64. Флоренс Вёрстайл

Двадцать второе июня – день рождения Сидни Лэндри Арго. Ему исполнилось бы восемнадцать лет. И хоть его уже не было с нами, Пит, я и миссис Арго решили отметить это событие. Тихо. В кругу нашего небольшого сообщества. Миссис Арго приготовила праздничный торт. В нем было восемнадцать свечей и никаких цитрусовых – у Сида на них аллергия. Свечи задул Пит. Я загадала одно-единственное желание: пускай Сиду будет хорошо, где бы он ни был.

Мы старались не молчать за столом, чтобы не превращать день рождения в поминки. Когда Пит ушел наверх, мы остались с миссис Арго вдвоем. Она немного похудела, и даже ее рыжие волосы стали менее яркими, но она осталась все такой же теплой и держалась очень стойко, за что я зауважала ее еще сильнее.

– Налить тебе чай? – спросила вдруг она, хотя моя чашка опустела лишь наполовину.

– Да, пожалуйста.

Она взяла чайник и налила чай до самых краев, так что он чуть пролился. После поставила чайник на прежнее место и снова села рядом.

– Знаете, когда я пришла к вам впервые, мы с Сидом говорили о вас, – призналась я, улыбнувшись. – Точнее, я сказала ему, что вы мне нравитесь. Я сказала ему так, а на самом деле подумала: вот бы и у меня была такая мама. Вот бы вы были моей мамой, такой, которая ждет со школы, готовит вкусные пироги, интересуется, как прошел день и что я буду делать вечером… Простите, я на самом деле не имею понятия, зачем все это говорю…

Она ничего не отвечала, только смотрела. Но не безразлично, не холодно и не жалостливо, как другие, – она смотрела с теплотой и мудростью. С тех пор как умер Сид, я ни у кого не видела такого взгляда.

– Я просто… после его смерти мой мир развалился на части, а мне даже не с кем поделиться этим. И мне почему-то показалось, что вы поймете. Простите. – Я стыдилась того, что заговорила о своих чувствах. Ей и так было нелегко.

Она довольно долго молча ла, а потом накрыла мою руку своей. Она оказалась не слишком мягкой, но по-матерински теплой.

– Ох, Сид, мой любимый мальчик. Как же я его любила! И всегда боялась за него. Жутко боялась. Когда у него обнаружили порок сердца, а позже еще и выяснилось, что это нельзя вылечить, я чуть с ума не сошла. В глубине души я понимала, что он может умереть в любую секунду. Ему запретили все, что могли делать здоровые дети. Но даже когда он был маленьким, он не жаловался. У него в те времена часто бывали сильные боли. Но он не плакал, лишь приходил и говорил: «Мама, мне нужно в больницу», – и все, больше ничего. Он был таким смышленым. Правда, непоседливым. – Она усмехнулась, но в глазах все равно стояли слезы. – Когда он подрос, то приступы перестали быть такими частыми. Но я все равно боялась за его сердце. А оказалось, что зря, ведь умер он совсем не от этого. – Она затихла, больше не в силах говорить.

Я накрыла ее руку своей свободной и, как обычно, ледяной, но она не вздрогнула.

– Я думаю, он был хорошим, поэтому его и забрали. Всегда забирают лучших.

– Я бы предпочла оставить своего хорошего сына себе.

– Знаю, вам сейчас ничто не поможет. Вы смотрите на меня и думаете: «Какого черта, почему он, почему не кто-нибудь другой? Почему не она, в конце концов?» А я скажу, что у него всегда была слишком светлая голова и слишком большое сердце для этого места. И я искренне верю, что сейчас он в лучшем мире. Я верю. – Последняя фраза прозвучала совершенно отстраненно, будто была произнесена вовсе не мной, будто была произнесена не для нее, а для меня.

