои руки, но я не посмела бы, даже если бы мы были наедине.

– Но ты тоже любишь его, а не меня.

Питеру в плечо прилетает снежок.

– Хватит отдыхать, Арго! – кричит ему Нил. – Физкультура полезна для здоровья.

Нил берет его под руку и уводит лепить нового снеговика. Я так и не успеваю сказать ему главного: я люблю его. Не так, как Сида, но люблю.

19

– Как твоя спина?

Теперь я постоянно вижу жалость в глазах Кеннела. Она убивает меня быстрее, чем могла бы жестокость. На спине в последнее время я не сплю, но я не скажу ему, какую боль он мне причинил – я просила ее. Я нуждалась в ней, и он дал ее мне, несмотря на все свои обеты.

– Все хорошо, Кеннел. Я способна это пережить. – Сажусь в кресло и для пущей убедительности откидываюсь на спинку. Это не больно. Почти. – Не удивлюсь, если ты топишь камин даже летом, – усмехаюсь я, глядя на то, как он разводит огонь. В его доме почти всегда горит камин. В его доме всегда тепло.

– Нужно развести как можно быстрее, иначе станет прохладно.

– А я думала, ты пригласил меня в спальню с иной целью.

Он бросает на меня недовольный взгляд. Я подавляю улыбку.

– Ты сегодня допоздна был в церкви?

Его брови поднимаются.

– Ты все еще в одеянии священника.

Он мигом осматривает себя, будто видит впервые.

– Да, я так часто ношу его, что уже не замечаю.

– Свою броню.

Он одаривает меня взглядом, полным сначала удивления, а потом признания – я попала в яблочко. Он оставляет кочергу в подставке и устраивается в кресле, не отводя глаз от языков пламени, я же не отвожу глаз от него. Внезапно жар камина просачивается через одежду, через кожу, так глубоко, что я и сама не подозревала, что во мне таятся такие глубины. Я сгорю в нем.

– Любишь огонь? – спрашиваю я.

– Да, мне нравится на него смотреть.

– Значит, если бы ад существовал, он бы тебе тоже понравился.

Он поворачивает голову, серые глаза чернеют.

– Ад существует. Но не тот, который ты представляешь.

– Я знаю, что это не преисподняя с пылающими котлами. Я живу в аду последние семь лет.

– Я тоже так думал в свое время.

– Неужели? Разве служение Богу не наградило тебя вечным спокойствием и одухотворенностью?

– Я не всегда был священником.

– Хотела бы я встретить тебя до того, как ты им стал.

– Когда я поступил в семинарию, тебе было одиннадцать.

– Хочешь сказать, мы обречены?

Его челюсти сжимаются. Слегка, почти незаметно. Но я замечаю. Соскальзываю с кресла, подобно шелку, быстро и беззвучно, и кладу голову ему на колени. Мне хочется быть у его ног, хотя бы ненадолго. Принадлежать кому-то, кто мне не безразличен.

– Встань, прошу, – шепчет он, берет мое лицо в руки и поднимает так, чтобы я смотрела ему в глаза.

– В тот вечер… когда ты причинил мне боль, ты не сделал ничего дурного. Нам это было нужно. Не отрицай этого.

– Ты можешь простоять на коленях вечность, но я не сделаю это снова.

– Почему?

Он встает и, обхватывая мои запястья, поднимает за собой. Как жнец смерти, забирающий душу с поля боя, он унесет меня туда, где будет хорошо и спокойно. А даже если нет, это лучше одиночества.

– Мне не нравится причинять тебе боль. Я не хочу этого.

– Хочешь, но боишься.

– Я не буду, Флоренс. Это та часть меня, которую я не стану выпускать.

– Тогда просто будь со мной.

У него на лбу выступает вена. Я подаюсь ближе, хочу накрыть ее губами, но он слишком высокий и все еще противится мне.

– Без темной стороны. Без всего этого. Только ты и я.

Я провожу рукой по его груди, ощущая, как часто бьется сердце. Внутри все пылает – умру, если он оттолкнет меня.

– Ты нужен мне, Кеннел. Пожалуйста. – Опускаю руку до его ремня, провожу по пряжке. Он мертвой хваткой цепляется за мое запястье, но не отбрасывает.

– Не заставляй меня умолять…

Но я готова умолять, ползать в ногах, просить до самого рассвета… и после него. Подписать контракт кровью, продать душу дьяволу лишь за ночь с ним. Пожалуйста, Кеннел. Пожалуйста! Что он делает со мной? Кто я? Что я? Это так глупо.

– Я священник, Флоренс. Ты должна это понимать.

– Понимать? Что именно? Как ты прячешься за своим священством? Тебе тридцать три, Кеннел, и ты соблюдаешь целибат чертовых пятнадцать лет, хотя ты самый красивый мужчина, которого я когда-либо встречала. Ты можешь быть кем угодно. Я ненавижу подчиняться, но тебе я бы подчинилась, вошла бы за тобой в горящее здание, если понадобилось бы, и вынесла на себе, если пришлось бы. Принимаю ли я, что ты священник? Да. Понимаю ли я, почему ты стал священником? Да. Но понимаю ли я, почему ты до сих пор священник? Нет. Никогда не пойму.

– Зачем ты испытываешь меня? – В его голосе мольба. Но о чем? Уйти или остаться?

– Все дело в твоем обете, но ты не станешь плохим, если нарушишь его. Бог не создал бы нас такими, если бы это было плохо. Разве это не гордыня – противиться его замыслу?

– Нет, дело не в обете. С тобой дело никогда не было в обете.

– Ты боишься Бога?

– Нет, я боюсь себя, потому что…

Я прикладываю палец к его губам, заставляю замолчать. Встаю на цыпочки и касаюсь носом его щеки, исследую лицо, ощущая кожу под кожей. Он не шевелится, закрывает глаза и задерживает дыхание. Я заберу его с собой в ад, но не за эту ночь. Он знает это.

Я провожу кончиком носа по его шее, пытаясь запомнить его запах. Он пахнет ладаном и фимиамом, соснами и зимой. Я отстраняюсь, и его губы тут же накрывают мои. От неожиданности и напора у меня вырывается стон. Он целует меня долго, глубоко, властно, но нежно – никто прежде не целовал меня так: темнота под опущенными веками начинает кружиться, я лечу. Его сильные руки сжимают мое лицо, пальцы проводят по скулам.

Отстранившись, он заглядывает мне в глаза. Умоляю его не покидать меня. Обхватив мой затылок, он снова впивается в губы и толкает назад. Улыбаюсь сквозь поцелуй – капитуляция – он сдался мне. Вместе мы падаем на белые простыни. Я едва сдерживаю стон – спина пылает. Если сосредоточиться на боли в полной мере, то на время можно отделить ее от тела и разума – новый трюк для управления болью, и сейчас я использую его. Но недолго. Он заставляет забыть о ней.

Его губы спускаются к щеке, к уху. Под покровом ночи и под треск бревен в камине он шепчет о чувствах и одержимости, которая таится в сердце и которую он не должен испытывать и не испытывал ни к кому прежде. Глаза наполняются слезами. Я не могу отдать ему себя навсегда, но на этот вечер мне это необходимо. Ему тоже. Сид, мне это нужно. Прошу, пойми!

