(2024)

1.

Слово больше меня – и слово меня раздавит.

Чехарда слепых четвергов, питательных сред,

червей продуктивности олимпийские годовые кольца.

На этой лыжне я – клоун де кубертенчик,

случайный пройдоха, чувственный инвалид.

Уле-Эйнар, бегущий ночью в ларёк за сигами,

за холодным за жидким золотом

за последним.

2.

Слово больше меня – и слово меня раздавит.

Это не новость, а Латвия – не страна.

Ра-та-та-та, разрывная русская шутка

выдаёт во мне сорокалетнего или зумера

(прячет в по́дполе злое дитятко девяностых).

Моё горе, моё позорище-поколение,

вяло скомканный первый блинчик

нового мира.

Очень скоро мы все воспрянем и удивимся.

Очень скоро мы всё откроем и охуеем.

Очень скоро мы всё поймём и осатанеем.

А потом будутэх, дороги вихлять да виться —

всё равно приведут в неоновую столицу.

Нам с тобой ещё нужно многому научиться:

мы хотели быть всем для всех,

но мы не умеем.

3.

Для начала раздам долги друзьям и могилам.

Самый прибыльный рынок в мире – рынок иллюзий.

А моя голова – уютная, как зиплок.

Говорили нахрапом не рифмовать, не перечить

старшим,

не бегать от снайпера, дабы не умереть уставшим —

я всё это смог, но главного я не смог.

4.

Лежал на коленях девы надцатилетней.

Мужалый, нелепый, зве́ристый монумент.

Думал о боге, о яблоках, о тебе —

обо всём, чего нет со мной или вовсе нет.

Мужские моменты, детские сентименты.

5.

Шалом, оккупанты.

Я слушаю православный фонк,

ем супчик из гуманоидов-моралистов.

И мой лепесток летит на Ближний Восток,

и целует вас в изуродованные лица.

Заученным бредом заносчивый хозрасчёт петь —

не вижу здесь повода

для разглагольствований приличных.

По измученным венам вашего Господа

течёт нефть,

спизженная у голодных и нищих.

Может крепость Давидова

сто́ит выкорчеванных аорт,

может ветхая правда сто́ит всех мук и тщет,

может быть (всё равно) —

но не смейте учить меня или мой народ

ничему вообще.

6.

Ведь есть только МиГ-35 между прошлым и будущим,

что заходит на цель, как небесная хищная фигуристка.

Моя Родина славится стихотворцами, женщинами

и лучшими

в мире машинами для убийства.

Эти вещи, конечно, связаны напрямую —

и я надеюсь, это понятно даже контуженным,

даже менеджерам, айтишникам и министрам.

7.

Из дома не выходить, отступать во внутреннюю

Монголию.

Я – кухонный, спальный барон фон Унгерн.

Найти бы на кафеле в ванной тебя, голую,

протянуть к тебе жалости полные горсти-руки.

Не выследить, не найти уже в памяти нас прежних.

Ты была на синицу похожа, а я – как февраль, неясен.

Вписывались за битых и за отверженных.

Вымаливали для них милости божьей

да выдирали с мясом.

8.

Отечественные ливни всё шли и шли

над провинциальными стадионами.

Все первые зубы юности на поля

футбольные сеяли.

И плечи их – линии, речи их – пьяные и солёные.

Кто эти мальчики, черезбля бегущие к цели?

Кто эти мальчики-птички

на кулаках и на злых кроссовках?

Где они нынче,

в каких полках, в каких лесополках.

9.

Заебала война – говорю,

и мне вторят улыбчивые мужчины

похожие на уставших небесных лис.

Не могу им сказать, что хочу – они не поймут.

А я бы сказал:

мои милые, мне так жаль —

вас тягает за мокрые бороды полевая тварь,

вас уносит в бездомную оторопь ледяная тьма,

и как бы мне ваши глаза живые сберечь

от кривого клюва —

какой на них плед накинуть, какой РЭБ.

Поэт – всюду выродок.

Лучше бы читал рэп.

10.

Дни осквернённые.

Ночи вопят, неистовят.

Крысы бегут из трюмов больного мозга.

Атеисты дерутся в очереди на исповедь.

Мир воюет за мир, картина рисует Босха.

Это бит неврастеников,

это марш по наушникам и глазницам.

Справедливости нет,

но есть капиталы и батальоны.

Прекратите истерику, вашу мать,

поручик Голицын.

Прекратите истерику и раздайте патроны.

Заебала война – говорю,

и мне вторит, сияя, звезда на груди Героя.