– Я часто плачу по нему, – призналась она, – но делаю это наедине. Муж… он тоже переживает, но он совершенно безэмоционален. И конечно, я не хочу, чтобы Пит увидел, поэтому я делаю это, когда никого нет дома или в ванной. На какое-то время становится легче, но лишь на какое-то. И иногда понимаю, что уже не хочется плакать, что я устала от этого, но слезы все равно продолжают литься…

Она замолчала, а я не стала отвечать. Казалось, все то, что мы могли высказать словами, было высказано, а остальное мы и так чувствовали. Мы сидели в тишине. Никто так и не притронулся ни к чаю, ни к остаткам торта.

Когда я засобиралась уходить, она сказала, что я так ничего и не выпила. Я ответила, что это неважно. Она предложила сделать новый чай – этот совсем остыл. Я поблагодарила ее и согласилась. Просто потому, что мне не хотелось возвращаться домой. Она, похоже, обрадовалась, что я останусь. В ее доме наедине с собственными мыслями ей было так же больно и одиноко, как и мне в моем. Чай мы пили молча.

Флорен Сид

Запах сладкой ваты. Именно его я почувствовала, как только оказалась там. Солнце светило как никогда ярко, но не палило. Дул легкий ветерок, приятно гладя кожу. Царила тишина. Передо мной по-королевски раскинулся огромный шатер с одним высоким куполом посередине и четырьмя другими чуть пониже по бокам. Шатер был белым, лишь внизу и на куполах виднелись темно-красные полосы и ромбы. Вокруг шапито и намного миль дальше я не видела ни одной живой души, только шатры поменьше, но безлюдность места не страшила.

Я прошла к входу в главный шатер, помедлив, ведь внутри меня ждала чернота. Но из нее вдруг вышел ты. В черном фраке, на пиджаке поблескивали шелковые лацканы. Белоснежная рубашка, бабочка, жилет и перчатки в тон слепили глаза. Ты никогда не выглядел так прежде, но даже это казалось неважным, потому что ты был рядом. К тому же этот образ тебе очень шел.

– Сид… – выдохнула я, на глаза тут же навернулись слезы.

Ты улыбнулся, протянув мне руку:

– Идем, я покажу тебе здесь все.

Я взяла тебя за руку, и вместе мы прошли в темноту. Внутри было безлюдно. Здесь находились места для зрителей и круглый манеж для выступающих. Приглушенные немногочисленные софиты освещали лишь манеж.

– Здесь красиво.

– Это и есть цирк. Мой цирк. Мой рай. Я назвал его ФлоренСид.

– ФлоренСид, – повторила я, смакуя это чудное слово, сложенное из наших имен.

Мы прошли немного дальше, в середину манежа.

– Твой цирк, говоришь?

– Да, но я не просто хозяйничаю, а еще и показываю фокусы. – Ты завел руку за мое ухо, достав из воздуха монету в один доллар с чеканкой парящего орла, и вложил ее в мою правую ладонь. Я рассмотрела монету, а после сжала с такой силой, что ногти больно впились в кожу.

– А я думала, ты боишься сцены.

Ты усмехнулся.

– Это же моя детская мечта. Здесь нет страхов.

– А что есть?

– Все остальное: акробаты, гимнасты, жонглеры, клоуны, музыканты, костюмеры, гримеры…

– Дрессировщики?

– Нет, – ты покачал головой, – мы не работаем с животными. Это ведь люди могут выбирать, а для животных это было бы мучением. Я не хочу их мучить. Я никого ни к чему не принуждаю. Все, кто работает здесь, делают это по своей воле и желанию. Правда, у нас есть попугай. Ара – один из немногих видов, умеющих говорить. Но мы не держим его в клетке. Он пару раз улетал, но все равно возвращался.

И тут откуда ни возьмись прилетел огромный красно-сине-зеленый попугай. Он сел к тебе на плечо и внимательно изучил меня глазками-пуговками.

– Привет, – каркнул он.

– Здравствуй, – ответила я, улыбнувшись. – Как тебя зовут?

– Жак. Птичку зовут Жак, – деловито представился он. – А тебя… тебя как зовут?

– Флоренс.