Он покрывает поцелуями мое лицо и тело и наконец возвращается к губам. Он целует так, словно всегда принадлежал мне, а я ему. С тех пор как умер Сид, я никому не принадлежала. Мне не хватало человека такого же сильного, как я, и такого же хорошего, как Сид. В Кеннеле это есть. Может быть, поэтому я… Нет, не стоит произносить этого даже про себя. Это слово – «любовь», такое же, как «папа» – острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я буду думать о нем слишком часто. Если я буду думать о нем…

Всего лишь поцелуй. Но целует он так, будто мой рот принадлежит ему, мои губы и язык в его власти. Я в его власти и не хочу быть нигде, кроме как здесь. Под ним. В моем раю. Адом будет каждый миг после.

Он отстраняется, а я лежу, выгнув спину, пытаясь быть ближе к нему. Я притягиваю его за волосы, опускаю его губы на свои. Он хватает мои запястья, поднимает над головой и прижимает к кровати, заставляя задыхаться и молить о большем. Целуя меня снова, он проводит рукой от шеи до живота. Запускает руку под платье. В бедрах возникает приятное напряжение. Если бы я могла вобрать его в себя, я бы это сделала. Если бы я могла раствориться в нем, оставшись у него под кожей, я бы это сделала. Я закрываю глаза и отдаюсь ему.

– Посмотри на меня, – приказывает он, проводя теплой рукой по щеке к подбородку, и слегка сдавливает, не оставляя возможности отвернуться. – Кого ты сейчас видишь: его или меня?

– Я всегда видела тебя.

Он касается носом моей щеки, вбирает мой запах.

– Я оставил бы сан ради тебя, Флоренс Вёрстайл, потому что ты важнее Бога. Ты важнее всего, что у меня есть. Я…

Я закрываю его рот поцелуем. Если он скажет это, пути назад не будет. Но, когда солнце встанет из-за горизонта, мне понадобится путь отхода. Он тоже это знает, поэтому не пытается закончить фразу. Закрываю глаза и растворяюсь в его прикосновениях и поцелуях – растворяюсь в нем. В эту ночь он впервые за много лет не будет одинок. И я тоже.

Сегодня все будет иначе.

20

Я кидаю быстрый взгляд на огонь, а после возвращаюсь к шахматной доске. Никак не соберусь с мыслями – передо мной сидит чертов греческий бог, и мерцающее пламя подчеркивает каждую линию, каждый изгиб его стройного тела.

– Надень рубашку! Я не в силах сосредоточиться.

В стальных глазах пляшет огонь.

– С радостью, но она на тебе.

– Я раскусила твой стратегический ход.

Тянусь к доске и передвигаю пешку на две клетки вперед.

– Злишься на меня? – спрашивает он.

– За секс?

Его губы едва уловимо трогает улыбка.

– За то, что я выигрываю.

– Немного.

– Это последняя партия. Завтра, точнее, уже сегодня, у меня много дел, в том числе несколько исповедей.

– Надеюсь, у преподобного найдется время и для меня. Она мне тоже понадобится.

Он делает ход конем.

– Ты можешь рассказать сейчас, если хочешь.

Я выпрямляюсь и выдыхаю, застегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Кеннел серьезно смотрит на меня. И хотя на нем только брюки и ничего больше, я знаю, что мужчина исчезает, и теперь я сижу перед священником – бесполая добродетель.

– Надеюсь, Господь смилуется надо мной, грешницей.

– Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего[95].

– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. – Я закрываю глаза на несколько секунд, но успеваю уловить его недовольную гримасу. – С чего же начать?.. Я отлынивала от работы в женском доме. Специально заправляла нить в машинку неправильно. Когда Тэрн приходила, она так злилась. Ее гнев веселит меня – не удержаться. – Затихаю. – Я вышла замуж за человека, которого не люблю как мужчину, и он не любит меня как женщину, но я поклялась в обратном Господу Богу.

Его лицо – непроницаемая маска.

– А ты времени зря не теряла. Что еще?

– Я пришла в дом священника, соблазнила его и вынудила заняться со мной любовью.

Это признание приводит его в оцепенение. Произнесенное вслух, оно воспринимается иначе.

– Что еще?

В его голосе слышится ожидание. Он знает, есть нечто большее, в чем трудно признаться.

– Я могу довериться тебе?

– Ты знаешь, что можешь.

– Мы с Нилом делаем что-то очень хорошее, но опасное. Если все пойдет прахом, если что-то случится, ты поможешь нам скрыть это?

– Что именно вы делаете?

– Книги. Мы читаем их. И дети. Мы учим их.

– Плохому?

– По мнению Йенса, да.

– Значит, он был прав, когда подозревал Прикли?

– Похоже, что так. Так ты поможешь нам?

– Я сделаю все, что в моих силах. Я всегда делаю все, что в моих силах. Но ты тоже должна кое-что пообещать.

– Что именно?

– Если все вскроется, ты не станешь брать вину на себя. Слышишь? Ты сделаешь вид, что ничего не знала, а я сделаю вид, что поверю тебе. Ты не станешь вмешиваться. Только так я смогу защитить тебя от города.

– Кто же защитит Нила?

– Это он втянул тебя в это.

– Я была не прочь втянуться.

– Обещай мне. – Это приказ, суровый и решительный.

– Обещаю.

Его глаза устрашающе сверкают. Он не верит мне, я и сама себе не верю.

– Что-то еще?

– Да, я солгала. Когда ты спросил, кого из вас я вижу… Я видела тебя. Но его я тоже видела. Я помню о нем и буду помнить до конца своих дней, но я наконец позволила себе хотеть тебя и получить. И я ни о чем не жалею. Если бы эта ночь повторилась снова, я сделала бы то же самое, и, если у меня будет такая возможность опять, я сделаю то же самое.

Кеннел пристально изучает меня в свете камина. Сердце разрывается от мысли, что этой ночью я могла причинить ему боль, что я могла причинить ему вред. На миг он опускает взгляд на доску. Передвигает своего черного ферзя – шах и мат.

– Я тоже ни о чем не жалею, Флоренс.

Желудок скручивает. Я встаю на колени и приближаюсь к нему. Беру его лицо в свои руки.

– Я не успел отпустить тебе грехи.

– Я готова совершить следующие…

Я запускаю руки в его волосы, прижимаюсь своим лбом к его.

– Только знай, что в шахматах я хороша и в следующий раз заставлю тебя надеть рубашку и надеру тебе задницу.

– Не сомневаюсь.

Я укладываю его на спину и сажусь сверху.

– Давай сыграем в игру. Я буду задавать вопросы и, если ты ответишь правдиво, поцелую тебя.

– Куда?

– Куда захочешь.

– Ладно.

– Во сколько лет ты впервые поцеловался?

– В шестнадцать.

– Ложь!

– Почему?

– Слишком поздно. Для тебя.

– За кого ты меня принимаешь? Я рос скромным юношей, и это был серьезный шаг для меня.

– И как ее звали?

– Это уже второй вопрос. – Он тычет в свою правую щеку, и я целую ее.

– Ну так как?

– Кажется, Дженни.

– Кажется, – усмехаюсь. – Серьезный шаг, говоришь?

– Мне не очень понравилось. Мы не знали, что делаем.

Я целую его в подбородок.

– Когда у тебя день рождения?

– Десятого февраля.

– Я поздравлю тебя, если… – Мне не нужно продолжать, мы оба знаем, что можем не дожить до февраля.

– Ты меня поздравишь, – решительно говорит он. Я хочу в это верить.

Он касается указательным пальцем своей ключицы, и я целую ее и провожу по ней языком. Он вздрагивает подо мной, закрывает глаза и сглатывает.

– Ладно, следующий вопрос. Кем бы ты стал, если бы не поступил в семинарию?

– Попробовал бы на следующий год.

– Хорошо, переформулируем. Кем бы ты стал, если бы священников не существовало?

