Одиннадцать лет спустя

Она вдыхает соленый воздух. Ветер высвобождает светлые пряди из небрежного пучка на затылке.

– Люблю океан.

– Может быть, тебе надо было становиться моряком, а не ветеринаром?

– Может. – Она подергивает хрупким плечиком. – Жизнь длинная.

– Как же ты оставишь своего принца?

Она расплывается в улыбке и выставляет руку перед собой, любуясь кольцом, – камень блестит, пылает в умирающих лучах солнца.

– Никак не могу привыкнуть, – шепчет она, кладет голову мне на плечо и берет под руку.

Она обручена. Моя малышка обручена. Питер – ее лучший друг детства и с этой зимы официальный жених. И я даже не знаю, кто выпрыгивает из штанов больше от этого события – она или я.

– Миссис Арго благословила нас.

– Правда?

Они ездили в клинику две недели назад, но она не говорила об этом, а я решила не лезть в душу, пока она сама не захочет поделиться.

– Раньше мы и не надеялись, что к ней вернется речь. – Она выпрямляется. – Она спрашивала о тебе.

– И что же ты сказала?

В ее глазах проскальзывает озорной огонек.

– Что ты мутишь с нереально горячим священником.

– Это отвратительно, – фыркаю я и толкаю ее плечом, едва сдерживая смех, и уже серьезно добавляю: – И это не так называется.

– Я сказала, что ты счастлива. Она обрадовалась.

– Бу! – Питер подскакивает сзади, заставляя нас обеих вскрикнуть.

Молли заряжает в него песком.

– Тише, тише. У меня тут кое-что есть.

– Воздушный змей!

– И никакой не змей, – бурчит Питер.

– Я почти дипломированный ветеринар и совершенно точно могу сказать, что это змей.

– Его зовут Вилли.

– И кто так решил?

– Я, потому что отдал за него целое состояние. Вы хоть представляете, какие тут цены?

Молли вскакивает на ноги и отряхивает джинсы.

– Хочу запустить.

– Нет, я первый!

– Почему ты первый?

– Смотри, сколько тут ниточек.

Молли упирает руки в бока.

– Не ниточек, а веревочек. И уж с ними я как-нибудь разберусь. – Она тянется за змеем, но Пит отступает.

– Это вообще-то хвост.

И как эти двое умудряются найти общий язык? Но я рада, что Питер делает ее такой – беззаботной, веселой, счастливой. В Корке ей этого не хватало.

– Как дети малые, – ворчу я, не в силах сдержать улыбку.

– Ну же! – Молли подскакивает ко мне. – Вставай! Запустишь с нами.

– Я посмотрю отсюда.

– Уверена?

– Развлекайтесь, малышня.

– Как скажешь, старушка, – отвечает она и с каким-то странным прищуром говорит: – Все будет супер.

– Все уже супер.

Она убегает за Питом, который позволил змею взлететь.

– И без меня!

Я обхватываю колени, смотря ввысь. Хотелось бы мне так же, как Вилли, уметь летать, взмыть в оранжево-фиолетовое небо под кучевые рваные облака. Тогда я… Впрочем, не сейчас.

В кармане вибрирует телефон, я вижу его имя, и сердце замирает. Оно все еще замирает. Я принимаю звонок и прижимаю телефон к уху, устремляя взгляд вдаль, за горизонт. Если бы только я могла увидеть Корк и новую церковь Святого Евстафия…

– Никак не привыкну к этой штуке. Слишком большой экран и ни одной кнопки.

– Эта штука называется «телефон». Но, если не нравится, могу забрать.

– Нет, Флоренс, мне нравится. Спасибо.

– Как ваши дела, преподобный, помимо трудностей с техникой?

– Думаю, тебя скорее интересует мой разум.

– И что с ним?

– Занят тобой.

Я устало усмехаюсь.

– Это мне известно. Меня больше интересует контекст.

– Самый что ни на есть непристойный.

– Святой отец, после этого разговора вам нужно прочитать Евангелие от Матфея.

– Обязательно, – отвечает он, но не продолжает поддерживать шутку.

– Как Леонард?

– С ним все в порядке.

– А если он передумает? – Я спрашиваю об этом каждый раз.

– Этого не будет. Я в нем уверен, – отвечает он и мягко добавляет, становясь моим Кеннелом: – Я вернусь к тебе, Флоренс, и на этот раз навсегда. Через год. Если быть точнее, через девять месяцев и две недели, как и обещал. Я всегда выполняю обещания.

– Город нуждается в тебе… больше, чем я. Не могу разорвать твою жизнь пополам.

– Она разорвалась пополам в тот день, когда я увидел тебя. Я не отступлюсь. Я не Патрик.

Я качаю головой, пытаясь подавить жжение в глазах.

– Я знаю… знаю, что не Патрик.

