№ 1: в Москве Пушкин, вдруг столкнувшись в книжной лавке с Николаем Раевским-младшим, провел с ним вечер у Нащокина (а на отвальной пировали аж со стерлядями).

№ 2: в Нижнем Новгороде поэт неожиданно встретился на обеде у губернатора Михаила Бутурлина со старым знакомым по «Зеленой лампе», Александром Улыбашевым.

№ 3: в Казани Александр Сергеевич случайно оказался в одно время в одной гостинице Дворянского собрания с Евгением Абрамовичем (Боратынским), ехавшим в Каймары.

В Казани в сентябре 1833 года вполне могла произойти еще одна встреча двух гениев – русского языка и высшей математики, Пушкина и Лобачевского[85]. Но каждый торопился по своим делам – так и не свиделись.

И все это время по дороге поэт записывает в свою записную книжку царского историографа воспоминания местных жителей о Пугачевском восстании, которое было 60 лет назад. Люди еще помнили Пугачева и подробно рассказывали – кого Емельян повесил, кого высек и кто из офицеров бросил войско и сбежал.

Помним ли мы сегодня, что у нас было 60 лет назад?

В Симбирске Пушкин останавливается у губернатора Загряжского[86]. В Оренбурге – на даче у военного губернатора Василия Перовского.

Владимир Даль, работавший у оренбургского градоначальника, водит поэта по пугачевским местам в округе (познакомились они год назад, когда Даль без рекомендаций зашел на квартиру купца Жадимеровского и подарил Пушкину свою книгу «Русские сказки. Пяток первый», изъятую из продажи). А губернатор Перовский тем временем с интересом читает письмо от своего нижегородского коллеги Бутурлина, который предупреждает, что Пушкин только делает вид, что собирает информацию о Пугачеве, а на самом деле – приехал с ревизией и высматривает неисправности[87].

Н.Д. Прохоров. Пушкин и Даль в Оренбурге

Проехав далее по казацким местам через Уральск, Пушкин заезжает в Языково, где его встречали в полном составе все три брата Языковы, и, наконец, первого октября успевает приехать в Болдино – чтобы броситься в свою вторую Болдинскую осень, скорее написав на белом листе бумаги:

Александр встречается с Ольгой Калашниковой – черноокой крестьянкой, с которой у поэта была романтическая связь во время Михайловской ссылки (ребенок – результат романтических вечеров в Михайловском – прожил всего два с половиной месяца на этом странном свете). Судя по всему, Пушкин дает Ольге, по ее очередной просьбе, некоторую сумму денег, поскольку через два месяца после его отъезда она покупает дом в Лукоянове и, удачно выйдя замуж, становится как бы дворянкой (в те дни поэт заканчивает сказку о рыбаке, рыбке и требовательной старухе, выпросившей себе модный дом с высокими потолками и столбовое дворянство).

«Медный всадник». 1923

В Болдино 1833 года у Пушкина уже не такое фантастическое вдохновение, как три года назад, но при этом кроме «Осени» он оформляет историю пугачевского бунта, сочиняет сказку о мертвой царевне, скорее всего – заканчивает «Пиковую даму» и приступает к «Медному всаднику».

«Перед ним стоит штоф славнейшей настойки. Он хлоп стакан, рифма не идет, хлоп другой, рифма пошла, но медленно, он хлоп третий, и только успевай теперь записывать!» (Пушкин передает в письме супруге рассказы местных крестьян о том, как у барина выходят рифмы)

В день лицейской годовщины, 19 октября, Александр начинает свою бессмертную «Осень» (ненапечатанную при жизни) – пишет пять первых строф. А на черновике стихотворения рисует среди прочего – барышню с надутой грудью, копье и шпагу. Октябрь 1833 года – это второе пушкинское признание в хандре (обычно люди признаются в любви, но Пушкин – необычен), на этот раз – в письме Наталье Николаевне.

К концу болдинского октября поэт заканчивает поэму «Анджело», и на черновиках дама оказывается уже спиной к зрителю, а на коленях перед ней – рыцарь со шпагой (шпага и дама кочуют из рисунка в рисунок).

А.С. Пушкин. «Путешествие в Арзрум». Черновой автограф предисловия

В свободное от творческой активности время Пушкин отращивает бороду (в первую Болдинскую осень поэт также практиковал бородатость), и когда в середине ноября он окажется в Москве, у Нащокина, то никому не будет показываться, чтоб не пугать жителей Первопрестольной своим разбойничьим видом (бородатый Пушкин–1833 мог впечатлять не хуже, чем и лысый Пушкин–1819, – агенты III отделения пугали бы Бенкендорфа сообщениями – Александр Христофорыч! В Москве Дубровский! Надо стягивать силы!..). А всего-то бородой Александр Сергеевич хотел удивить домашних, – так что скорее, скорее в столицу!