– Кардиналом при Папе? – улыбается он. – Ладно, Флоренс, я понял. Наверное, учителем.

– Учителем чего?

Он указывает на грудь, и я целую.

– Музыки.

– Музыки? Ты играешь?

– Да, Флоренс, я играю. Играл очень долгое время.

– На чем же, кроме моего терпения?

– На пианино.

– Почему ты никогда не играешь тут?

– Знаю, что не захочу останавливаться… Ты задолжала мне три поцелуя.

Я спускаюсь ниже. Целую в грудь, в живот и в низ живота.

– Сколько языков ты знаешь?

– Четыре.

– А Ленни говорит, что пять.

– Леонард очень умный юноша, но во всем, что касается меня, он предпочитает прибегать к умышленному невежеству. Он посчитал английский.

– Почему ты зовешь его Леонард?

– Потому что однажды он должен им стать, если хочет быть священником.

– Друзья зовут его Ленни.

– Мы не друзья. Я его наставник. – Он выдыхает. – Как меня только ни называли за тридцать три года: Кенни, Кен, Нел. Все перекраивали меня на свой лад, но я ничто из этого. Сан – это бремя и ответственность. Священник должен обеими ногами стоять на земле, быть сильным в те времена, когда все остальные слабы, не сомневаться – прежде всего в том, кто он есть. И для этого ему, помимо прочего, нужно имя.

– Но разве Леонард не прав? Ты говоришь по-английски.

– То, что достается без усилий, не считается.

– Какие еще языки ты знаешь?

Он выжидающе смотрит на меня. Улыбаясь, я прикусываю его плечо и касаюсь губами.

– Латынь, итальянский, французский и ирландский.

– Ирландский?

– Мои бабушка и дедушка часто говорили на нем, пока мы жили вместе, я успел нахвататься. И, несмотря ни на что, я учил его позже, уже сам. Мне нравится, как он звучит.

– Скажи мне что-нибудь на ирландском.

– Is breá liom tú chomh mór sin go gortaíonn sé mé.

– Мне лучше не знать, что это значит.

– Ты уже знаешь.

Я дарю ему нежный, почти невесомый поцелуй в губы.

– Есть что-то такое в этом мире, чего ты не умеешь?

Он смеется таким опьяняющим открытым смехом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть его рот долгим поцелуем.

– Много чего. Я не умею плавать и ездить на велосипеде, не разбираюсь в моде, отвратительно готовлю и – никому не говори – я ужасен в технике.

– В технике?

– Компьютеры, планшеты, телефоны. Я совершенно ничего в этом не понимаю. Единственная машина, с которой мне удалось подружиться, – «Шевроле Камаро», и то только потому, что ей больше полувека и я вынужден ездить на ней уже пять лет.

– Откуда она у тебя?

– Йенс отдал ее мне. Хотел, чтобы я выезжал в город.

– Вербовал новых членов для общины?

Он кивает. Я поднимаю его руку и целую ладонь.

– Что ты подумал, когда впервые услышал мой голос в трубке?

– Что он довольно мягкий. Я представлял его иначе. И тебя тоже.

– Выше?

– В том числе.

Я целую его в шею, ощущая, как бьется пульс.

– Как же?

– Учитывая, что я знал, мне казалось, ты более… жесткая.

– Ты даже не представляешь, насколько жесткой я могу быть.

Я кусаю его за мочку уха.

– Если ты не заметил, я напрашиваюсь на комплименты.

– Я заметил.

– Тогда ответь, что ты подумал, когда увидел меня впервые?

Выражение его лица становится блаженным, одухотворенным.

– Какая прекрасная разбитая душа.

– Ложь.

– Нет. Я увидел это в твоих глазах. Тебя всегда выдают глаза, как и всех хороших людей. Но еще ни у кого я не видел таких прекрасных глаз, как у тебя, Флоренс Вёрстайл.

Я спускаюсь ниже, оттягиваю его брюки и провожу языком внизу живота. По его телу пробегает дрожь, он запрокидывает голову, и из горла вырывается приглушенный стон. Ничто иное не отзывается во мне сильнее, чем этот звук, его прикрытые глаза, вздымающаяся грудь. Вот так просто я делаю этого сурового и холодного, как зимняя ночь, мужчину таким уязвимым, таким податливым, таким… слабым.

– Пытаешься усыпить мою бдительность? – хрипит он.

– А она тебе нужна?

– С тобой? Всегда.

Я прищуриваюсь.

– Какая твоя любимая поза в сексе?

– Я католический священник, Флоренс. Очевидно раком. Причем я всегда внизу.

Его смех разливается по мне теплом. Когда он затихает, я упираюсь подбородком ему в грудь, глядя в глаза. Он заправляет прядь мне за ухо.

– Это было преступлением, – шепчу я.

– Что?

– Делать тебя священником.

Он невесело усмехается.

– Можешь не верить, но все эти годы я нечасто думал о сексе.

– И даже в период твоей темной стороны?

– Особенно в тот период. Моя темная сторона не требовала секса или романтической привязанности, она хотела рабского повиновения, власти над их душами и насилия над их телами. Мне нравилось приносить им боль – не удовольствие. Я был не способен на секс, ведь он одна из форм проявления любви или попытка ее получить. Я желал лишь насилия. Но после случая, о котором я тебе рассказывал, я запер это внутри себя, подавил – и это правильно. Теперь я поступаю правильно. После встречи с тобой я все чаще об этом думаю.

– О насилии?

– О сексе.

– После встречи со мной, значит? А говоришь про прекрасную душу.

– Ты спросила про первую мысль. Не вторую.

Я дарю ему невинный поцелуй в лоб.

– И какая же была вторая?

– Я представил, как приглашаю тебя в свой кабинет и усаживаю на стол, а потом раздвигаю твои ноги и целую там, пока ты не начинаешь кричать и умолять меня. Потом я несу тебя к алтарю и беру у подножия креста на глазах у всех святых и самого Иисуса Христа. Я говорю им, что ты моя. Они верят.

Это признание – первобытное и животное – он произносит как молитву, и я на миг теряюсь, перестаю дышать. Вот так просто он делает меня уязвимой, податливой и слабой.

– Как жаль, что тебе не хватило смелости это сделать.

– Смелость здесь ни при чем.

– Твои обеты?

– Я нарушил их. И тебе даже не пришлось умолять. Дело не в этом.

– В чем же?

– Я не хочу подвергать тебя опасности.

– Да, именно поэтому ты скажешь, что мне пора идти. Пока не рассвело.

– Скажу. Через полчаса. – Он приподнимается на локтях, запускает руку в мои волосы. – Еще поцелуй… Еще немного, Флоренс.

– Решил отыграться на мне за все пятнадцать лет?

– Не притворяйся, что тебе это не нравится. К тому же я прошу ради тебя, не ради секса.

– Не ради секса? – картинно возмущаюсь я. – Ну это просто оскорбление!

Я пытаюсь встать, но он притягивает меня обратно. Огонь в камине гаснет. Бледный свет луны освещает комнату. Он проводит по моей щеке, берет мою руку и целует ладонь, касается губами кончиков пальцев – меня словно пронзает чем-то острым.

– Флоренс…

– Да?

Он шепчет мое имя снова и снова, как молитву, и расстегивает пуговицу на рубашке. Еще одну и еще. Глаза изучают меня так, будто видят впервые. Чистое желание.

– Я попаду в ад, Флоренс.

– Не переживайте, преподобный. Мы будем там вместе.