– Пока Молли с тобой, ты счастлива и без меня.

– Сегодня – да, но обычно я просто существую.

– Прости меня. За ожидание и за то, что стараюсь быть верен своим клятвам.

– За это я тебя и люблю.

Он замолкает. Я сказала это. Я позволила себе сказать это вслух.

– Я тоже люблю тебя, и поэтому я сделаю правильный выбор. Несмотря на все препятствия и обстоятельства, им будешь ты.

От этих слов слеза, притаившаяся в уголке глаза, течет по щеке.

– Я знаю, Кеннел. Знаю.

– Тебе удалось сделать то, о чем мы говорили?

– Я не выполню это и через сотню лет.

Даже не видя его, я чувствую его желание пронзить меня недовольным взглядом.

– Да, Кеннел. Я попрощалась с Сидом. Он обрел свой покой.

– А ты?

– И я.

– Ты поможешь обрести его мне?

– Через девять месяцев и две недели…

Как только он оторвет эту часть от себя, как это сделала я одиннадцать лет назад, я помогу обрести ему покой.

– Ловлю тебя на слове, Флоренс Вёрстайл.

– До завтра?

– До завтра.

– Спокойной ночи.

– О нет, спокойной она не будет, пока я думаю о тебе.

– Евангелие от Матфея. Глава шестая, стих тринадцатый. Да не введи нас в искушение, но избавь от лукавого.

– И кто из нас двоих священник? – усмехается он. – Спокойной ночи, Флоренс.

Я скидываю звонок и совсем как девчонка сижу и таю, прижав телефон к груди. Из забытья вырывает настойчивое, но мягкое похлопывание по плечу – улыбающаяся во все тридцать два Молли едва не подпрыгивает на месте.

– Я должна показать тебе кое-что. – Она хватает меня за руку и заставляет подняться на ноги. – Вставай, вставай!

– Да что такое?

Она поворачивает меня спиной к океану. Взгляд сразу находит его – неосознанно я давно чувствовала, что он рядом. Я сглатываю, чтобы прогнать ком, образовавшийся в горле.

– Мы умеем устраивать сюрпризы.

– Не догадалась? – спрашивает Пит. Он запутался в веревке.

– Нет!

Не могу сказать ни слова.

– Ну же, – она подталкивает меня вперед, – иди.

Она до сих пор не знает всего. Не знает, чего мне стоило спасти ее и себя. Нас. Но он знает.

Я делаю шаг, еще один. Кеды утопают в песке. Он отталкивается от «Шевроле Камаро», делая несколько шагов навстречу. Я перехожу на бег и вскоре оказываюсь в его объятиях. Глубоко вдыхаю, вбираю в себя его запах – ладан и фимиам у него под кожей. Я расслабляюсь и одновременно будоражусь, когда ощущаю биение его сердца.

– Спокойной ночи? Ты слишком хороший лжец для священника.

– Может, поэтому меня и вышвырнули?

– Вышвырнули?

Он отстраняется и легонько касается моего подбородка.

– Солгу, если скажу, что не помог им.

– Девять месяцев…

Он пожимает плечами.

– Это был срок с запасом. Надеюсь, ты не исчезнешь? Я позволил себе кое о чем умолчать. Но я хотел сделать сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы, но этот удался. А как же Корк?

– С деньгами Хелен, выдержкой Томаса и преданностью Леонарда он станет хорошим местом. Он уже стал лучше. Возможно, даже тебе в нем понравилось бы. – Он переводит взгляд за мое плечо. – Привет! – машет он Молли.

– Быстро же вы примчались. Мы с Питом собирались закапывать ее в песок.

– Мне понадобилось всего десять минут, чтобы разобраться с навигатором.

– Это успех.

– Как я смотрюсь?

Он поворачивается на триста шестьдесят градусов. На нем черные джинсы и дутая куртка, под ней виднеется серо-голубой лонгслив. Ему идет голубой цвет. На самом деле нет цвета, которой бы ему не подошел.

– Честно? – Молли картинно выгибает бровь.

– Ладно, не важно, – отмахивается он.

– Извините, преподобный, но прикид священника вам шел намного больше. Без обид.

Кеннел вскидывает руки в примирительном жесте. Я не впервые вижу его в обычной одежде – он великолепен в любом виде. Молли считает, что священником его делает одеяние, однако это не так, и мы оба знаем это: теперь он будто бы как все, но он не станет как все, даже если продолжит носить мирскую одежду сотни лет. Кеннел может оставить сан, но не отказаться от него. В глубине души он никогда не будет свободен ни от церкви, ни от Корка. И я тоже. В этом заключается проклятие и благословение города – как бы сильно ты его ни ненавидел, ты все же его любишь и оставляешь в нем частицу души и сердца. Порой даже слишком большую.

