2023–…

ВЕРЛИБР № 11

Ехать и ехать

под успокаивающий в наушниках

женский голос.

Вы замечали,

что далеко не всё женское – успокаивает,

но то, что нас успокаивает —

всегда женское?

Даже пара гранат запасных,

даже контрразведка.

Даже печаль далёкая, даже встреча

непостижимая – это женское,

не мужское, не угловатое —

шепчет, сглаживает углы.

Так рука,

о которой никто не подозревает,

проводит неслышно по спутанной голове.

(2023)

ВЕРЛИБР № 12

Греться, прятаться, греться, прятаться.

В феврале куда больше, чем двадцать четыре дня.

Вы говорите «война», а всегда – война.

Вы говорите «кровь», а всегда – кровь.

Хохочет и трётся пульсирующими слизистыми.

Хохот и трение слизистых оболочек

хохочущих.

Ноябрь, февраль, ноябрь, февраль,

ноябрь.

Истошна жестокость жучьего спаривания

и кошмарна улыбка буддовой пустоты.

И никакое место – не безопасное.

(2023)

КОГДА ЗАЦВЕТУТ ВИШНИ

Когда зацветут вишни,

я вымету из углов

всю смерть, пауков, скелеты и запятые.

Стихи, казавшиеся нетленными и святыми,

спутавшись буквами, станут пылью на языке,

осадком молитвенным, пудринками неслышными.

Когда зацветут вишни, пробив дыру в моём потолке,

когда зацветут вишни,

ты позвонишь мне,

ты позвонишь мне – и мы пойдём

прогуливать по садам,

весенне выпрыгнем в форточки.

С одной веточки, да под мякотками одни косточки.

С одной дурочкой да под деревцем

от грозы прятаться.

Весной, утречком да на лестнице

говорить, плакаться.

Когда зацветут,

когда зацветут вишни,

говори мне что-то хорошее (говори тише),

говори мне что-то непрошенное, говори лишнее,

говори всё – не мельчайся, всё говори.

Для чего-то же существовали

эти несчастные феврали.

Для чего-то же существовала смерть

и с ней – пауки, скелеты и запятые.

Для чего-то же они были.

(2023)

ВЕРНИ МНЕ МОИ ЛЕГИОНЫ

В столицу империи приходило новое лето.

Свободные граждане разгуливали по проспектам.

Детки играли на свежем воздухе (он полезен деткам).

Седые патриции ездили по брюнеткам.

Лавочники крикливые торговали всем, от капусты до

янтаря.

Неулыбчивая претория

подозрительно провожала взглядом кого-то смуглого.

Сенат заседал. Не зря,

потому что сенат не может заседать зря.

Ничего горящего, кроме глаз гладиатора,

ничего обугленного, кроме губ старухи,

ничего шумного,

кроме голоса, приумноженного стократно

в безукоризненную акустику Колизея.

Трагик плакал, сатир смешил,

Геркулес всегда побеждал злодея.

Нищему у ворот всегда подавали монетку

с изображением

того, от кого всегда терпел поражение

кто угодно очередной, не упомнить кто, не упомнить, да

и не важно нисколько – главное, что всегда.

Жрицы молились. Скульпторы видели силуэты.

Злились разведчики, кошками вглядывающиеся в дали.

Грустили поэты, потому что во все времена

грустили поэты.

В столицу империи приходило новое лето.

В столице империи ничего не знали.

(2023)

ИДОЛ

За честно натруженный хитрый надрыв в миокарде,

за долгую, долгую зиму, которой нет края,

за ветер, ненужный, как мир без России на карте,

за чёрствую соль, за язык, что иссох, повторяя:

спасибо, спасибо, спасибо, на право и лево —

я буду стоять здесь, как прежде стояли другие,

не ссать полицая, комрада и божьего гнева,

не думать о жажде и смерти, и братской могиле,

не думать о мире, который мне больше не светит,

я буду стоять здесь, как идол средь чёрных деревьев,

поди меня сдвинь, да попробуй меня перебредить

в моей необъятной, погибельной, солнечной вере.

(2023)

Форесту, в Работино

СЕМЬ ЯЗЫКОВ

Снилось, как будто знаю семь языков.

Повсюду кошмар и Юстинианов мор.

Захлёбываясь мокротой, перевожу

с небóли на боль, с тишины на нетишину,

с никакого на никакой, с никакого на никакой.

И во рту моём – семь, как семь ядовитых жал.

И во рту твоём – все, и нет, мне тебя не жаль.

Я Кирилл и Мефодий, сшивая белиберду.

За тысячу лет до Марии Кюри,

я – радий (я подожду).

По буковкам возвожу последнюю Византию.

Вселенная – против, вселенной бы только тишь.

Семь языков, и все – такие красивые.

Вот на всех и заверещишь.

(2023)

СОВЕРШЕННАЯ ГРУСТЬ

У неё – анимешное прошлое, у него – ультраправое.

Оба многое знают о брошенности и травле.

Не говорят ничего восторженного о травме.

Существо моё – бесполезное, но живое.

Мастерство обламывать лезвие ножевое.

Ты – боль моя, боль. Укусит волчок за бóк.

Но всё ничего: мы русские – с нами бог.

Ты – поле да поле, до чёрного моря – сгустки.

Но всё ничего: я бог, ведь со мною русские.

Окунись в мои волосы, сны и бомбардировки.

Высохнут слёзы, поблекнут татуировки.

Белое кружево, стёртые в пух колени.

Миру не нужно больше двух измерений.

Чёрное солнце будущего грохочущего,

неоновая холодная нерасчерченность,

прости нам долги наши,

яко же и мы оставляем должникам нашим.

Хлеб наш насущный,

а также бензин и боеприпасы,

и увеличивающие глаза контактные линзы

дай нам на сей ещё один долгий день —

и твоё будет царство, сила и слава,

нашивка и балаклава,

ныне и присно, солоно или пресно,

(да только бы интересно)

и вовеки веков, аминь.

Не отдай меня, не покинь.

Будет пéтелька или нобелевка.

Взлетают валькирии

под последние ноты опенинга.

Мерцает прекрасно

яростных рабиц радиус.

И я до тебя дотрагиваюсь,

я до тебя дотрагиваюсь.

(2023)

КОЛОБОК

Уязвимость – это оружие.

Значит я —

до зубов беззащитный и уповающий на ненужность,

выхожу, выползаю, качусь живым колобком

по тропинке, что доведёт меня

до тебя.

Защити меня рыжим огнём от хладного неба,

от пряного морга, от злакового небытия.

Уязвимость – это оружие.

В детстве я был послушным.

Говорили на край не ложиться – я не ложился.

Но волчок всё равно приходил, рассказывал сказки

про ленточку, за которой – серая зона,

где стаями павшие птицы, где косяками

мёртвые рыбы и самолётики оригами.

Скребли по сусекам, форму мне придавали,

на боль меня обрекали – вот этими вот руками.