21

Покидаю постель, пока он спит. Едва прикрытый одеялом, он выглядит как бог. Но не тот, в которого он верит. Его кожа отличается от кожи любого мужчины в Корке: слишком белая и нежная. В полумраке он светлее и тверже, точно сделан из мрамора. «Давид» Микеланджело. И тень, как праща[96], на плече. Чтобы убить меня? Может, поэтому он и верит в Бога? Такое совершенство не могло возникнуть само по себе.

Двигаюсь на цыпочках. Собираю одежду с пола и натягиваю на себя. Дрожащие колени. Разжижение мозгов. Трепет и страх. Восторг и ужас ненасытности. Все. Теперь он мой? Как поселиться у него под кожей? Украсть что-нибудь. Что-нибудь, что будет напоминать о нем. Об этой ночи. В комоде нахожу хлопковый платок. На нем вышита Дева Мария с младенцем на руках и слова: «От Мэри Вёрстайл преподобному Кеннелу». Он нравится Молли. Могу ли я забрать этот подарок? Не думаю.

Ради этого мужчины я предала то, во что верила столько лет. Впервые почувствовала что-то, ощутила, что имею на это право и что таким образом я не предам Сида. Знает ли он, как долго я боролась с собой, чтобы позволить случиться сегодняшней ночи? Как долго я убеждала себя, что поступаю правильно? Понимает ли он, что я отказалась от всего, что было мне дорого, ради того, чтобы быть с ним? Пусть даже одну ночь.

Когда мы с Молли сбежим отсюда, ему нужно будет воспоминание о ней. Обо мне. Рядом с иконами крестик на шнурке. Никогда не видела, чтобы он носил его. Снимаю крест и нанизываю на свой шнурок, а ему оставляю кольцо с демантоидом. Надеюсь, он будет помнить обо мне. Об этой ночи.

Я буду.

22

Я работаю в швейном зале. Обычно мне претит монотонность звуков и стежков, но сегодня она успокаивает, вводит в приятный сон наяву. Стальные глаза, пылающие в серебристом свете луны, руки и губы, блуждающие по моему телу – каждому уголку, – учащенное дыхание и мое имя, слетающее с его уст. Мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю о той ночи. Нашей ночи. Эта одержимость – я не сплю, не ем, вечно думаю о нем – убивает меня, но в то же время поддерживает во мне жизнь.

– Я хочу с тобой поговорить! – Миссис Тэрн появляется в проходе, от нее веет уличным холодом.

Я оборачиваюсь и замечаю, что в зале никого не осталось, а я сделала лишний ряд стежков.

– Что вам угодно, миссис Тэрн?

Я поднимаю лапку и откладываю ткань. Тэрн садится и выдерживает непозволительно долгую паузу, глядя на меня.

– Мэри, – говорит она наконец. – На прошлой неделе она без разрешения попыталась выйти из класса, и, когда я сделала ей замечание, она сказала, что у нее уже начались месячные, и раз она женщина, то ей можно покидать класс без спроса.

Я прикусываю щеку, чтобы не выдать себя улыбкой.

– А сегодня во время перерыва она рассказывала девочкам, откуда берутся дети.

– Интересно послушать, учитывая, что она знает об этом не больше, чем о жизни на Марсе.

– Тебе это кажется смешным?

– Нет, миссис Тэрн. Но это дети, и они хотят знать, откуда возникли, так же как и все мы дети Божии и нам хочется понять, как возникли мы.

– Это написано в Библии.

– Но мы не перестаем задаваться вопросами.

– У меня в классе не только подростки, но и маленькие дети, и я не хочу, чтобы Мэри рассказывала им такие вещи.

– Да, потому что о таком им должны рассказывать вы. Разве нет?

– Может быть, в твоем мире, погрязшем в пороке и разврате. Но такое поведение не подобает благочестивым женщинам и девушкам, тем более в стенах школы.

– Чего вы хотите?

– Чтобы Мэри перестала говорить об этом. Знаю, она волнуется и переживает. В моем доме тоже когда-то жила девочка-подросток. Но до ее обряда слияния еще как минимум три года – ей не стоит думать об этом.

Мне отчаянно хочется накричать на нее, поспорить, но до нее не достучаться. Не мне, не так.

– Хорошо, миссис Тэрн. Я с ней поговорю.

Она идет к выходу.

– Но не будьте к ней предвзяты из-за меня.

Мой голос заставляет ее остановиться в проходе и повернуться. Лицо все такое же напряженное – прошито морщинами, – но в нем больше нет ненависти и злобы.

– Эта девочка святая. Всегда была. Но сейчас с ней творится что-то неладное, Флоренс. И если она дорога тебе, ты выяснишь что.

После этого разговора неспокойно и тревожно. В доме с фиолетовой крышей непривычно тихо, обычно Молли гремит на кухне или шьет и поет в гостиной. Тишина гнетет. Я поднимаюсь на второй этаж и стучу в ее дверь. Жду, пока она позволит войти.

На прикроватном столике лежит Библия, а на ее коленях – неподвижный Август. Этот кот и прежде не отличался активностью – разве что когда шипел на меня, но теперь выглядит как кусок мертвой шерсти.

– С ним что-то не так, – говорит мне Молли, аккуратно поглаживая его голову, словно младенческую.

Я присаживаюсь на край кровати.

– Может, это зима на него так действует? – интересуется она.

– Либо он просто очень-очень старый кот.

Она кидает на меня неодобрительный взгляд. Тот, кто оскорбляет это безухое существо, имеет дело с ней. И дела эти не самые приятные.

– Как школа?

– Все хорошо. – Она прикусывает щеку. Я знаю, что это значит: ничего хорошего. Я что-то упустила. Снова!

– Тебя обижают?

– Что? Нет. Девочки милые.

– Тогда что?

– Я же говорю, все в порядке.

– Миссис Тэрн кое-что рассказала мне…

Ее глаза влажнеют, а губы начинают трястись. Я подсаживаюсь ближе и беру ее за руку.

– Я не буду тебя ругать. Я никогда и ни за что не буду тебя ругать. Мне лишь хочется понять.

– Ты говорила, я не должна это скрывать.

– Не должна. С тобой все в порядке.

– Другие девочки тоже должны знать.

Я провожу по ее щеке, такой розовой, такой мягкой. Она совсем дитя.

– Это не твоя забота.

– Не у всех из них есть мамы, чтобы рассказать. А даже если есть… они не рассказывают.

– Да, я знаю. – Я накрываю ее ладонь, которая лежит на едва дышащем Августе. – Когда-нибудь ты будешь вольна говорить все, что хочешь, о чем хочешь, и люди будут слушать. Но сейчас я хочу, чтобы ты кое-что пообещала.

– Что?

– Береги себя. А я справлюсь со всем остальным.

Я остаюсь ночевать в ее спальне, позволяю ей устроиться у меня под боком, плотнее укутываю в одеяло в попытке уберечь от мира. В эту же ночь дом с фиолетовой крышей посещает всадник Апокалипсиса – имя ему Смерть. Сердце скоттиш-фолда Августа перестает биться.

23

– Опять опаздывает, – говорит Пит, мечась по подвалу.

– Сядь. – Я хлопаю по месту рядом с собой, и он садится.

– На Тома это не похоже. Он же обещал не опаздывать – он всегда выполняет обещания.

– Ты ведь знаешь, почему так происходит, – отмечает Ленни, – ему надо дождаться, пока Мия уснет. Глубокий вдох, глубокий выдох. Спокойствие.