– Жаку приятно познакомиться с Флоренс.

– Мне тоже приятно с тобой познакомиться, Жак.

Еще с минуту он сидел у тебя на плече, а после взмыл к потолку и кружил там, пока мы разговаривали. Только подняв голову, провожая Жака взглядом, я осознала, насколько гигантским был шатер. Купола возвышались высоко над головой, так высоко, что разглядеть потолок не представлялось возможным. Верх окутала чернота, однако что-то, подвешенное к каркасу, поблескивало то тут, то там, словно звезды.

– Здесь так… спокойно, – призналась я, переводя взгляд на тебя.

– Это пока. Во время представлений здесь куча народу. У нас каждый день аншлаг. Некоторые так хотят увидеть представление, что даже готовы стоять в проходе.

– А когда начинаются ваши представления?

– Каждую ночь. В двенадцать часов.

– Поздновато, – я посмотрела на наручные часы, хотя вообще-то у меня никогда их не было, – но я успею. Остался целый час. – Меня не смутило, что пару минут назад светило солнце. – Мне так хотелось бы остаться и увидеть…

Ты покачал головой:

– Нет.

– Сид, позволь мне остаться здесь. С тобой, – прошептала я.

Ты взял мое лицо в свои руки.

– Нет, это представление не для тебя. Пока не для тебя. Ты должна уйти.

– Не прогоняй меня. Пожалуйста, позволь мне остаться. В том мире так плохо, так одиноко без тебя.

– Я знаю, знаю, – ответил ты, легко поцеловав в уголок губ. – Но твое время не пришло. Оно придет еще очень нескоро.

– Сид, я знаю, что это сон. В том мире, куда я должна вернуться, я сплю. И если я уйду, никто не заметит. Я уйду тихо, мне даже не будет больно. Позволь мне остаться, чтобы мы наконец были вместе. Ты ведь этого хочешь.

– Хочу, но не так.

Клянусь, я не хотела, но слезы сами покатились по щекам.

– Я спас Синтию, думаешь, не спасу тебя? Несмотря ни на что, она мой друг, а ты… ты намного больше… И ты вернешься, получишь диплом, неважно какой: гарвардский, бостонский, йельский или какой-либо другой, и станешь адвокатом. Самым лучшим адвокатом в Америке, если не в мире. И будешь помогать людям, тем, у кого нет таланта к четкому построению сложных предложений.

Я усмехнулась сквозь слезы.

– Сейчас, пока ты молода, ты думаешь, что у тебя много времени. Но это не так. Даже если ты проживешь еще век, времени ничтожно мало. Оно пролетит так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. А пока оно есть, потрать его с пользой.

– Но…

Ты приложил палец к моим губам, не дав сказать.

– Ты проснешься. В отличие от твоей жизни мои представления будут идти вечность. Каждую ночь. Ты всегда успеешь попасть сюда. Ко мне. Я буду ждать тебя. Я обещаю, что оставлю одно свободное место в первом ряду специально для тебя. Оно будет пустовать до тех пор, пока ты не вернешься сюда. А вернешься ты только после того, как наступит закат твоей жизни в окружении детей и внуков. – Ты прижался своим лбом к моему, чуть крепче сжав мою голову. – А пока сделай все так, как я сказал. И никогда, слышишь, никогда не отчаивайся. Главное, во что должен верить каждый, – это в себя.

Из-за слез я дрожала всем телом.

– Ты подслушивал, – заметила я, услышав, что ты повторил то, что я говорила Питу.

– А как же. Флоренс Вёрстайл плохого не посоветует. Флоренс умная. Она все знает, – усмехнулся ты, повторяя слова Молли.

Ты не проронил и слезы, но я знала, что тебе тоже больно.

– Возвращайся, Вёрстайл, и измени этот пакостный, грязный, несправедливый мир к лучшему. Тебе это под силу. Мы оба знаем, что под силу.