Я от дедушки-мертвеца ушёл, я от бабушки мёртвой

тоже

ушёл, но твоя западня на мёртвую не похожа —

и что же мне делать, спрашивается, что же?

Насыпать дорожек, ускориться и пропасть.

Искристая твоя кожа, розовая твоя пасть.

Уязвимость – это оружие.

Значит я —

до зубов беззащитный, до массового поражения,

уповающий на ненужность петли в отсутствие шеи,

качусь по тропинке, ползу по сырой траншее,

которая доведёт меня

до тебя.

Мимо зайца, медведя, волка, диверсанта или осколка,

дазайна или потока, ментального потолка —

туда, где всегда так сказочно и жестоко

заканчивается история

колобка.

(2023)

ВСЁ РАВНО ТЕБЕ ВОДИТЬ

Мир за пределами телефона – мелок.

Прямоугольники тёплых стойл.

Чувствую горечь и соль панелек,

будто их кто-то больной готовил.

Будто сидевший в тюрьме (в гробу ли)

жарил окурки сынку родному.

Будто воскресшей моей бабули

тянутся руки к звонку дверному.

Или так хитро играет в прятки

с нами безумный аниматроник.

Всюду плохие, а мы в порядке —

скажешь и сплюнешь патрон в патронник.

Солнцем заляпанная дорога.

Не до молитв, не привык к такому.

Только ребяток моих не трогай,

только веди их живых до дому.

(2023)

ТРАНШЕИ

На поминках поэтов – читают стихи,

на поминках певцов – поют,

оказывая таким образом уважение.

Значит я буду хайпить на смерти

и лить по бокалам бахмутский брют.

Алло, сатана, как слышно?

Это Пригожин Женя.

Взлетают валькирии,

строятся криптонитовые колонны.

Ад будет нашим. Все на своих местах.

Пацаны говорили,

что черти – фуфло, немытые клоуны.

Это так – даже если это не так.

Оказавшись вдруг перед Богом,

что вы скажете ему в глаза строгие?

Господи, на тебя уповаю —

но где же, сука, боеприпасы?

Нас ангелы женского пола по волосам трогали,

нежно наматывали русое волокно на пальцы.

Наши лица раздроблены,

но есть вещи страшнее смерти.

Подлость, предательство, блогеры на зарплате —

много чего на самом деле страшнее.

ЧВК Вагнер,

самая страшная армия на том свете,

на подступах к администрации ада

роет траншеи.

(2023)

ЧЕЛОВЕК

Человек, человечек мой, человечек.

Не для нас же эти кошмарные жернова Истории

свистопляски свои макабровые устроили?

Не для нас лучезарных да заливных,

не для нас певчих,

не для нас нарвало́сь огромное это горе?

Мы же малые, малюхонные, малохольные

для такого оброка тьмущего, для такого

мертворо́жденного гнетущего торжества.

Так, отплёвочки божьи, чувствующие существа.

Не по нам, человечек,

грохочет его колокольная нефтяная слякоть.

Не по нам, человечек,

текут и скалят зыблые пасти его борзые.

Не по нам, человечек.

А если по нам – то чего уж плакать.

Глазоньки твои яхонтовые,

ножки твои босые.

(2023)

СТИХИ О ПРОСТОЙ ЖЕНЩИНЕ

Кошек своих называла жемчужинками и бусинами.

Полуголая танцевала в квартирной дымке.

Ходила по улицам неприкаянная, неузнанная,

и в городе тихо плавились в невидимки

даже самые непокорно-яркие звёзды,

даже самые вызывающие блондинки.

Падала, скошенная, как воюющая трава,

на кровать после крепких стопок, ночных смен.

Литая беспомощность чувствующего существа,

ломающая переносицы новостных лент.

И пока мужчины земли точили оружие,

производили в семенниках чистейшую ярость,

она улыбалась, решительно им ненужная —

улыбалась

хорошеньким вторникам, некоторым субботам,

(от совсем уже четвергов, конечно, рыдала).

Поскольку более ничего не хотела толком —

а значит никто и требовать не имел права.

(2023)

БЕЗЗВУЧНЫЙ РЕЖИМ

Неисповедимы пути твои,

Господи,

неслышны.

Замьюченно стонет замученная вебкамщица.

Беззвучно кричат цветы в холодном букете

и дети, которым просто не повезло

родиться на свет

в эпицентре военных действий.

Беззвучный режим —

вибрирует что-то между лопатками.

Кто-то упорно пытается

дозвониться.

(2023)

ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ КАИНОМ

Размазанный свет

на питерском храме каменном

пьянице утреннему блаженному режет глазки.

Раскаяться —

это фактически «перестать быть Каином».

Но я не люблю еврейские сказки.

Нарядный пунктир

приятных воспоминаний вкратце

является списком невымышленных потерь.

Моральные ориентиры

смывает волна́ми мобилизаций.

Мой славный мальчишка,

куда ты пойдёшь теперь?

Улицы, трассы, хребты городов полночные —

катится вдаль клубочек: свинец, сталь.

Но русские сказки мне тоже как-то не очень.

Расстаться – значит «уже не хотеть стать».

И поэтому я за весь мир отрешась, пью.

На чёрных стихах стоять остаюсь, пьян.

Пронеси, если можно, мимо чашу сию.

Но воля твоя,

да будет воля твоя.

(2023)

СРЕДИ ЭТОЙ СМЕРТНОЙ ЛЮБВИ

Здоровья погибшим

и всем, кто не понял сути.

Небоскрёбы ползут всё выше, не обессудьте.

Новая прима свершает батма́н фондю

вокруг целины.

Колонна бравирует,

в бой идут одни пацаны.

Счастья выжившим

среди этой смертной любви.

Вечной весной позови меня тихо по имени, позови —

в беспощадный неон, в серебряное мерцание.

Глубина моя тёмная, бездна моя бескрайняя.

Открывая меланхолично адовые печати,

в душе мартобрейте, дом сатанинский рушьте.

Правый да левый, белый да красный глаз.

Если услышите её, то не отвечайте.

Если ответите, она поймёт, что вы её слушаете —

и уже никогда не оставит вас.

(2023)

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОХОТЫ

Сэр Уо́ррен Ба́ффет,

остановите своё глобальное потепление.

Снежная гладь

столице моей империи

при должном внимании очень даже к лицу.

Под грохот салютов

глоточком горячий пунш —

ром и рептильи слёзы зоозащитников.

Розы кладите

у обелисков штурмовиков.

Белая длань

в гостиной гладит котёнков.

Как душу не может убить

убивающий тело,

так и землю не выдернуть

из-под ножек моих босых.

Ночь леденеет,

звёзды горят в прицелах.

Я смеюсь им в лицо

и спускаю своих борзых.

(2024)

ПЕТЕРБУРГСКОЕ

Солнце в граните. Колодцы, мосты и львы.

Твои маленькие ледяные руки.

У немцев была своя фрау Рифеншталь,

а у нас и без этого в каждом городе —

триумф воли.

Особенно в этом, где вырастая из коммуналок,

угловатые мальчики с перепонками между пальцев

влюбляются в девочек с перепонками между ног.