– Короче, мне нужно отнять у Пита этого чертова змея. – Она смущается из-за выбора слов, но потом вспоминает: – А точно, вы же больше не священник, и я могу ругаться сколько захочу. Ладно, все. – Она пытается куда-то деть руки и выглядит еще более забавной. – Разбирайтесь, только без рукоприкладства – я ушла. Вы меня даже не заметите.

– Ты надолго? – спрашиваю я.

– Навсегда.

По телу пробегает дрожь, я упираюсь ему в грудь кулаками в невольной попытке оттолкнуть. За эти годы мы пытались быть порознь, но так и не смогли расстаться, придумывали правила и нарушали их, выбирали нейтральную территорию и проводили вместе часы и даже дни, но в итоге он уходил, несмотря на то что мы оба хотели, чтобы он остался. Я улыбалась, целовала его на прощание, желала удачной дороги, уверяла, что со мной все в порядке, но, как только дверь номера закрывалась за ним, я утыкалась в простыни и наволочки, пахнущие им, и предавалась слезам, до боли сжимая его крестик – неделями приходила в себя. Отношения на расстоянии в одиннадцать лет… Такого и врагу не пожелаешь. Я перестала верить в то, что когда-нибудь это закончится, но больнее, чем отпустить его на время, было бы отпустить его навсегда.

– Не обещай того, что не сможешь выполнить.

Он притягивает меня к себе за запястья, целует в тыльную сторону ладони, а после достает из кармана кольцо – кольцо с зеленым демантоидом – и надевает мне на безымянный палец правой руки. На левом я ничего не чувствую.

– Как бы тебе этого ни хотелось, но я не Патрик.

– Знаю.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет.

– Одиннадцать лет – долгий срок, Флоренс. Я могу уйти, как только ты попросишь.

– Не попрошу.

Он снова заключает меня в объятия. Я не хочу быть больше нигде, только в его руках. Он целует меня в лоб и берет за руку.

– Пойдем. Покажешь мне пляж, змеев и… что здесь еще интересного? Я никогда не был на море, не говоря об океане.

– Не может быть!

– Конечно. В Пенсильвании нет выхода к океану.

Он улыбается, но в этой улыбке много боли, в его душе столько ран, которые нужно залатать. Как я скрываю от Молли прошлое, чтобы уберечь ее, так и он скрывает его от меня. Я не позволю ему скрываться.

– Как же церковь Святого Евстафия? – спрашиваю я, крепко сжимая его руку, пока мы прогуливаемся вдоль волн.

– Леонард неплохо справляется. Вообще-то он справляется гораздо лучше, чем я. Он нашел свое призвание.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Я только и делал, что отговаривал его от этого, но он стоял на своем, хотя Леонард не тот человек, который будет действовать назло. Он хороший священник. Добрый и мягкий, обладающий чувством долга и справедливости. А самое главное, лишенный амбиций, сомнений и стремления к власти. Именно такой сейчас нужен городу.

– Но он слишком молод.

– Ему двадцать восемь. Ты была всего на три года младше, когда мы познакомились.

– И я понятия не имела, что делать со своей жизнью.

– Я верю в него. А ты доверься мне, ладно?

Я прикусываю губу, погружаясь в раздумье, а потом снова пытаюсь задать вопрос. Предвосхищая это, он говорит:

– Я отвечу на любые вопросы, но завтра. Хорошо?

– Ладно.

– Какие планы на вечер?

– Посмотрим, как пускают змея.

– Я тоже хочу попробовать. – Его щеки слегка розовеют, глаза приобретают оттенок заката – оранжево-фиолетовый, он выглядит совсем как мальчишка.

– Это не ко мне. Всем заправляет чета Арго.

Пит обнимает Молли со спины, целует в щеку и передает ей в руки веревку от змея.

– Я смогу договориться.

– Даже тебе с ней не справиться. Эта девчонка уболтает самого дьявола.

– Вся в тебя. Но у меня есть пара приемчиков.

– Не потерял навык?

– Вот и посмотрим.

Прошло десятилетие, и он изменился, но годы не властны над его красотой. В лучах умирающего солнца он прекрасен. Жилка вздулась на лбу. Я хочу коснуться ее губами и делаю это, а потом кладу голову ему на грудь, слушая мерное биение сердца.

Волны лижут скалы. Прищуриваюсь от лучей закатного солнца в попытке разглядеть силуэт вдали. Сердце начинает биться чаще – рыжие волосы. Они развеваются на ветру, пряча его лицо с веснушками. Впервые за столько лет Сид Арго улыбается мне, а потом растворяется в океанской пене. Он больше не потревожит меня. Как и я его. Это чувство греет душу.

Прощай, любимый! Я отпускаю тебя, чтобы ты наконец обрел свой покой.

Я свой обрела.