На прощание я поцеловала тебя солеными губами, продолжая плакать. А после проснулась в своей постели. Я проснулась спокойно, не так, как обычно просыпалась, когда снились кошмары. По щекам катились слезы, а в правой ладони была стиснута монета в один доллар с чеканкой парящего орла.

65

Кроме миссис Арго, я говорила о смерти Сида только с Патриком. Он понимал меня с полуслова, поэтому часто мне не приходилось договаривать. Он не заставлял молиться, не говорил, что только бог поможет в моем горе, он просто был рядом. Мы беседовали с ним обо всем, гуляя в аллее, ведущей к его дому. Казалось, у него есть ответ на любой вопрос. С ним я чувствовала себя спокойно, будто ничего и не произошло.

Часто мы сидели в его кабинете, по периметру которого стояли книжные шкафы. В центре комнаты красовался темный дубовый стол. Над ним на стене висело распятие. Мне нравилось это место. Оно было в духе Патрика, такое же основательное, как и он сам.

Однажды я пришла к нему с самого утра. Когда мы оказались в кабинете, Патрик распахнул передо мной дверцу единственного закрытого шкафчика, где, словно святыня, на подставке, обтянутой красным бархатом, лежала черная книга. На обложке было выведено золотыми буквами: «Устав».

– Можешь взять, – разрешил священник.

Я медлила. Мне не хотелось прикасаться к этой книге. Я испуганно посмотрела на Патрика, а он лишь кивнул мне, и тогда я все же решилась взять устав в руки.

– Он тяжелый.

Я держала его словно новорожденного ребенка, боясь уронить, а после положила на письменный стол.

– Втрое больше нынешнего устава.

– Почему? Из-за шрифта? – Я провела пальцами по рифленой обложке. Похоже, это была настоящая кожа.

– Нет, шрифт все тот же.

– Но… но тогда почему?

– Открой.

И я открыла. В разделе «Общение» я насчитала сорок пунктов, хотя знала, что их всего семнадцать. В других разделах увидела ту же картину.

– Это не наш устав. Что это?

– Это устав, но старая копия, – объяснил он, переворачивая до последней страницы, где в конце подписал год получения и имя.

– Тут гораздо больше пунктов. Куда они делись?

– Я их упразднил, – ответил он спокойно, закрывая книгу.

– Упразднили?

– В течение всех тех лет, которые я являюсь членом городского совета.

– Я думала… Я помню, Реднер говорил, что упразднить правила городского устава практически невозможно.

– И он был прав, – священник кивнул, – в некоторой степени. Это занимает очень много времени. Под словом «очень» я подразумеваю годы.

– Но у вас ведь есть власть, почему не сделать это сейчас? Одним махом. И покончить со всеми правилами.

– Ты забываешься. У меня есть власть не потому, что я священник, не потому, что провожу службы, а потому, что люди мне доверяют. Я добился этого доверия. Я знаю их. Многие семьи – потомки основателей Корка. Они приросли к этому месту. Любое изменение вызывает в них ужас. Они привыкли к уставу, к чему-то, что указывает им, как себя вести, когда возникают сомнения. Я не могу в одночасье прийти и уничтожить все это. Они перестанут мне доверять, поэтому я предпочитаю действовать неспешно, но верно. Я хочу что-то изменить – я люблю этот город, а то, что мы творим здесь, это… это не имеет никакого отношения к богу.

– Так вы это понимаете?

– Я думаю, в глубине души это все понимают. – Это признание далось ему слишком тяжело.

– Но в Корке все еще множество чудовищных правил.

– Да, но было хуже. Раньше религиозные собрания проводились каждую неделю, и представал перед ними далеко не один человек. Даже за разговор с незнакомой девушкой ее отец мог избить тебя до смерти. И никто бы ничего не сказал.

– Но вы же отмените религиозное собрание?

– Не сейчас. Это будет последним шагом. Оно слишком нравится людям.

– Но почему? Это же варварство.