В неброской роскоши полуобморочного танца

оставляют их на ночь, пока не сведут Дворцовый.

С солёного неба вдумчиво смотрит бог

на пьяниц у баров, ухающих как совы.

И всё-таки странно,

ведь эти люди камни таскали

на шершавых горбах, захлёбывались в болотах,

эти люди на тряпки рвали пушками небо,

плевались шрапнелью и переломанными зубами,

эти люди ели собак, голубей и кошек,

их самих с каруселек слизывала блокада —

это всё-таки странно, как такое возможно —

обладатели вот таких ледяных ладошек

каждый раз восставали замертво против ада.

По Дворцовому в старых санках везут ребёнка.

Руки прячет от ветра в варежки шерстяные.

Всё возможно теперь, всё в наших руках отныне.

(2024)

ПСАЛОМ 22

В глаз твоих голубую плазму,

перекрестясь, выбросить

слов этих звёздный металлолом.

Знаю, нам уже не отмазаться —

нам придётся вывезти,

хоть порохом всю дорогу и замело.

Руки твои – самолёты, пусть разгоняют

мыслей моих недоверчивые циклоны.

Трудно быть взрослыми,

но, допустим, меня устраивает.

Хотя погодите, где мы вообще,

кто мы.

Окаянные дни говорят как есть,

не умеют врать, не умеют делать репост.

Клином вбей в меня душу,

всю мою слабость выверни силой новой.

Пока одни опасаются сесть,

а другие – встать с земли в полный рост.

Я долиной смерти пойду

и не убоюсь зла, потому что ты со мной.

(2024)

НОКТЮРН № 2

Одеваю панельки в стихи и в весеннее солнце —

тихонько за ширмой, дыша шелестяще и глубоко,

подобно тому, как трахаются подростки,

когда её батя, спящий в соседней ко…

Ни звука, ни звука – весь ад сорвётся с цепи,

потрескает твою кожу, и черепушки

расколет моей бестолковый грецкий орех.

Люби меня прямо здесь и прямо сейчас,

пока жадное время не сделало из меня – его,

а из тебя не сделало мою мать.

А с утра работяги бегут на свои заводы

из панелек нарядных, в стихах и солнечном свете,

чтобы делать чайные ложечки и ракеты.

Люби меня прямо здесь и прямо сейчас.

(2024)

ХРУСТАЛЬНАЯ ШАХАДА

Так, спотыкаясь, жестокость славян уступает семитской,

и катится бледно за горизонт колёсиком коловрат.

Так твоя голубая глазость кажется близкой,

настолько близкой, что затмевает собою ад.

Даже там, где мёртвые звёзды падают с неба,

даже там, где царапается осколками русских букв

изорванный стих,

где вчера и сегодня опять были люди, а бога не было —

твои чёрные волосы просятся «распусти»,

а губы – «прости».

Пока щербато хохочет над зеркалами урод амбиций,

режет яблочко, выворачивает инжир людского нутра,

мне являются все славянские и семитские твои лица,

мне сегодня так просто и так не хочется умирать.

(2024)

НЕБЫЛИЦА

Весна эта – небылица: в неё не верили,

а она – возьми и нахлынь, будто так и надо.

Оттаивающей столице моей империи

не хватает маршрутных линий твоего шага.

Пусть флаги распустятся храмно и небоскрёбно,

пусть высечет искру, задребезжит трамвай на неонах.

Вдыхаю предчувствие мягкого и зелёного

пульсирующими прожилками на ладонях.

Я – это жизнь

с глазами кошачьими, человечьими.

Распускаюсь, тянусь к тебе, как бесстыжая ветка

к солнышку в новом марте.

Окраины ширятся,

хапают мальчиков, как овечек.

Ускоряется пульс и дрожит GPS на холодной карте.

(2024)

ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Влюбляюсь нещадно, вещаю на каждый чат.

Врываюсь, отчаянный, как адмирал Колчак,

в размеренность марта.

Печаль моя – с Запада на Камчат имперская карта.

Это же я вам чаенькой пел, на руках качал,

чаем отпаивал, заговаривал ваши бледные глотки,

жидкие ваши ревущие сушил веки,

чаял с вамивоскресения мёртвых

и жизни будущего века.

Это же я вам полночные расписные ткал говорилки,

что на шрамах хрущёвок вырастут маргаритки,

что разлука – всего лишь точечка в атмосфере

или над буковкой древнерусского языка,

что Судзŷмэ однажды закроет двери

и поцелует штурмовика,

и горячая голова на двухмерные упадёт колени.

Это я вам втирал про преемственность поколений,

обнимая памятник Ленину

в рассыпающемся, убогом городо-дне,

веруя, веруя, веруя в Царствие Божие на Земле,

наблюдая, как ввинчиваются в небо

корпоративные стеклобашни.

И мы идём такие красивые,

такие нелепые, всепрощающие.

Идём за́ руку, идём за́ реку,

идём в Арктику, идём в Африку,

куда глазки глядят

ордынские наши большущие, анимешные,

через паспорты да прописки, да души грешные —

потому что всё переточится, перехочется,

всё растает в мартовском мыле, в красной воде.

А мы не закончимся,

мы не заканчиваемся нигде.

(2024)

РУКИ ПОХОЖИ НА РУКИ ОТЦА

Я видел немного, но вдоль-поперёк:

от ро́дов до телеграма.

Я ходил по дороге из розовых крох

и дороге от дома к храму.

То душевная дичь извивалась, как смерть,

то по телу слонялась трезвость.

Мне хотелось светить (это значит – гореть),

мне хотелось ебать и резать.

Были друг-подорожник и друг-полицай,

и подруга-ручная-граната.

Мои руки похожи на руки отца

и на руки младшего брата.

Были юные кожно – и злые внутри,

были грубые – с небком мяса.

Я стою в свои, боже, почти тридцать три

и смотрю в тебя черноглазо.

Мимо носятся чаши с отпетой виной,

магометы, кроссовки, тачки.

Я пришёл к тебе, значит, теперь ты со мной.

Значит, всё это что-то значит.

(2024)

ВСЁ БУДЕТ, КАК МЫ ЛЮБИМ

Пресные слёзы кастратов

не помещаются в мой гранёный святой стакан.

Россия не помещается в федерацию.

Они говорили, зубы уже не вырастут, но я смог

протянуть хороводы строк через боль да смог,

через Аничков мост да ванечков кислород —

на ещё один вдох, дабы выйти во чисто поле.

Через влажные сны твоей синеволосой Лолли

(не говори ему, солнце, что мы с тобой устроили,

ни слова, солнце, какой разнос мы с тобой устроили

в твоём злом, бесконечном, липком и стыдном сне).

Потому что бытие есть, а небытия нет.

Поллюции проповедей гуманности на прогрев грузишь.

Я молюсь за штурмовиков из ДШРГ «Русич».

Я бы сжёг все талмуды мира,

чтобы согрелся один из них.

Скоморох погоняет

кобылы постмодернизма труп

между маниями преследования и приступами возни.