Я сдерживаю улыбку, глядя на то, как рассудительный Ленни пытается успокоить взвинченного Пита. В эту минуту различия между ними разительны, точно они с разных планет. Низкий и крепкий Ленни со светлыми волосами и ресницами – оплот мудрости и надежности, и высокий и стройный Питер с взъерошенными волосами и огнем в глазах. Я до сих пор вижу их мальчишками семилетней давности: Питер кидается на защиту Ленни, потому что тот слишком миролюбив, чтобы постоять за себя.

Вдруг раздается стук в двери.

– Он не стал бы стучать, – говорит Пит.

Без промедления Нил хватает ткань и накрывает один из шкафов, мы с Питом и Ленни укрываем остальные в глубине комнаты. Питер залезает в шкаф, а Ленни забирается под лестницу – в самый угол. Все отточено, все предусмотрено – мы не можем попасться. Нил берет лампу, и мы выходим из подвала. Он беззвучно закрывает дверцу и прячет ее под ковром. Я привожу волосы в творческий беспорядок, будто только встала с постели.

Нил открывает двери, и в дом вламываются Доктор и Кеннел – несмотря на поздний час, видно, что оба еще не ложились.

– Господа, могу ли я поинтересоваться причиной столь позднего визита?

– Думаю, вы знаете, мистер Прикли, – голосом, полным холодной ненависти отвечает Йенс.

Доктор окидывает внимательным взглядом прихожую, а Кеннел осматривает в гостиную, а затем кухню.

– Давайте не будем притворяться. Твое сопротивление не имеет смысла, Нил.

– Флоренс, поднимайся, – стальным тоном просит Нил, выставляя руку передо мной.

– О нет, что ты, – отзывается Доктор, расплываясь в опасной улыбке. – Полагаю, миссис Прикли тоже будет интересно на это посмотреть.

Кеннел возвращается из кухни – колоратка, прямая спина, лицо-маска – давно он не казался таким далеким и чужим. Доктор проходит по коридору, и дверь в полу предательски скрипит под ним.

– С ковра. Вон!

Мы отступаем, он наклоняется и резким движением стягивает ковер. У меня внутри все замирает. Он распахивает дверь – петли все так же молчат, – вырывает у Нила лампу и спускается в подвал, Кеннел и Нил идут за ним. Нетвердыми шагами я ступаю по скрипящим ступенькам. Доктор ставит лампу на стол. На несколько секунд я теряю способность видеть, когда представляю, как они найдут Ленни и Пита… Доктора привлекают занавешенные шкафы.

Когда я подаюсь вперед, Нил хватает меня за локоть и сжимает. Так больно, что я едва сдерживаю стон. Он знает, что ничего не спасти, и пытается защитить меня. Доктор сдергивает ткань одним вызывающим движением. Мы замираем, оправдания бессмысленны. Доктор обнажает всю контрабанду, и каждое падение отзывается как выстрел, хлещет, словно удары плети. Прикли отводит взгляд, а я, напротив, поднимаю подбородок – горжусь тем, что мы делали.

В глазах Кеннела ни капли сострадания или жалости – отстраненный, безразличный – будто видит меня впервые. Совсем чужой. Неужели я придумала ту ночь? Поленья в камине. Слова, что он шептал мне на ухо, прижимая к кровати. Его руки на мне. Он на мне. И внутри меня… Животный страх, переполнявший минуту назад, сменяется праведным гневом, и я сжимаю руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу ладоней. Не могу ни размышлять, ни планировать, ни изворачиваться – хочу вцепиться в него и расправиться с особой жестокостью. И только Пит и Ленни, прячущиеся в своих убежищах, останавливают от этого глупого шага.

Сердце начинает колотиться с удвоенной силой, когда я замечаю под столом тетрадь Питера. Я стараюсь не смотреть на нее, но она то и дело приковывает взгляд. Нил тоже замечает ее и пытается подкрасться, чтобы спрятать.

– Стойте, где стоите, мистер Прикли, – приказывает Кеннел.

Окончательно раскрыв шкафы, Доктор проходится вдоль полок, пробегает глазами по названиям романов и авторов: Шекспир, Толстой, Байрон, О. Генри, Брэдбери, Оруэлл. На следующей полке его взору открываются запрещенные учебники по химии, истории, биологии и английской словесности. Но среди всего многообразия одна книга выделяется сильнее остальных – ее изрядно истертый и потрепанный корешок привлечет внимание даже человека, видящего библиотеку впервые.

– Конституция США, – произносит Доктор, проведя пальцами по позолоченным буквам. – Занятно. Когда ты успел собрать такую библиотеку, Нил? – Его глаза сверкают с холодностью рептилии.

– Я уже не молод, мистер Гарднер. Это мои книги, я не пытался ничего утаить.

– Почему же они спрятаны?

– Я хотел сохранить их в хорошем состоянии. Я учитель, знания дороги мне в любом виде.

– Значит, твои? – переспрашивает Доктор.

– Мои.

– Почему же на них стоят печати школы Корка? – отмечает Кеннел, поворачивая раскрытую «Джейн Эйр» с печатью лицом к нам.

– Я учитель в школе Корка.

Кеннел возвращает книгу на место и двигается к шкафам в глубине подвала. Если он это сделает, я убью его. Клянусь, я убью его.

– И зачем тебе это все, позволь спросить?

– Мне нравится читать. Не думал, что это грешно.

Перед глазами все плывет, когда преподобный открывает шкаф и встречается взглядом с Питером Арго.

– Эти книги недостойны внимания такого уважаемого члена общины, как ты, Нил.

– Я буду иметь это в виду.

– Здесь пусто, – заключает Кеннел, демонстративно закрывая дверцу шкафа перед носом Пита.

– Все проверил?

– Да, – как ни в чем не бывало отзывается он. Кто он такой? Что он такое?

– Что ж, Нил. Мы поговорим наедине в другом месте, а не то твоя супруга упадет в обморок от ужаса.

– Она здесь ни при чем.

Кеннел хватает Нила за руки и уводит из подвала. Ни намека на сопротивление.

– Нил…

– Замолчи! – рычит он на меня.

От Доктора веет холодом. Он подходит так близко, что я покрываюсь коркой льда.

– Куда вы его ведете?

– Познать волю Господа.

Я сглатываю, ощущая, как падает желудок.

– Вокруг тебя всегда что-то происходит, Флоренс. И я тебя прощаю. Скажи спасибо своему ангелу-хранителю.

– У меня его нет.

– Ты ошибаешься. Это прелестное дитя любит тебя больше жизни. И только благодаря ей и моей безмерной любви к ней ты все еще жива. И именно поэтому я прощу тебя и на этот раз, но знай, в дальнейшем я не буду столь добр.

Когда он уходит, я сваливаюсь на ступени и даю волю слезам. Бледные лица Питера и Ленни мельтешат перед глазами. Я не слышу их голосов. Лестница расходится под ногами. Я вот-вот рухну. Просочусь через ступени. И буду падать вечно – вечно вниз.

24

Я фурией врываюсь в дом священника, отталкивая Кеннела плечом. Нила не стали бы держать здесь, но я все равно осматриваюсь. Я должна что-то делать.

– Где он?

– Флоренс, ты злишься, но гнев – не выход. Гнев застилает глаза, заставляет забыть об осторожности. Неосторожность приводит к смерти.

– Что вы с ним сделали?

– Несколько дней он пробудет взаперти.

– Я знаю, что это сделал ты. Ты рассказал обо всем Йенсу.

– Не обо всем. Но да, это сделал я.

– Я доверилась тебе, Кеннел. Как ты мог так поступить со мной? С ним?

Он подходит ближе и пытается притянуть к себе, но я не даюсь.

– У меня были причины так поступить.

– Какие же?

