Подглядывания
Чацкий уже было собрался уезжать, но, по совету автора, решил на ход ноги побыть сторонним наблюдателем, спрятавшись за колонну (благо колонны в доме Фамусова широкие). Подглядывали и подслушивали тогда не только агенты III отделения, но и многие персонажи литературных произведений – «Герой нашего времени», к примеру, – лидер по подглядываниям: и Максим Максимович, и доктор Вернер, и сам Печорин добывают информацию именно этим – самым быстрым – способом.
Н. Кузьмин. Чацкий
А вот у Пушкина никто не подглядывает. Муж-генерал просто входит, звеня шпорами (генералы за колоннами не прячутся), и направляется к Онегину с вопросами.
Александр Андреевич Чацкий (испытание близорукостью)
Чацкий смотрит на Софью глазами влюбленного и видит ее не такой, какая она есть, а подретушированной своим горящим сердцем и пылким чувством. Таким образом, в комедии участвуют две Софьи – одна малопривлекательная, влюбленная в пустопорожнего Молчалина, и вторая – чудесная, нарисованная воспаленным воображением Чацкого. За 150 лет до этого в пьесе Мольера «Мизантроп» точно так же в тексте появлялись две Селимены – одна беспринципная и ужасная, видимая читателем, другая – прекрасная и притягательная, видимая Альцестом…
«Все, что мы слышим, – это мнение, а не факт. Все, что мы видим, – это точка зрения, а не истина» (Марк Аврелий)
И процесс просветления у Чацкого и Альцеста схожий. Альцест сбрасывает цепи влюбленности (как тягостную ношу). Чацкий – пелену мечтаний. И убегает, в отличие от безымянной жены Лота, не оглядываясь на дом Фамусова.
Неизвестный художник. Софья и Молчалин
Хороший день для героя: Чацкий как будто побывал в горячей точке боевых действий – прошел испытание огнем, возмужал и закалился.
Его вполне могут ждать великие дела.
Евгений Онегин
По ходу вежливого отказа в саду Онегин предсказывает: «Не обновлю души моей», – искренне полагая, что никакого пробуждения его душе в этой жизни уже не светит, и… опять ошибается. Душа его не иссохла и благополучно подорвалась на мине, подложенной автором на московском балу, когда Евгений увидел радикально изменившуюся Татьяну в малиновом берете.
Онегин стал уязвимым (это первая перезагрузка). Не было у него практики поведения с оттаявшей, зашевелившейся тяжелораненой душой – душа раньше была не востребована.
Пушкин, с одной стороны, спасает своего героя и приятеля, но инструкцию – что же делать с такой душой – не выдает. Как ее лечить? Чем кормить? Где выгуливать?..
Происходит замена героя: на страницы выходит Онегин-2. Вместо гордого независимого орла по роману слоняется теперь какой-то растерявшийся персонаж – сбившийся с привычной дороги, с пробитой цельнометаллической оболочкой, живущий странной, безумной новой жизнью.
В таком состоянии Онегин вполне мог сделаться поэтом, но Пушкин не разрешил – зачем ему конкуренты? Достаточно Боратынского. Тем не менее своего нового героя он называет уже по-весеннему мягко – неисправленный чудак.
Сцена объяснения Татьяны с припавшим к ее ногам Онегиным хорошо перекликается с ответом хромой Марьи Тимофеевны Лебядкиной красавцу Николаю Ставрогину, предлагавшему увезти ее в швейцарский домик в горах. Подмена, обман! – возмущается в ответ Марья Тимофеевна…
– …не может того быть, чтобы сокол филином стал… мой – ясный сокол и князь… а ты – сыч и купчишка!.. Прочь, самозванец!
Л.Я. Тимошенко. Евгений Онегин
Так и Онегин в глазах повзрослевшей Татьяны предстает вместо сурового и благородного странника – ничтожным рабом своего мелкого чувства. Сычом и филином.
Вот оно, удивительное несоответствие нашей глупой жизни (Лермонтов уже готовится посмотреть с холодным вниманием вокруг): был холодным, суровым и бездушным – тебя любили. Стал душевным, теплым и коленопреклоненным – тебя прогнали.
Это точка катарсиса Евгения. Вторая перезагрузка.
Григорий Александрович Печорин
«…долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие – исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк…»
По уровню беспомощности плачущий Печорин догнал Онегина, стоящего на коленях. День у Григория Александровича явно не задался: не успел убить на дуэли Грушницкого, как навеки потерял Веру…
«…ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал…»
И признался: «Плакать здорово». В конце концов это означает, что не все еще потеряно.
В.А. Серов. «Герой нашего времени». «Я стоял против нее, мы долго молчали…»
Лермонтов приводит удивительный пример перезагрузки сознания – через плач. Плакал навзрыд самый крепкий, мужественный и непробиваемый персонаж русской литературы – Григорий Александрович Печорин.
И верится, и плачется,
И так легко, легко…