В этой шобле про меня издавна много трут.

Всё понятно, спасибо, мы вам перезвоним.

Мир, к убогому беспощадный, к сильному – певчий.

Кто свободен внутри – не сгорбится от креста.

Стихи – для бога, солдат, мещан и красивых женщин.

Для всех остальных – есть проза и наркота.

Время ебётся терпко, судьба нагая.

Со старенькой фотки лыбятся одноклассники.

В конце будет ад, но эстетика выше этики. Я шагаю

по дорожке, которая выведет меня в классики.

(2024)

ПОСЛЕДНЯЯ ГОЛУБАЯ ГЛАЗОСТЬ

Мурмурации птиц.

Одуванчиковые лица

Липецка и Ельца.

Это средняя полоса

на спине привокзальной кошки.

Это древние полевые боги

медленно дремлют.

Это камни поют и помнят

их имена.

Так чуть-чуть постоять,

осыпаясь чешуйчатыми словами,

на желтеющей вечно станции

посреди России —

и пропасть навсегда в южающих поездах.

Мурмурации птиц я запомню.

Наверное, полосы кошек.

И твою голубую глазость в чёрном вагоне,

в бессильном вагоне

последнюю голубую глазость.

(2024)

Лизе Фиртич

ВЕРЛИБР № 16

Штурмовые бомбардировщики

парами синхронисток

над бежевым пляжем,

над глупыми головами нас.

Твари по паре. Россия это ковчег.

Пари заключим:

так в малом кармане сумки,

ключи, и больша́я в малой руке рука.

Меня выбирай:

оружие это красиво.

Сплетаясь, ложись.

Мы – раковинки себя.

И нам не спастись —

ага, ничего, гляди же,

как всё проливное небо

рискнёт моргнуть.

(2024)

Диане Никифоровой

ДЛЯ АННЫ

Белокожая грусть, восторженная молва без смолку.

Перепуганная, перепаханная божья душка.

Невозможно на чувстве долга существовать долго.

Невозможно, но очень нужно.

Раз на раз. За бойцом картограф не поспевает.

Я и сам предпочёл бы цвета и цветы пулям.

А тебя называют, как только не называют —

но не попали ещё ни разу, всё промахнули.

Мы всё проебали, кроме последней гордости

и земли под босыми ногами червонной, утренней.

Только чёрная даль, только Юра на звёздной скорости

всё летит, улыбаясь – звонкий и перламутровый.

Как им всем рассказать, что не липнет броня на тонкое.

Входят толпами, запинаясь о болевой порог.

Ты сидишь, как одна – потерянная, безмолвная.

А потом говоришь – и за всеми приходит бог.

(2024)

Анне Долгаревой, в Москву

ДЛЯ АГНЕССЫ

Срываясь на мат, перешагивая через трусость,

объяснять свою маленьковость и русскость.

За гвардейские рукава теребить судьбу.

Соседям не давать спать, ухмыляться, жить, умирать.

Укачивать на руках невидимого младенца, как будто мать

и мачеха ему, алгебра-математика, заглянуть, начхать.

В авангарде —

очередная пьяная катка

из петербургских хат.

А тебя на руках юродивые понесут,

как Жанну и шоколадку дарк.

Незадачливая ирония:

как понять – никого, как потрогать – каждый мудак.

В ответ на вопросы «за что мне всё это?»

и «почему всё так?»,

очередное межзвёздное лето войдёт в контакт,

и устами стареющих мальчиков заглаголит скука.

Искусство быть тем,

у кого всё время собрана сумка.

Здесь год идёт за четыре

и не доплачивают за вредность.

Неистово пояснять им

за свою маленьковость и русскость.

Конечно, они поймут.

Конечно, они поверят в нас.

Но сначала они сожрут нас.

(2024)

Агнессе Земцовой-Перловой, в Петербург

ДЛЯ ЛЮБАВЫ

Наступили на пятки – забыли, кто мил, кто храбр.

Озверели под звонким солнцем больной войны.

Уходили ребятки один за другим в ноябрь,

и хуел горизонт от собственной ширины.

И пускай кто сберёг свою жалость и детскую смелость,

изобрёл пятипалую бритву, о горло скребя.

Всё равно всё горит, и как в старенькой песне пелось —

с кораблём всё нормально, штормить может только тебя.

И о ком говорить на знакомой ивритской мове?

В пятидневную норму срача – просить ещё.

Вот такой ширины-вышины каравай из горя

мы доели в два горла – значит, несите счёт.

После бойни, когда в ладонь соберёте пленных

и оплатите ямы, лимбы и покрова,

будет снова лежать балдой на её коленях

золотая моя великая голова.

(2024)

Любаве Штейнберг, в Тель-Авив

ДЛЯ ДАРЬИ

Казалось, это «Варяг», а это – ковчег.

Придите ко мне, и я успокою вас.

Засыпа́ть безымянно вечером на плече,

пока за окном играет московский вальс.

Пока за борто́м играет московский фонк,

в прохожих плюётся сталью прямой эфир.

Железобетон и слёзы штурмовиков,

в которых утонет старый знакомый мир.

В сибирский апрель, мерцающий на лету,

в карельскую нежность, в зелень алтайских глаз —

придите ко мне, я и для вас расцвету.

Придите ко мне, и я засияю в вас.

Мы думали, это сон, а это – дазайн.

Бумажная кожа, шрам от карандаша.

Всё просто: увидел солнце – и полезай.

Слова все похожи. Даша. Дыши. Душа.

(2024)

Дарье Дугиной, в вечность

ПОХОРОНЫ ГУМАНИЗМА

По́ полю зайчики белые скок-поскок.

По́ небу птички звонкие, кто куда.

Из чёрных окопов, где не играет фонк,

можно увидеть далёкие города.

Воскресните, если вы умерли.

Просыпайтесь, если вы спите.

Глаза разувайте, учитесь существовать в моменте.

Под грязными берцами прячутся уголь, уран и литий,

самые-самые чистые на планете.

Тише, ораторы!

Ваше слово,

товарищи fpv-операторы.

И хорошего вам улова.

Так по лестнице Эшера социальной взлетают с самого низа

добрые мо́лодцы-удальцы, разглядев рекламные баннеры.

Торжественно приглашаем всех вас

на похороны гуманизма.

В программе будет ростовский цирк и оркестр Вагнера.

Непростые решения

вызваны жестами доброй воли.

Счётчики крутятся, бабки мутятся.

С неполживыми смерть в договорняках.

«Без лишних вложений разбогатеть на металлоломе» —

напишите на всех европейских товарняках.

На каких языках балакающий светлоликий сброд

будет вагонами этапирован из Варшав в утиль?

Мы стремились быть гаснущими, но вышло наоборот —

так что жжём и горим, копируя чингисханский стиль.

Под ружьё, пацаны,

капитал ещё не напился крови.

По скайпу дядьки нюхнули белого и вошли в гешефт.

А я – ещё один нытик,

предательски видящий что-то кроме,

тотальных зрад, вековых побед и других клише.