– Мия проследила за Томом и узнала, что делает Прикли. Она рассказала мне во время исповеди, и я убедил ее молчать. Но я знал, что все не закончится так просто. Рано или поздно она снова проснулась бы в пустой постели и поняла, что муж сбегает по ночам. Она пошла бы к Доктору, и он узнал бы, что я, его правая рука, утаивал нарушение от него. Но это полбеды. Йенс знает о нас с тобой. Я должен был объяснить ему наши отношения, не выдав себя. Для этого мне пришлось выдать Прикли.

– Ты выбрал себя вместо него.

– Выбор никогда не стоял между мной и Прикли, – отзывается он с особым сожалением в голосе. – Выбор стоит между Прикли и тобой.

– Когда я рассказывала тебе обо всем в ту ночь, ты уже знал.

– Да, знал. И я высоко ценю твое доверие.

– Ты должен был посоветоваться со мной.

– Я не предпочел бы его благополучие твоему. Йенс ждет, что я разговорю тебя. Он понимает, что Прикли действовал не один.

– Он думает, я доверюсь тебе после случившегося?

– Я должен убедить тебя, что не имею к произошедшему отношения.

– Почему же ты этого не делаешь?

– Потому что ты дорога мне.

Все, что он говорит, все, что делает, не имеет никакого значения, пока Нил сидит взаперти.

– Где он?

– В Корке немало заброшенных домов – обычно Йенс держит неугодных там, подальше от чужих глаз.

– Ты знаешь, где именно?

– Знаю. Но не скажу.

– Почему?

– Я не хочу подвергать тебя лишней опасности.

– Его пытают?

– Возможно.

– Что с ним будет?

– Он предстанет на религиозном собрании.

– Что с ним сделают?

– Я не знаю.

– Его убьют?

– Йенс очень зол из-за того, что Нилу удавалось так долго скрываться у него под носом. Его эго не стерпит этого.

Я сжимаю руки в кулаки.

– Его убьют?

– Возможно.

Я подхожу ближе, кладу руки ему на грудь. Я в бешенстве и хочу ударить его, но это не выход – у меня нет выбора.

– Не допусти этого, прошу, Кеннел, прошу!

– Это не в моей власти.

– Йенс в твоей власти. Убеди его не причинять ему боль. Прошу, убеди его. Ты сделаешь это? – Я провожу рукой по его груди, льну к нему, шепнув: – Я стану приходить к тебе каждую ночь, мы будем заниматься любовью и каяться, как только захочешь.

Он останавливает мою руку.

– Не извращай, Флоренс. – В его голосе сталь, какой я давно не слышала вне служб. – Все было не так. Здесь нет хозяев и рабов, как не было и насилия. Впервые в моей жизни насилия не было. Не в ту ночь. Я бы не сделал этого с тобой, чтобы дать иллюзию безопасности. Ты не в безопасности. Я тоже. Никто не в безопасности. Я поговорю с Йенсом. Я сделаю все – и я имею это в виду – все, чтобы спасти его. Но я не могу обещать, что получится. Я сожалею, Флоренс.

Я с силой вырываю руку.

– На хер твое сожаление, Кеннел. И на хер тебя!

Он хватает меня за локоть и притягивает к себе, не позволяя высвободиться.

– Я рискую жизнью ради тебя, положением, церковью… Я рискую всем, что строил столько лет, ради тебя. Я отказался бы от сана и умер ради тебя. Неужели ты этого не понимаешь?!

– Но ты предаешь меня. Раз за разом. Никогда не советуешься, строишь козни, плетешь паутину за моей спиной. Подвергаешь риску тех, кто мне дорог, оправдываясь моей безопасностью. И я все тебе прощаю. Но каждый раз задаю себе один и тот же вопрос: как после этого тебе доверять?

– Я всегда был на твоей стороне. Но я не могу рассказывать тебе всего – то, что я делаю, слишком опасно. Мне нужно было что-то дать ему…

– И ты отдал ему Прикли.

– И я отдал ему Прикли.

– Потому что ты его ненавидишь.

– Нет, я ему завидую. С тех пор как увидел вас вместе. Завидую тому, что ты живешь под его крышей. Но ненависти я к нему не испытываю. Напротив, я глубоко уважаю этого человека. Но я сделал так, потому что это единственное безопасное решение для тебя. Я поступил так, потому что он попросил меня.

– Ложь.

– Нет. Нил нечасто посещает церковь, но даже он вынужден исповедоваться. И он просил меня защитить тебя и его учеников, если потребуется.

– Я тебе не верю. – Но я верю ему, и на глаза наворачиваются слезы.

– По какой еще причине я закрыл глаза на Питера Арго, сидящего в шкафу? Я выдал бы его и остальных, если бы хотел навредить.

– Вот уж подвиг. Вы необычайно благородны, преподобный.

– Я не думаю, что это смешно.

– А я не смеюсь, Кеннел. Отпусти меня, я ухожу.

Он ослабляет хватку.

– Когда ты вернешься ко мне?

Его голос заставляет остановиться в проходе. Я рассыпаюсь на части. У меня нет сил, чтобы обернуться и встретиться взглядами, сказать ему в лицо, что я больше не хочу его видеть, потому что это неправда.

Я берусь за ручку.

– Нил – мой лучший друг, как показывает практика, он мой единственный друг. И теперь его накажут из-за тебя. Его лишат дела жизни из-за тебя. Скажи Доктору, что он просчитался, потому что я не вернусь.

25

– Мы признаемся, – говорит Пит, подняв глаза.

– И чем ему это поможет? – интересуется Том, отворачиваясь от окна.

– Почему ты не сказал нам про Мию? – удивляется Ленни.

Том бросает взгляд на меня, знает про мои отношения с Кеннелом, но не выдает – сейчас не место мелким спорам.

– В стороне мы не останемся, – продолжает Пит. – Завтра состоится религиозное собрание, и кто знает, что придумает для него Доктор.

– Моя соседка, миссис Энкельс, по просьбе Йенса ходила в заброшенный дом, где держат мистера Прикли. Она сказала, что все эти дни ему не давали ничего, кроме воды. Он истощен, – говорит Ленни.

– Он может не перенести наказания, – заключаю я.

– Я не думаю, что признаваться – хорошая идея, – отмечает Том. – Да, это будет честно, но будет ли это умно?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Ленни.

– Он учил нас столько лет, – продолжает Пит, – рисковал собой ради того, чтобы мы получили образование, а ты думаешь о том, что умно.

– Да, Пит, я думаю, как поступить мудро, а не импульсивно. Признаемся и окажемся в том же доме в соседних комнатах. Нам нужно пораскинуть мозгами, чтобы вытащить его, а не угробить себя.

– Том прав, – говорю я.

– Что? – хором отзываются Пит и Ленни.

– Нил хотел, чтобы вы были умнее и мудрее. И он точно не обрадовался бы, узнав, что вас тоже схватили. Я его жена и должна разделить с ним все тяготы, а вы не вмешивайтесь. И если что-то случится… – я перевожу взгляд на Пита, – позаботься о Молли.

– Нет! Что за бред? Мы мужчины, и мы не останемся в стороне. Я не останусь в стороне. Он там из-за нас.

– Он там, потому что таков был его выбор! И мы должны уважать это.

– Если уважать – значит быть последними мерзавцами, то я не хочу такого уважения.

– Лучше час побыть последним мерзавцем, чем навсегда стать праведным мертвецом, – говорит Том. – Если Доктор все узнает, мы не сможем собираться.

– Как будто мы продолжим после произошедшего, – тихо встревает Ленни.