Заебала война – говорю,

и мне труп беглеца-утопленника из Тисы

молча кивает.

Мы славные малые, где ни плюнем —

везде История.

Слово больше меня – и слово меня раздавит.

11.

Я уверен, что смог бы множество лет прожить

не выходя за пределы крошечной комнатки два на два

при наличии в ней параши и интернета.

Ветераном крипты, думскролинга и порнухи.

На, попробуй теперь напугать меня уголовкой.

Я царя поминаю всуе и умываю руки,

разливающейся внутри Ладогой или Волгой.

Ходит-бродит по тусклому полюшку

брат-солдат с сигой.

Да летает над полем го́лубчик

аккурат сизый.

Ты попробуй-ка русское солнышко

закидать зигой,

да попробуй до русского божечки

докричать снизу.

12.

Доберусь и до небосвода —

перебежав поле, пережевав горе.

Русскому не свобода нужна,

а воля. Это – другое.

13.

Внутри мужчины – воин и монах.

Забыть наутро гарь, остаться quiet.

Внутри мужчины – голенький монарх

стыдливо хуй руками прикрывает.

Внутри мужчины – сотни, дурачки,

понятия и бабки, кто тут первый.

Внутри мужчины – солнце и кишки

на флагах и гербах святых империй.

14.

Мама, ваш сын прекрасно болен.

У него тридцать семь и два.

Пожалуйста, посидите возле кровати

старенькой птичкой.

Мама, у вашего сына по ощущениям голова

сегодня гораздо больше обычного.

Мама, у вашего сына список заслуг длинный

и список потерь длинный —

дальше голосу только хмыриться, роговеть коже.

Мама, прошу, принесите чаю с малиной:

он его в детстве терпеть не мог,

а теперь – может.

15.

Мужчина и полевой шёлк

(касается гимнастёрки).

Мужчина и болевой шок

(закатывает глазёнки).

Мужчина и годовой шов

(из офиса и вопроса).

Мужчина и пылевой мешок

(от робота-пылесоса).

16.

Дайте мне денег, и я куплю

ваши злые сваровские слёзы,

ваши тонкие воровские образы,

ваши звонкие,

ваши скомканные, запуганные слова.

Дайте мне денег,

и я куплю это на раз-два.

Раз на раз может выпрыгнем —

вон из кожи, в чудо пожарищ.

Чё ты мне, сука, тыкаешь,

чё ты можешь, хули базаришь.

17.

Мой приёмный отец научил меня бить в лицо

неожиданно, чтобы тот, второй, не видел удара.

Для начала показываешь ему левую руку,

будто даёшь конфетку,

и спрашиваешь:Ну, что же я тебе сделал?

и в момент, когда тот второй

глядит на левую руку,

ища там гипотетическую конфетку,

уёбываешь ему правеньким кулаком по щам

в район подбородка —

и падающего подталкиваешь по Ницше.

Как-то раз мы с моим приёмным отцом,

сидели в квартире, в страшный, гнеблый ноябрь.

Он сказал мне:

Я думаю, если ты скажешь мне,

что ты меня никогда-никогда не любил,

а просто терпел – я лягу здесь и умру.

На самом деле вместо «умру»

он сказал некрасивое слово «сдохну».

Но я заменяю его на «умру» по той же причине,

по которой я заменяю грязное слово «отчим»,

на слово «приёмный отец»

(что значит не просто отец, а отец, которого принял).

18.

Ну, ладно вам, ладно.

Враги не пришли на фан-встречу.

Никто никому ебало не бил, не портил анфас.

Я всего лишь мужчина

на пять-через-два, мужчина на час.

Потерпи, моя милая,

через годик нам будет легче.

И действительно – будет легче.

Станем богаче.

Посмотри, моя милая, зайчики топают по лыжне.

Мужская трагедия – это квартира, авто и дача,

а всё остальное – не.

19.

Мужская трагедия – это все бывшие геноциды,

мокрощёлки и пёзды, и непрорыганные слова.

Мужская трагедия – это невымученные атлантиды,

далёкие звёзды и неоткрытые острова.

Мужская трагедия – это конечность, пузо и старость.

Смотрю на тебя – и не хочется ничего.

Смотрю на себя – и ничего во мне не осталось,

кроме него, похожего на него.

20.

Однако,

кладя руки на́-сердце,

по́-христу, похуям и впро́лежь,

остывший, как за́лежь

и проданный по рублю,

оказавшись перед Господом,

что ты у него спросишь?

– Ты меня уважаешь?

– Нет, я тебя люблю.

(2024, Петербург – Москва – Воронеж)