(2024)

ДРУЖБА, ВИШНЁВКА

Утро, зарядка, кофе и новостная сводка.

Село Мирное, село Весёлое, село Дружба и село

Вишнёвка

за минувшую ночь перешли под полный контроль.

Бутерброды, кабина лифта, вагон метро.

Офисный день, документы за электронной подписью.

Беспилотники в небе над Белгородской областью.

Очередное вторжение осуждают

очередные добрые страны.

Эскортницы в приложении для свиданий —

ничего странного.

Ничего страшного.

Это ведь просто такое время, а значит, поц, не ссы.

Билборд обещает единовременно

восемьсот косых.

Задумался на минутку

о бытии, о мужской субъектности.

Один друг получил квартиру в Москве и звезду Героя

России,

двое – пропали без вести.

Это ведь просто такое время,

а значит, парень, не ной, не надо.

Унывать – преступление против детства и красоты.

Осень беременна ядерной тройней или триадой.

Отец – не ты.

А русские – все геройские дети.

На русских не действуют гойские веды, горькие беды,

враки и бреды, парламентские запреты,

Греты и Гензели, Ройзманы и Мизулины.

На морозе лизал качели, хули мне пули.

Землю вернули. Ещё себя бы себе вернули.

И стало бы вечно, здорово, замечательно.

Вечер, подъезд, коридор, щелчок выключателя.

Ужин, микроволновка, пиликанье игровой консоли.

Дружба, Вишнёвка, Мирное и Весёлое.

(2024)

ПОХОЛОДАНИЕ

Похолодание. Котёнок и клубок.

Экскурсоводам снятся тёплые Бермуды.

Запоминай меня, как всё, что я не смог

(ну, пусть не смог – и ничего с того не будет).

Запоминай меня, как будто пелену,

когда и спишь, и лихорадишь полузряче,

и кто-то гладит тебя с будничным «ну-ну»,

и аскорбинкой растворяется в горячем.

Когда-нибудь я стану стройным и святым,

но прорасту в тебе так криво и нелепо.

На петербургские огромные зонты

в тот день обрушится акриловое небо.

Бежать от водки ли, спасаться от зверья.

Сплошная очередь в солдаты и сезамы.

Не наши звонкие красавцы-сыновья.

Не наши дочери с миндальными глазами.

(2024)

Виктории Манасевич

ПОБЕДА НАД СОЛНЦЕМ

В девяносто четвёртом мама смеялась,

когда отец называл пистолет волыной.

Страна разлагалась на газ и никель.

Глаз работяги радовала только баба глянцевая

и «Спартак» Романцева.

Окна общаги с видом на зоопарк

без единого зверя (если не считать сторожа),

кровь и шприцы на лестницах – это было.

Всё это было,

и всё это – ничего не значит.

Тогда я увидел солнечное затмение.

В самом начале осени на крыльце общаги

папа курил и фотографировал, повторяя:

такое случается раз в три тысячи лет.

Пьяный урод с экрана нёс околесицу,

старухи несли свои пенсии в МММ,

улицы несли смерть, а мама смеялась.

В девяносто четвёртом мама всегда смеялась.

Когда она плакала, я уже крепко спал.

И видел во сне,

что я – солнечное затмение,

случающееся раз в три тысячи лет.

(2024)

ТЕ, С КЕМ ТЫ НЮХАЛ

Те, с кем ты нюхал, уходят по одному

ногами вперёд из съёмных и скромных норок,

из окон хрущёвок, неоновых новостроек

застигнутые врасплох предательским мартом.

В поисках схронов, на ко́рах и рассинхронах

с пережевавшим их лесопарком.

Переживавшим за них братка́м, докторам, сержантам

оставив старость, печаль и ложью сшитые крылышки.

Пусть пальцы в стигматы вложит стигматизировавший,

но каждому чистому – сохранить ни пера, ни пуха.

Те, с кем ты нюхал, лежат в могилах, те, с кем ты нюхал,

усохли в голенький мох, в беззубый липовый мёд.

Даже та сероглазая девочка, даже тот

однополый танцор, телесный, как саламандра.

Здесь город и вторник, трезвая бледность кадра.

Бог или совесть, кто ж разберёт с утра.

Но ещё один день, ещё один непроглядный бой,

ещё один пух и прах, просвечивая и горя.

Те, с кем ты нюхал, присматривают за тобой

из вечного ноября.

(2024)

ПТИЧНИЦА

Пройду, забирая вас в новый серебряный век

из клубов, подвалов, окопов и веган-кафе.

Две тыщи двадцатые дышат в печёнках дерьмом.

Я – птичница, старая птичница с чёрным бельмом.

Мне снятся растаявший снег и накрашенный рейх.

Цыпляток считают и режут на пряжу и мех.

Рыдает и стынет эпоха, по-птичьи поёт.

Война за пустынный песок и арктический лёд.

Кто думал о бабе и жрачке, тот скажет: «потом».

Пройду, забивая лежачих монтажным прутом.

За трудное дело отправится падальщик в рай.

Инструкция для умирающего: умирай.

В квартире, где каждое утро – весна и хардкор.

Чирикает стая под курткой, но я – не Егор.

Я – птичница, та, что нашепчет, напомнит тебе,

что жизнь начинается с трещины по скорлупе.

(2024)

КАЛИНИНГРАДСКИЙ БЛЮЗ

Осень была восторженной.

Лицами улыбалась, пела.

Листьями хвасталась, мерилась и цвела.

Девицы гадали, секс они или лав.

Белоснежные мо́лодцы

вновь и вновь работали градом.

Моё тело было РФ, а сердце – анклав,

и тем оно было схоже с Калининградом.

Окружённый на кухонной вписке

пьяными панками

буржуа.

В облупленной миске жёванное

бродячими чихуахуа.

Лежало заброшенное, ненужное,

как пиджак персоне нон-грата.

Между нами – таможня

и всё оружие армий НАТО.

Только я до тебя доберусь-дотянусь,

как до цели герой сюжета.

Я – последнее пёрышко

на конце крыла суперджета.

Я – постельное солнышко на лице

из начала лета,

где печали поэта неисчерпаемы, как вендетта.

Где Европа – как нимб,

а Балтика – как рука.

Мы с тобою разделены,

но только пока.

(2024)

ЛАНВА́Н

Снились вельветовые слоны живые.

A также девы, запястья которых пахнут lanvín.

Будто бы орган влюбления – не рудимент отсталый,

будто бы каждая тян – загадочная фламинго.

Снилось, что я вожу за собой под локти солдатика,

уча его вновь ходить босым по траве.

Элегантное разминирование сердца

простым движением.

Сначала спаси себя,

потом человека спаси в себе.

А они говорят: ну, какие стихи

о девицах, парфюме, Егор,

накануне ядерки – ты поехавший?

Да, я поехавший,

у меня внутри семнадцатый август

и розовые закаты.

Мы бы с тобой половину из них постреляли,

а половину бы перевешали

на деревьях в саду,

на которых растут гранаты.