– Продолжим. Даже без Прикли, – отвечает Том. – Должны продолжать то, что он начал, – менять наш город, вот это будет истинным уважением.

– Как же Мия? – спрашивает Пит.

– Я заставлю ее молчать.

– Как? Убьешь ее, что ли?

– Я ее муж. Жена должна уважать мужа. Я воспользуюсь правилами Корка нам на благо.

– Раньше это не особо работало, – отмечаю я.

– Раньше я нарушал правила – они претят мне. Впрочем, пока рано об этом говорить. Нам нужно придумать, что делать сейчас.

– Тут и думать нечего. Мы взрослые и возьмем удар на себя.

– Я не согласен, – выдает Пит.

– Что же ты предлагаешь? – спрашивает Том.

– Признаться. Да, нас накажут, может быть, даже убьют, но нам не придется жить с чувством вины. Мы будем знать, что сделали все правильно.

Его глаза синеют, как летнее небо, веснушки проступают сильнее. Он как никогда похож на брата – честного, верного и преданного Сида, готового попрощаться с жизнью во благо друга. Как бы Питер ни отрицал, у них намного больше общего, чем ему хотелось бы. Мальчики Арго, вы так похожи.

– Я уже сказал. Это плохая идея, – отвечает Том. – Мы пойдем, как ягнята на заклание. Пока Йенс ничего о нас не знает. По крайней мере, у него нет никаких доказательств. Признавшись, мы сделаем Прикли хуже.

– Давайте голосовать, – предлагаю я.

Три пары глаз смотрят на меня.

– Что? Вы же знаете, что такое демократия. Мнение Тома и Питера всем понятно. Мое тоже. Значит, пока у нас два – один в пользу молчания.

Я перевожу взгляд на Ленни.

– Мне не нравится ни одно из решений. В любом случае будет много насилия. Но… Том прав.

Пит затихает на целую минуту, белеет, теряется, словно летит в пропасть – думает, его предали, а потом вскакивает и вихрем покидает дом. Дверь захлопывается, как пощечина всем присутствующим.

– Я поговорю с ним. – Ленни спешит за ним.

Том опирается на спинку кресла, устало потирая шею.

– Я могу попросить тебя кое о чем? – спрашиваю я. – Я знаю Питера: о чем бы мы ни договорились, он сделает по-своему. Ты единственный, кто может остановить его от непоправимого.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я знаю, что он важен для тебя так же, как и для меня. И он тоже знает это. Он все знает. Ему нужно немного смелости, чтобы признать это.

В лице Тома что-то меняется. Сначала он пытается поспорить, но потом его плечи опускаются.

– Он ничего не исправит, – продолжаю я, – но его чувство справедливости такое же, как было у брата, и оно может заставить его сделать что-то ужасное. Прежде всего для него самого.

– С тех пор как ты появилась, он меня не слушает.

– Слушает. Тебе лишь нужно сказать.

26

– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если Ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи Свою благодать. Дай ответы на вопросы. Выполняю ли я Твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Если так, защити меня от погибели. Убереги, чтобы я и дальше жил согласно Твоим законам и вел этих благородных и трудолюбивых людей к процветанию.

Йенс спускает курок – ничего не происходит. Будь у меня хоть один патрон, я не промахнулась бы. Я смотрю на Кеннела, пытаюсь понять, о чем он думает, что они приготовили для Нила, что они с ним сделают. Он знает, что я наблюдаю за ним, но не решается взглянуть в ответ – это плохой знак. Очень плохой. По спине пробегает дрожь. Ни рук, ни ног. Сердце бешено колотится в груди.

– Вам уже известно, что некогда уважаемый член общины Нил Прикли, выполняющий обязанности учителя, совершил страшный грех. И не один. Долгие годы этот человек обманывал, воровал и скрывал свои гнусные помыслы от общины. Он читал книги, противоречащие Законам Божьим. Книги, которые развращают и очерняют душу. Он предложил себя в качестве мужа, зная, что его семя мертво. Он украл возможность у общины шириться и процветать. Он лгал нам, а значит, лгал Господу. Если кто-то из вас успел стать жертвой его лжи, признайтесь в этом, и Господь простит вас. Моими руками он поможет вам очиститься от бесов, которых этот человек навлек на вас. Он – грешник. Страшный грешник, готовый погубить не только себя, но и нас. Но Бог будет милостив к нему, как и ко всем людям, ибо все мы рабы Божьи. Наказание должно соответствовать греху.

Я с такой силой прикусываю щеку, что чувствую железный вкус крови во рту.

– Этой ночью Нил Прикли подвергнется казни в виде распятия.

Кровь мощной волной отливает от конечностей, от головы. Они собираются его распять? Распять, как Христа?

Я подаюсь вперед, Роберт пытается схватить меня за локоть, но я вырываюсь.

– Не делайте этого!

– Миссис Прикли! – громогласно объявляет Йенс и уже тише добавляет: – Флоренс, мы понимаем, что тебе больно это слышать, но такова воля Господа.

– Вы распнете его?

– Все верно. – Он оборачивается и смотрит на крест, на котором никогда не было Христа – теперь будет. – На этом кресте. Мы пробьем ему запястья и ноги и оставим, чтобы его тело ослабло и его покинули бесы, которые в нем давно поселились.

– Его тело покинет и душа…

– Все в руках Господа.

Бей, беги или замри. Я отчаянно хочу ударить его по самодовольной морде, но не успеваю двинуться – Доктор кивает и меня хватают несколько мужчин, тех самых, которые когда-то сидели напротив и были готовы взять меня в жены. Они заставляют встать на колени и давят на плечи, не позволяя подняться.

Скрипят дверные петли, и в зал вносят Нила. Я могу лишь догадываться, что это он. На нем набедренная повязка, и каждый из присутствующих видит измученное тело в синяках и кровоподтеках. Голову венчает терновый венок. Шипы вонзились в лоб. Его глаза застилает кровь, мои – слезы. Что они с ним сотворили?

Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!

– Помолитесь же за душу этого грешника, дабы Господь простил ему грехи.

Мужчины передают меня в руки Кеннела – его хватка не менее сильная, железная. Ни сострадания, ни мягкости.

Крест такой тяжелый, что трое мужчин едва опускают его. Один из них – Джонатан Арго.

Дыхание преподобного на щеке:

– Прошу, Флоренс, не делай глупостей… Сдаться – это не всегда плохо.

Нила укладывают на крест. Йенсу подают молоток и два огромных гвоздя. Он всесилен. Он всемогущ. Он разорвет его тело и душу в клочья. Все знают это, но никто не придет на помощь.

Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…

– Он был не один! – Я не могу двинуться, но кричать мне не запретят. – Там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[97].

Лицо Доктора становится недвижимым, как маска. Он выпрямляется и обращает на меня взгляд.

– Сделайте это со мной! Не с ним! Мы одно целое. Сделайте это со мной.

– Ты права. Он был не один. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Хочешь разделить боль с ним?

– Да.

– Это похвально, Флоренс. Это очень хорошо, ибо жена – продолжение мужа. Выйди сюда.

Хватка Кеннела не ослабевает.

– Преподобный, – кивает ему Йенс.

Он отпускает меня, и я прохожу к Доктору. Слышу приглушенное, тяжелое дыхание Нила. Он дышит, все еще дышит.

Доктор притягивает меня к себе и пристально смотрит в глаза.

– Я позволю тебе страдать с ним. Ты будешь у его ног, когда мы покинем его. И ты останешься у его ног, пока его тело не покинут бесы.

– Это нечестно.

– Разве? Ты хотела разделить его боль.

– Я хотела перенести боль за него.