– Они закованы в правила, как в кандалы. Хоть где-то им нужно высвобождаться от скрытой агрессии, таящейся в них. Поэтому существуют религиозные собрания. Какими бы безобидными люди ни казались, они все равно отчаянно жаждут зрелищ, особенно если у них куча хлеба.

– И поэтому вы расстались с моей матерью? Чтобы спасти Корк?

– Я не расставался с ней – она рассталась со мной. Она не верила, что я смогу что-то изменить, что вообще кто-то сможет, а я всегда знал, что должен. Она и слышать об этом не хотела. Просто хотела сбежать отсюда.

– Я не могу винить ее.

– Как и я. Ведь я знаю, как тяжело ей жилось в доме отца. Иногда я думаю, что будь она человеком, она бы давным-давно умерла, ни один человек не пережил бы того, что пережила она. Поэтому я ее отпустил, смирившись с тем фактом, что у нас были разные цели в жизни. И никто не захотел уступить другому.

– И что в итоге? Вы оба одиноки.

– Я? Нет. У меня есть мой город. Моя вера. Это больше, чем есть у многих.

– А как же она? У нее-то нет ничего.

– Это неправда. Она нашла покой. Наверное, впервые в жизни. Раньше она не знала, что можно убежать от чего угодно, кроме самой себя. И теперь она перестала бегать.

Его глаза в тот день были такого же цвета, как и прежде, но что-то изменилось в них. И хоть я долго и пристально всматривалась, но все же так и не смогла понять, что именно.

Патрик вернул устав на прежнее место и закрыл шкаф.

– Зачем вы храните его?

Он повернулся ко мне и подошел ближе.

– В качестве напоминания. Когда кажется, что все плохо, я открываю этот шкаф, смотрю на прежний устав и понимаю, что все познается в сравнении. – Его губы тронула легкая улыбка. – У меня большие планы на Корк, так что, если ты вернешься сюда через четыре года, тут станет лучше. Ненамного, но лучше.

– Я в этом не сомневаюсь. Только возвращаться мне не придется, – сказала я, горестно вздохнув, хотя уже смирилась с этим, – я не еду в Гарвард.

– Что ж… – Он обошел стол, остановился возле выдвижных ящиков и, достав оттуда белый конверт, вернулся ко мне. – Я знаю, что до твоего дня рождения несколько месяцев, но что-то мне подсказывает, что этот подарок ты захочешь получить раньше.

Патрик протянул конверт и, когда я взяла его, заложил руки за спину. Конверт вскрыли или, судя по всему, никогда не запечатывали. Боязливо засунув в него глаз, я заметила одну-единственную бумажку. А после, наполовину вытащив ее, поняла, что это чек на большую сумму. Очень большую.

– Тут…

– Деньги. На обучение. Столько, сколько нужно. И даже больше.

– Но как же? – спросила я удивленно скорее у самой себя. – А может… – Я хотела сказать, что верну все до цента, как только заработаю.

– Не надо.

– А что, если…

– Возьми.

– Нет.

– Не стоит быть настолько упрямой. Не повторяй ошибок своего отца.

– Какого из них?

Он чуть задумался.

– Любого.

Я закусила губу, сомневаясь.

– Но… но я действительно не могу это принять, – добавила я, дрожащими руками засунув чек обратно в конверт, и протянула его Патрику. Он не шевельнулся.

– Можешь. И примешь. Я твой отец, – серьезно заключил он.

Он выглядел таким молодым, благородным и в то же время родным. Мне вдруг стало так грустно и одновременно радостно, что я чуть не расплакалась. Пару секунд я молча стояла, но так и не нашлась, что возразить, поэтому просто прижалась к нему, обвив руками. Он сперва растерялся, но после обнял меня в ответ и еле ощутимо погладил по волосам. Его сердце колотилось так быстро, что, казалось, оно вот-вот вылетит из груди.

Конечно, этого было недостаточно, чтобы в одночасье стать любящими дочерью и отцом. Однако в тот миг он перестал быть просто членом совета, красивым мужчиной, парнем, которого когда-то любила моя мать. Он стал священником. Моим священником.