Чтобы запить всё грядущее горе —

ещё не придумали такой водки.

Вином полусладким, полусолёным,

полусибирским, что же.

Я стихи в голове своей слушаю на повторе —

и новостные сводки

растворяются в них, как духи на девичьей коже.

(2024)

ЧЕРЕЗ 100 ЛЕТ

Через сто лет

самым популярным языком в мире будет французский.

Половина из всех существующих островов исчезнет.

Зе́мли Сибири станут пригодны для насаждения

виноградовых.

Некоторые органы человеку будут менять по мере

износа.

Не будет альцгеймера, диабета, рака, Литвы, Эстонии.

Воевать будут роботы, а не люди – и не за нефть,

а за питьевую воду.

Любить будет так же нужно и так же больно, а умирать —

не больно.

В России будут легализованы многожёнство

и многомужество.

Города станут домом для миллионов переселенцев

с юга,

деревни – роскошью для богатых.

У проспектов и станций появятся имена

Лимонова, Дугина, Жириновского, Цискаридзе,

а о том, кто такой Соловьёв, все забудут нахуй.

Стихи будут создавать

не рифмой и не верлибром – а чем-то средним.

Личка поэтов эпохи мета

будет предметом шуток дерзких юнцов.

Прости мне мою

диковатую и мерцающую любовь, потомок,

прости мне мою мультяшную, ножевую ярость.

Пожалуйста, сохраните

амурских тигров, манулов, ирбисов.

Воссоздайте все храмы времён Империи,

а из памятников Ильичу из всех

соберите один – но самый высокий в мире.

Живите праведно, страшно, весело и развратно,

целуйте друг друга в губы и между ног.

Воруйте и пейте, плачьте по февралям без всяких

чернил.

Смотрите на опоздавший свет бессовестных звёзд,

рассыпанных глупой буквицей

по экрану неба.

(2024)

ЯГОДНЫЙ СПАС

Мы будем смеяться и есть малину

прямо в постели.

Пусть смешаются руки, соки,

про́стыни, мысли.

Ягодный Спас, свежевыжатое

господне малиновое воскресение.

Последнее,

самое взрослое утро в жизни.

Смотри в мои страшные зенки совиные

да целуй уста мои полусладкие.

Каждый поэт – богохульник

(а по́зеры лгут нам, что алкоголик).

Один мой товарищ курил растения

и горел в посадке.

Я ношу его крестик

и всё могу умножать на нолик.

Пропади оно пропадом,

бе́з вести пропади отчётности ради.

Отчёт у меня – перед богом одним,

но пока закрыта его контора.

Приходи, приходи

в стихов моих чёрный радиус.

Весь периметр мёртв,

на входе нет билетёра.

Пока война нас не стёрла, шершавая, не слизала

со слизистой эрогенной липко

да не сплюнула пыточными клыками

в кафель подвала —

будет звучать на повторе,

как выжженная глаголом на языках

калинка-малинка,

наша песня молитвенная, какой ещё не бывало.

(2024)

САЛЮТ В НЕБЕ НАД ГОРЛОВКОЙ

Обещали друг другу не умирать, пока не увидим

салюта в небе над Горловкой или над Рейкьявиком на

крайняк

(от последнего слова пахнет отцовским пивом,

которое вспенилось под грохочущий тремор стен

на глухих губах).

Мы чудовищно непунктуальны в своей любви.

И в войне с опозданием, будто в сорок четвёртом янки.

Но лучше ведь поздно, чем никогда – ведь да?

Залпом выпиты крокодильи слёзы очередных евреев.

Залпом выбиты стёкла седых очков соседних панелек.

Серпентарий интеллигенции,

пресмыкающийся перед бюргерами жеманно,

рукопожатные хороводы вокруг шамана – одна херня.

Дорожкой па́нковой да поэтской, русской – катился

велик.

Всё в перламутрах от поцелуев или истерик,

в витражном мае.

Ты ещё спрашиваешь, почему меня не берут на телик.

Даже не знаю.

Обещали друг другу не умирать, пока не увидим

салюта в небе над Горловкой или на крайняк —

хоть в собственном сердце среди безвременного июля.

Из целого мира – вылепили слова лишь.

Как в детстве учили: слово не воробей, но пуля.

Вылетит – и поймаешь.

(2025)

ПРОЩАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Приходи посмотреть в сиреневые глаза панелек.

Россия не терпит неженок и истерик.

Сметанные берега мои, ви́шенковая крепость.

Тян в лесопарке ищет себе трёхмерность.

Утро как зелень, осень как перламутр.

Куны вбивают в землю колхоз и хутор.

Видишь ли, в пекло проще, чем в грязь лицом.

Жизнь – аниме для взрослых с плохим концом.

Приходи, приходи пешком в мои злые гости.

Мы святые, ведь наш балкон – это рыбьи кости.

Мы стоим там и тут – как мусор, как запятая,

на великом посту друг друга не соблюдая.

Возвращаясь домой, счищая с себя веселье —

и от нас остаётся прощанье и воскресенье,

и невнятные вирши с привкусом наготы.

Просто я ненавижу антихриста, как и ты.

(2025)

ВЕЛИКИЙ ПОСТ

Захотелось поцеловать кого-то с именем Нина,

доказав, что на самом деле она ранима.

Вселенная мнима, аElden Ring проходима

(только кто потом тебе купит новые джойстики?)

Знаешь, скоро великий пост – я вхожу без здрасьте,

задать вопросы о чувстве собственной копипасты.

Скулим собаками, богом брошены в бизнес-классе.

Смотри, как ласково, крошка, нам зашивают пасти.

А до серьёзных клыков – чуть-чуть ещё подрасти.

До великих постов – босиком шагнуть через

блокпосты,

где педофилы мобилизаций всё пузо слизывают

с Европы,

но мы друг к другу всё ещё тянемся через визы

и углероды.

Через моральный кумар, кто левый, а кто здесь правый,

через белые по́льта, ватные кимоно для фото,

через развалины, гравий, кошмары всех демографий —

так захотелось поцеловать кого-то.

(2025)

CAMEL

Моя жизнь красива, как юная мусульманка,

на которую даже смотреть – харам.

Я ходил по разным дорогам,

и грязно-розовой колеёй сердечного танка

все они ведут в храм.

Кто знает – тот знает,

Россия – страна возможностей.

Possibilities, детский садик имени Босха.

А моё поколение – сплошь страшилище и позорище,

застрявшая посреди между глазом и миром слёзка.

Настоящая жизнь для дитятки-переростка – плохая новость,

как для поэта, которого запалили с чужой женой.

Но я всё же люблю всю её малиновость и вишнёвость,

как поцелуй перед смертью стильный и затяжной.

(2025)

PLEIN

Обменять неподъёмное «здравствуй» на крафты

Германий,

понарошку вдыхать ноябрь седой Европы.

Вы стояли вдвоём,

ты – на пляйне, а Франкфурт – на Майне,

пока в чёрных морях взрывались нефтепроводы.