– Он грешник, Флоренс. Твой торг неуместен. – Жестом он просит Кеннела оттащить меня. Я кричу и вырываюсь, пытаюсь его ударить. Я пытаюсь… но он заламывает руки.

На всех картинах Христа рисуют в набедренной повязке – на самом деле ее не было, ведь распятие – это не только казнь, это прежде всего унижение. Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части… Нилу тоже ничего не оставляют. Его измученное, израненное тело слабо похоже на человеческое – все в шрамах, порезах, кровоподтеках. Доктор возвращается к казни. Молоток тяжелый, даже для него. Гвозди длинные, толстые. Их вид приносит нестерпимую боль. Полуживое тело привязывают к кресту веревками. Он не способен сопротивляться, но я еще могу. Кеннелу придется поставить мне синяки, вывихнуть плечо, переломать кости, но я не перестану бороться.

Звук. Я прихожу в оцепенение. Звук. Этот ужасающе звонкий звук железного молотка, бьющего по шляпке гвоздя. Этот звук разрываемой плоти – сочный, резкий, холодящий душу. Кровь стынет в жилах. Каждое движение заставляет его стонать от боли. Боль. Я отравлена ею навеки. Какой-то ее частью. Но даже с этой малой частью ничто не сравнится: ни порез садовыми ножницами, ни ожог на пальце, ни избиение ремнем. Ничто! Она за пределами всего, что я когда-либо чувствовала, и она разрушит меня до основания, погубит, ничего не оставив после себя.

Перед глазами все чернеет. Я не ощущаю собственного тела. Падаю. Но сильные руки не позволяют свалиться, прижимают к себе.

– Флоренс, я здесь, с тобой. Флоренс, ты слышишь? – шепчет он мне на ухо.

– Поднимайте! Поднимайте, так приказывает Господь!

Они медлят. Они не хотят этого делать? Люди не хотят этого делать?

Но крест поднимается. Скрипит. Из груди Нила вырываются хрипы. Иисус провел на кресте шесть часов – Нил не протянет так долго.

– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его…[98]

– Отпусти, прошу…

Кеннел ослабевает хватку – такое редкое милосердие с его стороны, – и я ползу к кресту. Я должна быть там, возле его ног. Меня не останавливают – я слишком жалкая и слабая, чтобы представлять угрозу. Всего лишь женщина.

На лодыжке защелкивается браслет, цепь крепится к кресту. Я могу освободиться, но не хочу. Его боль – я должна ощущать ее, хотя бы какую-то ее часть. И Доктор знает, что я нуждаюсь в этом. Если не будет больно, то от меня ничего не останется, меня поглотит вина.

– Не забудьте помолиться, перед тем как лечь спать, чтобы этот человек получил свое искупление.

Звуки, запахи, лица – все плывет кругом. Его кровь – железный, тяжелый запах – стекает по кресту на мои руки. И я снова и снова слышу эти звуки: гвоздей, вбиваемых в его тело, хрипы из его груди.

– Флоренс…

Кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.

– Уходи!

– Я просил тебя не вмешиваться.

– Иди к черту! Молчи дальше – будь его марионеткой.

– Я отстегну тебя, и ты пойдешь со мной.

– Нет. Оставь…

Он тянется к моей ноге, но я отползаю – не позволяю дотронуться.

– Убирайся! Вон! Пошел вон!

Я не оставлю его. Скручиваюсь у креста. Его кровь. Такая густая и теплая. Капает, отсчитывая минуты его агонии.

Кеннел стоит в тишине пустого зала, смотря то ли на распятого Нила, то ли на меня. Когда он скрывается за дверью, я даю волю слезам. Нет, не слезам. Не только им. Я вою, как дикое животное.

– Что мне делать, Нил? Что мне делать?

Время останавливается. Время течет слишком быстро. Время…

Лицо Нила меняется: круглеет, светлеет, и на нем появляются веснушки. Оно становится лицом Сида Арго. Этот город распял и его. Забрал у меня…

– Прости, прости за все. Я не хотела… Я никогда не хотела тебе дурного.

От слез начинается мигрень, я ничего не вижу. Боль такая сильная, что хочется кричать, но я не имею на это права. Я пытаюсь… нет, я не пытаюсь. Капитуляция – единственный выход. Я могу только надеяться, что его грудь будет вздыматься, когда крест опустят на землю.

– Теперь он чист, – говорит Йенс спустя мучительную вечность, тенью нависая надо мной в рассветном мареве.

Я привстаю, поднимаю взгляд – взгляд, способный прожечь дыру, проткнуть насквозь. В негреющих, но ярких лучах солнца кажется, что его голова окружена нимбом. Но нет! Он не ангел и не дьявол. Сгусток ярости, что поглотит меня.

– Что ты такое?

– Мессия Господня.

Он достает из кармана ключ и отстегивает мою лодыжку.

Крест опускают.

Что сказать? Что сделать? Я проиграла. Мы проиграли, и Нил жестоко поплатился за это. Я боюсь касаться его, чтобы не сделать хуже. Боли слишком много – я не могу вздохнуть. Доктор покидает зал – знает, что победил, оставляя меня расхлебывать все, что сотворил, оставляя меня лужей, пеплом на полу наедине с измученным окровавленным телом.

Если бы Господь существовал, он не позволил бы этому случиться. Если он существует и позволяет это, я никогда не стану служить этому существу.

Я свободна, могу идти, но не хочу – я останусь с ним. В Индии вдова восходила на подготовленный погребальный костер подле тела мужа. Ее сжигали заживо, чтобы позволить их душам соединиться в другом мире. Такой же обряд существовал и в Северной Скандинавии. Некоторые женщины уходили добровольно, других принуждали. Если бы я могла, я бы ушла за ним… с ним. С Нилом. С Сидом. Без страха и сожаления. Если бы не Молли, я бы ушла…

Все в тумане, неподвижно, зыбко. Я на краю обрыва, и у меня перехватывает дыхание. Я беру кувшин – в нем совсем немного воды. Я испытываю мучительную жажду – стенки горла ощущаются как листы наждачки, – но умываю его лицо. Тщетно пытаюсь привести в сознание. Если у него и есть пульс, я не могу его прощупать – мои конечности онемели. Моя душа онемела. В висках пульсирует. Я слышу, как бьется сердце в горле, но не слышу мыслей.

– Прошу, Нил, прошу…

Я стягиваю с себя свитер, в зале очень холодно, но я должна прикрыть его наготу, должна избавить от этого ужасного унижения. Ему все равно, но мне нет. Я буду бороться за него: его душу и тело. Кроме меня, никто этого не сделает.

Я не решаюсь снять венок – терновые шипы забрались глубоко под кожу. Глажу Нила по щекам. Когда-то у него было прекрасное мужественное лицо. В этом мужчине был стальной стержень, несгибаемая воля, неукротимая отвага. И они все еще там. Его не сломить. Нет, таким, как Доктор, никогда не сломить Нила. Они уничтожили сосуд. Лишь сосуд.

– Что мне делать? Что мне сделать?..

Кажется, его ресницы дрогнули. Я замираю в страхе спугнуть жизнь. Он открывает глаза, залитые кровью. Губы подрагивают. Он шепчет что-то, и я склоняюсь ко рту в попытке расслышать – нежно, осторожно. Слабая искра жизни. Не затушить бы.

– На обороте…

– Что? Я не понимаю. Тебе нельзя говорить. Молчи. Прошу. Нил, прошу… Я позову на помощь…

Его глаза закрываются.

Крест разбивает меня вдребезги.

Все заливает кровью. Его кровью.