Пока вдоль терминалов, лязгая и долбая,

всё шатались жандармы, лающие к обеду,

твоя родина мая (кровь её – голубая),

всё ждала тебя, всё ждала тебя, как победу.

Только пьяные звёзды глупые понимали,

как сужается рифма в грустное «помнишь, в детстве…»

Вы стояли вдвоём, ты – на пляйне, а Франкфурт —

на Майне,

и прощали весь мир по-русски и по-немецки.

(2025)

Лизе Фиртич

ЭНХЕДУАНА[1]

Вчера из-за стен опять соседи шумели.

Вечером пили, утром пришла беда.

Сестра, что поделать, знаешь, эти шумеры —

вечно из ниоткуда и в никуда.

Наш новый язык меж карканьем и мурмуром

мерцает на льдинке, той, что горит внутри.

Всех скоро обнимет мартом и Петербургом,

как радий к груди святой Марии Кюри.

Завертится век: у бога мягкая лапа.

Попросишься вон – и выйдешь на точка com,

ведь первым поэтом в истории была баба,

а вовсе не тот, сравнивший её с цветком.

Так было давно так было, клянусь, недавно.

Мы – пыль под ногами, лужами, ну и пусть.

Люби меня, но не целуй меня, Энхедуана.

Если ты меня поцелуешь, то я проснусь.

(2025)

ВЕТЕР ПЕРЕМЕН

Вот ветер поменяется – и всё.

Осядет слово пылью на иконах.

У смерти имена хохляцких сёл.

Глаза корпоративных терриконов.

Примерь рассвет без зетов и врага.

И нам ура, и каждый – победитель.

У смерти – элементов дофига.

Вольфрам, уран, а также бор и литий.

И занавес слегка задержит мрак.

Похлопай, зритель. Бог, уйди со сцены.

Слеза штурмовика не лечит рак.

А то б закрылись онкодиспансеры.

Но ладно, впрочем. Обними меня.

Всё – ветер слов, всё стерпится в два клика.

Нам плакать – можно, если не брехня,

что мы – народ империи великой.

(2025)

РУССКИЙ БУНТ

На хатах гремели бесами (ну, и чё вы

пристали в натуре, кто не вершил проступки).

Из сказок Емеля, из песенок Пугачёва.

Жевали культурный код и точили зубки.

Россия не даст уснуть на ходу и вписке.

Здесь сильному – власть, а прочему – пыль в тарелку.

Рядили себя в тулупы, как фигуристки.

Несли на кармане ножик на перестрелку.

Где бита бейсбольна, хруст в черепах под минус.

Под маршевый бас – присяга, расписка, хунта.

Как биба и боба – русский и справедливость.

Бесстрашная сказка. Пощада и смысл бунта.

Где тайная тёмная вечеря. Стопка, стелька.

Где ставили всё до последнего. Стенка, шконка.

Хлебали Историю гречнево Стёпка, Женька.

Глотала История месиво – Женька, Стёпка.

(2025)

ПИСЬМО ЗА ДВА ОКЕАНА

Прикидывай, между нами два океана,

непогода и несколько пунктов из списка Forbes.

Не спрашивай, на хрена нам эта Нирвана —

я такой же, как ты, нелепый безродный пёс.

Не спрашивай, на хрена нам эта свобода —

удел для убогих, нищий шутовый рай.

Семья без урода, дома и огорода,

или семья без подвига – выбирай.

Вся кожная явь, что причудливым светом тащит,

кого-то – на самый свят, а кого – святей.

Ты такой же, как я – чуть-чуть повзрослевший

мальчик,

мечтавший хоть раз потратить всё на блядей.

В результате весь труд – это шумные многоточия,

пистолетная география, мрак и бред.

Не печалься, мой друг, что пишу тебе поздно ночью.

Это просто у вас закат, а у нас – рассвет.

(2025)

ОБМЕН

Он говорит:

Азовское море – не море, а кот наплакал.

Он не знает, что все моря наплакали кошки.

Кстати, о кошкахон говорит,

что эти пушистые черти непостоянны,

они часто меняют хозяев и имена,

и даже название —

будто недра (принадлежа всегда кому-то другому).

Я говорю: что поделать, кошки привязываются к дому.

А те, что бездомные, только смотрят пристально

в небо,

вылавливая в алмазах созвездие рыб

или пялясь на птиц, что над ними бритвенно

пролетают.

Кстати, о птицах.

Он говорит, что их не хватает.

А я говорю: дружище мой, я тебя отвезу в Карелию,

покажу тебе Рускеалу и Воттоваару,

покажу тебе озеро, хлопающее глазами,

белые ночи, тонущие в бальзаме

бледным запястием волоокой девы.

Я говорю:

больше мёртвые не позвонят и не спросят:где вы?

А если и спросят, тогда я буду как рыба,

как бледная птица, как драная кошка нем.

А он говорит: вчера снова ездил в наряд,

отвёз в холодильник двадцать два тела —

всё, что осталось от этих пидоров.

На обмен.

(2025)

БИЧ ЗВЁЗД

Так вязок мазут усталости,

что не слышен даже будильник колоколов.

Я – беззубая рыба. Мама, мне ко второй.

На великом посту уснул молодой солдатик.

Не буди его

посттравматическим эхом солнца.

Не тревожь его геометрией шумных карт.

Мы – беззубые рыбы, чувствующие существа.

Млечные дёсны стираем о сено-солому,

чтобы однажды перемахнуть через Сен-Готард.

И стоять, ошалев, на вершине и на могиле,

и шептать глухому надгробию

в тишине:

Спасибо, учитель.

Спасибо за всё учитель.

Теперь я могу сокрушить звёзды.

(2025)

ЛУЦИЛИЙ

Мальчик путёвый. Без цели и права, зато с идеей.

Я приветствую тебя правой, поскольку только так

и умею.

Выросший у меня на глазах

(как всегда, семь нянек не доглядели) —

прокуратор Сицилии, ну, хотя бы не Иудеи.

Я приветствую тебя так,

будто в старом сенате не запрещали счастье.

Так, будто знаю, когда тебя будут рвать на части.

Так, будто римские пригороды не рабы построили.

Будто мир – это цитрус, а мы стоим под деревом стои.

Любопыточными детьми, то ли утром пташками

на пороге.

Мы отлично пронюхали то, куда ведут все дороги.

Нет конца и края империи, нет гете́р, что с ней

наравне.

Я приветствую тебя —

в премиуме на термах или в дерьме.

Всем своим легионом

сбыточных мечт, живых начинаний, мёртвых долгов.

Если этот дебил Нерон мне прикажет сдохнуть сегодня,

то я готов.

Ну, а ты – будь здоров

и не верь лихим новостям из любого века.

Луцилий бессмертен, поскольку это сказал Сенека.

Это не человека заперли в клетке со зверем,

мой добрый мальчик.

Это зверя заперли с человеком.

(2025)

Нику Веденяпину

ДОЧЕРИ

Слетается стая небесных котят

на разлитое господом молоко.

Меня от тебя отделяет – так,

одно невозможное далеко.

В дымящихся картах, повестках дня,

нюансах внешнего долга,

от меня до тебя доехать – фигня,

одно роковое долго.

Печать в документах и тень родства

повторно приложится, подорожно.

Печаль трёхмерного существа,

которому бога понять не можно.

Но если он есть (сотворись, кумир),

то пусть бы он рассказал мне,

за что тебе это – на дивный мир

смотреть моими глазами.

(2025)

Маргарите

РОНИН

Больная карма и жвачка ягодная из детства.

Большая фарма в кошмарах дядюшки Парацельса.

Завидишь раненого – потщательнее прицелься.

Держись подальше от либералов и литпроцесса.

Держись поближе к тому, кто волю даёт задаром

в рутине, выжженной, будто поле под Соледаром.

Мозги, разжиженные тик-током и телеграмом.

Ложись, я вылижу твои соки на филигранном.

Твои родители были бог и звезда ночная.

Мои родители были голыми, зачиная.

Не подходи ко мне да не трогай меня, родная.

Во мне так дико рыдает Родина, как больная.

Я стал красивым, как ронин в очереди за фугу.

Осталось сил на один рывок и одно сэппуку.

Осталось сил на одну дорогу (идёт по кругу).

И омерзителен тот, кто молится с перепугу.

(2025)

ЯЗЫК МОЙ

В детстве я сам себе откусил язык,

ударившись подбородком о подоконник.

Он повис неестественно,

удержавшись на нити тоненькой,

переполнил рот.

Язык мой – кляп мой.

Впервые (восторг) плеваться кровью в ведро,

первобытными звуками, вдруг не справившись со

словами,

мычать и мяукать.

Хирург сказал, заживёт до свадьбы.

Но за́жило раньше – до первой драки, до первой лжи,

задолго до первого поцелуя.

Рубец после операции проложил

через весь язык свою колею,

похожую на клеймо отступника,

поменял рельеф.

Язык мой – имба,

безупречно модифицированная версия самого злого

органа.

Доводил до оргазма, разок-другой доводил до Киева,

доводил до слёз.

Запирал паучьей строкой в слюнявые клети,

собирал шершавую подать, русские сливки.

Язык мой – стыдный обмылок

немытой Родины.

Не расстраивать бабушку

в тройственном бабушкином трюмо.

Отца и сына, святого духа степной флоу.

Толсто́го космоса, крепостного и комсомольца.

Язык мой – заноза,

без спроса вырванная из солнца.

А ты ещё смеешь

вот так лежать своим подбородком

на подоконнике моего плеча.

А ты ещё смеешь мне говорить

моим языком о своей любви.

Лучше побудь моей сломанной зверью на передержке.

Давай мяукать, давай плеваться

кровью в ведро.

(2025)

SPB 10’S

А с утра из-за стопок и строек выглядывал стройный и Смольный собор.

Из-за кружек кофейных и крошек багетных, и кружев —

бледнела девица.

И так странно похожи,

шагали с работы в кроссовочках дворник и вор.

И так дружно по фене, похожей на сленг петербуржца

могли объясниться.

Поищи меня в рюмочной, булочной, пышечной, пыточной,

в камере кунст.

Нет житья со мной: юность отчалила, дура, не плачь,

как не плачет пластмасса.

Поищи меня в Мурино, в Купчино,

меж этих книжек, и ляжек, и чувств.

Может, я, как Союз декабрят,

коммуналкой на студии взял и распался.

Может, ты не окуклилась в женщину,

в запахи пота, в молочную смесь.

Нет житья с тобой, если не ладится песня

и руки не ищут связать их.

Может, ты, моя грусть подвенечная,

радость животная, всё ещё здесь,

в непроглядной весне,

в Петербурге две тыщи десятых.

(2025)

ТАК ГОРИТ СТЕПЬ

Погляди, как в степи твоей летом искрится рассвет.

Подпалили весь мир, а он тлел и тупил в интернет.

Не вали, не вини меня, мне как четырнадцать лет —

я ваниль, и винил, и вельвет, и козырный валет.

Ты черства, как прогресс, как расстрел и как чёрная

ферзь.

И внутри тебя – начат апостол и кончена мразь.

И война, от которой не деться, хоть на́ стену лезь,

и стихи, о которые сточится каждый из нас.

Так смотри, как горят эти степи – как спичечный ад,

как продажная нефть в карфагенной, багдадной резне.

И пройди со мной целую жизнь, какшагает солдат —

а-ты ба-ты на свет,шаганэ ты моя, шаганэ.

Будь со мною везде, как печаль, колыбельную пой.

Я почти не почувствую лезвия – словно джиллет

к воспалённой щеке примурчался нетленной землёй.

Словно ангел баючный уселся на бронежилет.

(2025)

PICKME

Из двух зол я всегда выбирал точёные пики,

пока девы тик-тока решали, кто больше pickme,

пока парни крутили казик под сенью ФАБа

и пропадали, каккринж и хайп с появленьем вайба.

Меня влюбляли в себя поэтки в бесстрашных позах

и русский снег перманентный (даже когда был розов).

Я пил и пел, как больной, мечтал на словах и деле

любить людей – на окопе, в храме или в борделе.

Любить людей через падаль, глянец и перламутр.

Пойти на берег, стоять и плакать слезами внутрь.

Полжизни строить свой монастырь из строки курсива,

чтобы за постригом подпалить его, как Мисима.

Быть голым проводом, бить без смысла или посыла.

Светодиодно во тьму хрущёвок вливая красок.

Это болит во-вторых, во-первых – это красиво.

Куда придём мы, там будет подвиг и будет праздник.

(2025)

ПОСЛЕДНЯЯ ПЛЯСОВАЯ

Кто рос тут на всём готовом, на всём понтовом.

Кто горбился тут с бычьём, со зверьём, со сбродом.

Кто Родиной околдован, кто кувалдо́ван.

Кто Родиной куколдо́ван, оплёван, продан.

Кто пел тут, как перепёлка, блестел, как сделка.

За шотом пил шот, восторженный, как ребёнок.

Кто временем был разорван, кто сделан крепко,

за что был отображён на его иконах.

Кто чудом здесь выживал, кто жевал живое.

Выгуливал себя нежитью криволапой.

Кто слушал здесь звуки каждого лая, воя,

плацкартного гула, скрежета, хрипа, храпа.

Кто день проводил в заботах, а вечер в ядах.

Кто лямку тянул, кто флаги вбивал крестами.

За новый очередной миробеспорядок,

взорвавшийся вдруг фанфарами и фронтами.

До хруста крутил карманным синицам шеи.

Вылизывал с богорожьих грудей сгущёнку.

Сквозь русский язык, как шрамы, легли траншеи.

Но нам не впервой чертей загонять под шконку.

Святым полудурком в каждый свой день влюбляйся.

Стихами, в асфальтах трещинами, кириллься.

Возьми мою руку, каждый, кто здесь остался.

Кто с малостью человеческой не смирился.

(2025)